Глава 31

В первый день нового месяца я встала пораньше и приняла душ. Майя с Ником забежали попрощаться, а девушка еще и расплакалась, уже в который раз обвиняя меня в слабости. Ну что же со мной такого сделали, что я еще немного не потерпела? Я покачала головой, оставив вопрос без ответа. То, что Майя и Ник протянут на пятом уровне дольше меня, вряд ли кто-то предполагал.

Той держал меня за руку, когда мы шли в приемную лабораторию. Он вообще ни слова не сказал. Однако перед дверью мы остановились и посмотрели друг на друга, дальше ему идти было нельзя.

– Тебя сотрут сегодня? – задала я вопрос, который на самом деле не имел никакого значения.

– Да, как только мистер Кинред освободится… То есть сразу после тебя.

Я не выдержала и хлюпнула носом, отвела взгляд.

– Интересно, почему такая последовательность?

– Не знаю, Ината. Потому что вторым быть труднее?

– Тебе сейчас трудно, Той?

Несколько секунд тишины:

– Я теряю друга, Ината. Целых несколько часов я буду совершенно один, зная, каково не быть одному.

– Тогда прости за то, что слабой из нас двух выбрали меня.

Я импульсивно обняла его и вошла в лабораторию. Сама легла на кушетку и, не обращая внимания на лаборанта, который пристегивал меня ремнями, обратилась к директору:

– Ты избегал меня, Даррен.

Он настраивал оборудование, внимательно сверяясь с каким-то табло. Вопрос проигнорировал. Я посмотрела в потолок и продолжила:

– Ты тоже слабый. Просто не в тех вопросах, в которых другие люди.

Кинред подошел ко мне и удивил неожиданной улыбкой:

– Разболталась. На этом месте люди часто пытаются высказать всё, что наболело. Каких проклятий я только здесь не слышал.

– Не дождешься, – я тоже улыбнулась, хотя до сих пор казалось, что это невозможно.

– Жаль, – он наклонился, присоединяя к моим вискам электроды. – Тогда о процедуре. Будет очень больно, но эту боль ты тоже не вспомнишь, потому она не имеет значения. Ты очнешься на первом уровне, отлежишься несколько часов, там же тебе выдадут личные вещи и документы. Закуси вот это, – он подставил ко рту какую-то палку из резины. – На всякий случай. Мои медики привели тебя полностью в исходное состояние, будет обидно, если ты сломаешь себе зубы.

– О, действительно. Без зубов в мегаполисе не прожить.

Кинред выпрямился, так и не всунув мне штуковину в рот, и обратился к помощнику:

– Ройден, выйди. Дальше я сам.

– Да, сэр.

Когда дверь за лаборантом закрылась, Кинред сел на кушетку. Долго смотрел в пол, а потом вскинул голову и посмотрел на меня.

– Ладно, признаю, я буду скучать, Ината.

– Я это знаю.

– Тогда зачем я это говорил? – он слабо улыбнулся.

– Должно быть, потому что некоторые слова нужно произнести вслух, чтобы их признать. Знаешь, если ты после общения со мной стал хоть на полпроцента человечнее, то я не зря провела здесь время. Однако прямо сейчас мне жаль, что я ухожу так рано. Я будто бы могла о тебе что-то понять, но так и не успела. Ладно, я тоже признаю: я не должна была уходить, нужно было остаться и капать тебе на мозги, чтобы ты оставил со мной и Тоя, пока я здесь. А через пять лет все могло измениться. Даже ты.

Он рассмеялся, но в карих глазах чернела непонятная пустота. Мне не понравился этот смех, с каждой секундой мне становилось все страшнее. Но я продолжала говорить и вынуждала себя улыбаться:

– Зря смеешься, Даррен Кинред. Я твое слабое место, за пять лет даже до тебя бы это дошло. Ну, а теперь ты разве что можешь меня поцеловать на прощание.

– О, я определенно собирался тебя поцеловать, но сейчас передумал. Пропало желание. Ты стала такой самовлюбленной, девочка с восьмого социального ранга. Вот уж не знал, что ты так сильно изменишься, Ината Нист.

Мужчина снова встал, склонился к оборудованию. Волнение нахлынуло как цунами, перекрыло горло, сдавило легкие. Я дернулась, безуспешно попыталась сесть – ремни сдержали, а затем закричала:

– Не удаляй всё! Не стирай начисто, Даррен. Я хочу хоть что-нибудь помнить!

– Нельзя, Ината, – он нахмурился. – Это не те инструкции, которые могу нарушить даже я.

– Даррен, я прошу… Я хочу это помнить!

– Нет.

Он вставил мне между зубов приспособление, наклонился к оборудованию и глянул в последний раз на меня:

– Я действительно буду скучать, Ината.

Боль была настолько страшной, что мне хватило ее на две секунды до полной потери сознания.

* * *

– Девушка! Девушка! Как себя чувствуете?

Меня назойливо доставали, пока не достали из самой глубокой трясины. Вынырнув, я вспомнила лишь черноту без единого просвета. Голова болела, но очень недолго – к сгибу локтя прижали конус шприц-ручки для укола, после чего в голове, да и во всем теле начала появляться легкость. Однако глаза я открыла с большим трудом, будто бы спала столетиями, за время которых веки слиплись, а мышцы забыли, как вообще это делается.

– Хорошо, – показалось, что это не мой голос. Слишком хриплый, почти мужской, потому я повторила снова, уже звонче: – Хорошо. Что случилось?

– Хорошо, – зачем-то тон-в-тон повторили за мной. – Имя, фамилия.

– Ината Нист.

– Хорошо.

Я никак не могла сообразить, где нахожусь. Приходилось ответить на пару десятков вопросов, один глупее другого: от социального ранга моего отца до девичьей фамилии матери и сколько пальцев мне показывают. И после каждого ответа звучало неизменное «хорошо».

Постепенно я расслабилась и начала осматриваться: медицинская палата с белыми кушетками, свободными, за исключением моей. Три врача в спецодежде, один из которых постоянно задавал вопросы, другой не отрывал взгляда от монитора с непонятными графиками, а третья, женщина лет тридцати, бесконечно тыкала в меня иглами – то делала обезболивающий укол, то брала кровь, то проверяла рефлексы.

Первым пришедшим на ум объяснением стала авария. Например, я попала в какую-то страшную катастрофу, и теперь меня реанимируют. Но этой мысли я даже испугаться не успела, когда посыпались новые вопросы: могу ли расписаться за личные вещи и какого числа я поступила в ЦНИ.

Точно! Все так быстро и основательно встало на свои места – будто со всего размаха ударило по затылку пониманием. Я вздрогнула и, похолодев от непонятного волнения, ответила. Вскоре меня оставили в покое совсем, предварительно сообщив, что никаких отклонений не обнаружено, и я могу покинуть отсек сразу, как только почувствую себя готовой.

Я вскочила с кушетки после их ухода. Спешно натянула знакомый комбинезон, в котором обычно бегала по мегаполису, подошла к зеркалу. Ненормально бледная, но это легко объяснимо моим состоянием, волосы – я взяла прядь в руку и подняла, тщательно разглядывая – если не ошибаюсь, не отросли даже на сантиметр. Сотрудник ведь только что сказал, какое сегодня число, но я от волнения прослушала. Сердце билось часто и отдавалось звоном в ушах. Я отчетливо вспомнила, как подписывала бланк заявления о поступлении на третий уровень, вспомнила женщину-регистратора с морщинками вокруг рта, как я повернулась к стеклянной двери и… сразу после провала я очнулась уже здесь.

Я была в ЦНИ…

Нет, не так. Я была в ЦНИ! С ума сойти! Я уже была там и вышла, и вот она я – вышедшая из ЦНИ, самая настоящая, с двумя руками и ногами! Таких, как я, иногда показывают в телешоу, и каждый на них смотрит с завистью и страхом, потому что мало кто отваживается переступить через тот же порог, испытывая ужас на животном уровне. И вот она я, теперь одна из тех, кто был в ЦНИ! Немного бледная, но это как раз не странно. Во всем остальном я не чувствовала никаких изменений. И точно так же, как еще пять минут назад волновалась, сейчас впадала в бурную, неистовую радость. Схватила свои бумаги, дрожащим пальцем повела вниз, пока не наткнулась на цифры банковских переводов. Подскочила на месте, не в силах больше держать восторг – он горел изнутри, клокотал в горле и не давал ни единого шанса спокойно стоять или сидеть. Или я провела в ЦНИ сотню лет, или все-таки нашла способ перейти с третьего уровня выше. Отыскала и дату, после чего вообще заревела от счастья. Какая удача, что в медотсеке я была в одиночестве – удалось пережить все известные человечеству эмоции, ни в одной себе не отказывая! Я с лихвой заработала на лечение отца. И нет ровным счетом ни единого последствия!

В кармане у меня обнаружилась мелочь и проездной на метро. Но до дома добираться почти полтора часа, я не могла выдержать столько времени.

– Извините, – я вышла в коридор и обратилась к девушке в форме. – Отсюда можно позвонить?

Она молча и без тени улыбки указала на висящий на стене коммутатор и отошла в конец коридора. Я никак не могла обуздать эмоции, руки дрожали, и пальцы не сразу попадали в нужные клавиши. Переносного аудиослайдера у отца нет – вещь для нас дорогая, и необходимости такой не было: работа, дом и соседи – вот и весь его мир, умещающийся в рамках одного квартала. Потому я набрала номер домашнего коммутатора, подпрыгивая на каждом сигнале вызова. На третьем сигнале я подпрыгивать перестала, а на пятом сердце стало до боли сжиматься – он не принял вызов. Разумеется, отца просто нет дома, хотя… хотя мне отчего-то казалось, что он обязательно окажется дома в момент моего возвращения, а теперь в голову полезло, что за это время, да еще и с условно-излечимым заболеванием могло произойти что угодно. Чтобы на фоне эмоциональной взвинченности мне не перелететь из эйфории в панику, я отключила вызов и набрала номер соседки.

– Тётя Мэйси? Это Ината.

Пауза, а затем оглушающий визг:

– Да быть не могёт! Инатка? Ты ли?

– Я, – я уже начала улыбаться, снова взвинчивая уровень эмоций до абсолютного восторга.

– Хаиль! – она также громко голосила и мужу. – Ината звонит, представь себе! Откеда же я знаю, откеда! Инат, ты где?

Пришлось вкратце рассказать о своих прекрасных делах, чтобы добиться от нее адекватности и ответа на вопрос, почему отец не принимает вызов в нашей квартирке.

– Так в стационаре, наверное, – тетя Мэйси немного успокоилась. – Приезжает пару раз в неделю, да обратно то в больницу, то на работу.

– Приезжает? – я пыталась угомонить никак не успокаивающееся нутро, все еще бросающееся по порядку в разные эмоции. – Он уже вышел на работу?

– Машину же себе купил, чтобы по городу мотаться! Денег-то теперь у вас… Ох, еще и здороваться перестанете, так зазнаетесь! – она расхохоталась, подчеркивая шутку. – Да чего ты там ждешь, Ината? Езжай уже домой, к нам заскочишь – всё и расскажу, и тебя послушаю!

Больше старая и добродушная сплетница хотела, конечно, послушать, а рассказывать мне ровным счетом нечего. Я же сорвалась с места и буквально вылетела из небоскреба, но остановилась и вдохнула полной грудью, лишь когда оказалась за границами пропускной арки.

Накопилось достаточно эмоций, чтобы они несли меня над поверхностью земли. Отец раньше таксистом на арендованной машине работал, но дело это не слишком выгодное – с разгулом преступности в мегаполисе машину могут отобрать или угнать, и тогда вовек не рассчитаешься. А теперь вот же – свою купил. На работу уже вышел. Хоть мысль о заводе меня не радовала, но это говорило о том, что его самочувствие стало куда лучше. И как он был против моего ухода в ЦНИ, и как был обессилен в тот день – до двери проводить не смог. А прошло всего ничего, но жизнь его в корне изменилась. Не его жизнь – наша. Зная отца, предполагаю, что он побоялся тратить слишком много, чтобы и мне на образование хватило. Но все равно же не хватит. Купим мы с папой теперь забегаловку, или еще чем-то займемся, но на заводе он больше работать не будет. Такой ему ультиматум и поставлю: я что же, зря в ЦНИ страдала и мучилась, чтобы он снова пошел свое здоровье гробить? И ничего страшного, что я понятия не имею, мучилась ли там вообще. Я бежала по улице, смеясь и щурясь от мелькающих огней с автострады, прикидывала в уме, каким образом мы сможем вложить остаток денег так, чтобы отцу больше не пришлось работать на заводе. И всё, буквально всё казалось осуществимым.

К соседке спешить не хотелось, я осмотрела темные окна нашей квартиры и решила немного прогуляться по забетонированному проулку, чтобы потянуть время. Первоначальная радость улеглась, теперь я чувствовала себя странно. Толстая Мэйси обязательно примется обнимать, а потом и передаст меня в объятия Хаилю, всегда пахнущему луком, – соседи знают меня с рождения, хотя в нашем доме вообще все друг друга знают. Ничего странного, что даже вечно всем недовольный Хаиль растрогается, ведь он не видел меня несколько месяцев. Разница в том, что я-то с ними здоровалась только вчера, я не успела соскучиться ни по ним, ни по пылающим от жара бетонным стенам, ни даже по отцу. Конечно, я хотела его поскорее увидеть и оценить результаты терапии, но я будто за секунду перенеслась во времени, а для него – для них всех – это иначе. Вряд ли я стану плакать и висеть на их шеях с тем умилением, которое от меня ожидается.

Я отошла с проездной части, чтобы не перегораживать путь машинам. Одна из них, металлически серая, сразу приковала мой взгляд своей неуместностью на фоне окружающего пейзажа. Она аккуратно припарковалась возле нашей лестницы, и когда оттуда вышел водитель с папкой для документов в руках, неповоротливо и кряхтя оправил одежду, я не поверила своим глазам. Отец заметно поздоровел, изменился цвет лица, исчезла болезненная худоба, но этого я и ожидала, потому поразилась другому: его одежде, которая выглядела новой, даже извечная шляпа была заменена на почти такую же… да вовсе не такую. Есть в дорогих вещах что-то неуловимое, что их сильно отличает от дешевых аналогов. Одет он был не в привычный комбинезон, а самые настоящие брюки и светлую рубаху, чего, наверное, не надевал со времен свадьбы. Я уж молчу о том, что авто было вовсе не старой подержанной машинюшкой, как я почему-то сразу предположила. Да этот автомобиль выглядел в нашем квартале как инородное пятно из другого мира! Не удивлюсь, если в таком и бортовой компьютер установлен. Всё в образе отца было непривычным, кроме его походки – только она и подтвердила, что я не обозналась.

Разумеется, мне не было жаль денег на отца, в изумление привело другое: пять минут назад я бы руку дала на отсечение, что он ни копейки из заработанных мною денег не потратит на прихоти. Да мне даже пришлось брать с него клятву, что он не станет экономить на лечении! И шляпа, и рубаха эти ему невероятно шли, омолодили его лет на десять, но я никак не могла понять причин таких изменений.

От удивления я присвистнула:

– Ничего себе, мистер! Да вы завидный жених!

Папа обернулся. Увидел меня и замер. Уронил папку на бетон, но будто бы этого и не заметил. Открыл рот и ничего не сказал, так и стоял, пока его подбородок не начал дрожать. Так поразивший меня лоск вмиг пропал, как будто и не было. И лишь когда я сама побежала к нему, он неловко, как-то совсем по-детски раскинул руки и, покачнувшись, сделал шаг ко мне, повторяя какой-то звук, будто хотел назвать мое имя, но никак не получалось произнести его полностью.

Я ошибалась, когда думала, что плакать не стану.