Глава 14

Иногда кажется, что шкаф — самый честный предмет во всей квартире. Стоит только распахнуть его дверцы, как он мгновенно выдает все сомнения своей хозяйки, безжалостно высвечивая каждую нерешительную мысль.

Итак… Платье.

Нет — это слишком нарядное, будто я собираюсь не на ужин, а на светский прием. Черное? Словно отправляюсь подписывать контракт с дьяволом, а не встречаться с человеком, который пока существует лишь в переписке. Бежевое — слишком правильное, слишком примерное, слишком скучное, чтобы пробудить хоть каплю интереса.

Синее... Пальцы задерживаются на мягкой ткани, и внутри разливается интимное тепло. Да! Вот оно. Без вызывающей откровенности, но достаточно женственное, чтобы самой себе понравиться в отражении, когда зеркало бесстрастно возвращает мой взгляд.

— Господи, Злата... — усмехаюсь собственному отражению, и в голосе звучит самоирония, которая всегда появляется в самые нелепые моменты. — Ты идешь ужинать с человеком, которого даже не видела. Обалдеть можно.

Зеркало, разумеется, возражать не собирается — лишь отражает, как тщательно я выбираю серьги, потом духи, потом браслет, потом снова серьги, потом снова духи, будто от правильного сочетания этих мелочей зависит ровно половина Вселенной. Кажется, если я еще раз сменю помаду, эта же Вселенная выдаст мне медаль за выдающуюся нерешительность и способность превращать простые сборы в длительный ритуал.

Нервное волнение разливается внутри, подобно летней грозе, которая только начинает собираться над горизонтом. Оно будоражит, заставляя кровь течь быстрее, а сердце — стучать громче обычного, выбивая дробь где-то в горле. Еще год назад казалось, что эта часть жизни навсегда останется где-то позади — не только свидания, но и желание нравиться, ожидание прикосновения, мысль о том, что кто-то может оказаться совсем рядом, вплотную. Во мне…

Сейчас же фантазия, почувствовав долгожданную свободу, принимается рисовать собственные картины — не лица, не слова, лишь ощущение чужого присутствия, как будто сильный ветер неожиданно касается кожи перед дождем, заставляя вздрогнуть еще до первой капли. Воображение услужливо дорисовывает уединенный уголок кафе, огороженный от посторонних взглядов, приглушенный свет, уверенные шаги мужчины, которого я никогда не видела... и сердце тут же принимается спорить с рассудком, отчаянно пытающимся напомнить, что всему есть предел.

Ладонь машинально касается щеки, и под пальцами чувствуется предательское тепло.

Я совсем уже...

Щеки вспыхивают, выдавая меня с головой, и я с некоторой долей горечи отмечаю, что даже в собственной квартире не могу сохранить хотя бы видимость спокойствия.

Я даже не знаю, он приедет или нет. Я даже уже не понимаю, чего хочу больше: почувствовать его прикосновение или провести еще один вечер за перепиской. Должно быть, я буду сидеть одна среди незнакомых людей, украдкой поглядывая на вход всякий раз, когда дверь откроется, и каждый раз чувствуя легкое разочарование, когда на пороге окажется кто-то другой. И все равно фантазия, будто морская волна, раз за разом возвращается к одному и тому же берегу… и совсем не к поцелуям. У меня год не было секса, а теперь рядом появился мужчина, рядом с которым снова хочется быть женщиной. От этой мысли становится одновременно неловко и удивительно сладко и томно, а внутри зажглась маленькая, но согревающая свеча.

Такси приезжает вовремя, будто сама судьба решила не добавлять лишних препятствий. Город за окном привычно куда-то спешит, начинает мерцать огнями витрин и фар, а внутри машины время течет иначе, растягивая каждую секунду в тягучую карамель. Фонари сменяют светофоры, витрины — перекрестки, а ладонь то и дело возвращается к телефону. Нет, не потому что жду сообщения — хотя кого я пытаюсь обмануть? Конечно жду. Пальцы машинально проверяют прическу, потом серьги, потом снова прическу, словно это может повлиять на ход событий.

Водитель ловит мой взгляд в зеркале, и на его лице появляется понимающая улыбка.

— На важную встречу?

Я невольно смеюсь — легко, искренне, удивляясь собственной откровенности.

— Пока сама не понимаю.

Мужчина кивает, и в его голосе неожиданно звучит житейская мудрость, которая появляется у людей, каждый день видящих чужие судьбы.

— Значит, точно важная.

Кафе встречает ароматом свежей выпечки и приглушенным гулом разговоров — теплым, уютным, почти домашним. Подойдя к стойке администратора, называю свое имя, и внутри снова просыпается щекочущее волнение.

— Добрый вечер. На Злату... кхе-кхе… столик должен быть забронирован.

Девушка за стойкой быстро просматривает список и неожиданно улыбается — той самой таинственной улыбкой, которая обещает нечто большее, чем просто ужин.

— Конечно. Пройдемся.

— Да, хорошо, — голос мой звучит чуть хрипловато от внезапно нахлынувшего удивления.

По коже пробегают мурашки. Следуя за администратором, я невольно оглядываюсь на общий зал, и в голове проносится мысль: а что, если я ошиблась? Что, если все совсем не так, как я себе придумала? А если это правда Кирилл? Пока не могу воспринимать его… серьезно. Но сердце подсказывает: это не он.

— Простите... разве мне не в зал? — уточняю, когда мы сворачиваем по узкому коридору.

— Нет. Для вас оформлен индивидуальный заказ, — она открывает неприметную дверь, ведущую в совершенно иное пространство. — В VIP-зоне.

Брови сами собой ползут вверх, и внутри разливается смесь удивления и любопытства.

— Индивидуальный?

— Именно так.

Следующая дверь оказывается тяжелее предыдущей — массивная, деревянная, с едва заметной резьбой, которую сложно разглядеть в золотистом полумраке коридора. Стоит ей приоткрыться, как пространство за ней кажется почти полностью поглощенным темнотой — густой и бархатной. Лишь узкая полоска света из коридора успевает скользнуть внутрь, выхватывая из мрака идеально сервированный стол: белоснежная скатерть, высокие бокалы, изящные приборы. Свечей нет. Только темнота. Сервировка на двоих!!!

— Простите... — непонимающе перевожу взгляд на администратора, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие. — Здесь... света нет?

— Сегодня для вас ужин в темноте.

Кажется, именно в этот момент мозг окончательно перестает поспевать за событиями, зависая где-то между удивлением и восхищением.

— В... темноте?

— Именно, — она произносит это так спокойно, словно речь идет о самом обычном заказе. — Если понадобится помощь, достаточно сказать вслух.

Я усаживаюсь за стол и дверь закрывается. Полоска света исчезает, и на несколько секунд я остаюсь стоять неподвижно, пытаясь привыкнуть к этой новой, незнакомой реальности. Телефон почти мгновенно оказывается в руках — единственный островок света в этом море тьмы.

Я: «Кажется, меня привели в совершенно темную комнату».

Ответ приходит быстро, и под напором мужской твердости мое внутреннее волнение растворяется.

Незнакомец: «Все правильно».

Я: «Ты серьезно?»

Незнакомец: «Как никогда».

Невольная улыбка касается губ, и напряжение понемногу начинает отпускать.

Я: «Это... необычно».

Незнакомец: «Волнительно?»

Вопрос заставляет задуматься. Пальцы печатают честный ответ, без попытки казаться смелее, чем я есть на самом деле.

Я: «Немного».

Незнакомец: «Любопытно?»

На этот раз ответ рождается без раздумий, почти мгновенно:

Я: «Очень».

Бархатная темнота поглощает. Мягкое сияние экрана ложится на белую скатерть, на тонкий край бокала, на мои собственные ладони. Кажется, что весь мир остался за дверью, будто мы действительно только вдвоем, пусть пока лишь через экран.

Незнакомец: «Спасибо, что пришла. Я очень ждал».

От этих слов становится неожиданно спокойно — настолько, что телефон уже не сжимается в ладонях как спасательный круг, а просто остается рядом, как напоминание о чьем-то присутствии.

Мне приносят блюда, но я к ним не притрагиваюсь.

Проходит несколько минут — или вечность, в этой темноте время потеряло всякий смысл. И вдруг приходит новое сообщение.

Незнакомец: «У меня есть одна просьба».

Я: «Какая?»

Незнакомец: «Позволь завязать тебе глаза?»

Сердце пропускает удар, и воздух в легких застывает ледяной глыбой.

Я: «Зачем?»

Ответа нет — вместо привычного сообщения всплывает значок голосового. На секунду даже дыхание останавливается. Он же никогда не присылал голос, если только это не исключительный случай. Палец нажимает на воспроизведение, и из динамика раздается размеренное, едва слышное дыхание — такое близкое, будто он стоит рядом. Потом — низкий, спокойный мужской голос:

Незнакомец: «Если не захочешь... ничего страшного. Понятно, что пока тебе сложно мне довериться. Мне важно только, чтобы тебе было спокойно».

Запись обрывается, а я прислушиваюсь к звуку собственного сердца. Никакого давления. Никаких уговоров. Только честность, которая обезоруживает сильнее любых красивых слов.

Я невесомо касаюсь экрана.

Я: «Ты придешь сегодня?»

Незнакомец: «Нет».

Я: «Завязывай», — отправляю, стараясь скрыть разочарование, хотя внутри все уже упало.

Через минуту дверь едва слышно распахивается, и в комнату входит мягкий, приглушенный голос официантки, которая недавно принесла мне салат:

— Добрый вечер. Меня попросили передать вам повязку. Если позволите, я помогу.

Киваю — бесполезный жест в этой темноте, но тело реагирует на вопрос быстрее.

— Хорошо.

Шелковая ткань бережно касается лица, пахнет чем-то неуловимо свежим — может быть, лотосом. Узел затягивается на затылке легко, почти невесомо, и крохотный лучик света из коридора исчезает за плотной тканью.

Темнота становится полной — такой густой, что начинает казаться почти осязаемой, словно бархатное одеяло, укрывшее мир.

Я очень волнуюсь, потому что не понимаю, зачем это, если он все равно не придет. Мы даже переписываться не сможем.

Вдруг где-то совсем рядом едва различимо шуршит ткань — может быть, одежда, может быть, чьи-то слегка заметные шаги. Ну да, точно! Кто-то делает шаг. Еще один. А затем очень близко, возле самого уха, почти касаясь горячим дыханием кожи, раздается глубокий бархатный шепот:

— Привет.