Глава 15

Повязка отрезала меня от мира окончательно и бесповоротно. Темнота перестала быть просто отсутствием света, она стала живым пространством. В ней иначе звучит собственное дыхание — глубже, отчетливее, словно каждый выдох отдается эхом в груди. Громче кажется биение сердца, будто оно наконец решило напомнить о своем существовании после долгого молчания. Даже ткань платья, неожиданно обретает голос, превращаясь в шепот, который слышу только я.

Именно поэтому момент, когда чужие пальцы осторожно накрывают мою ладонь, превращается почти в удар молнии — не прикосновение, а самый настоящий разряд, от которого по коже мгновенно разбегаются тысячи крошечных искр, будто тело целый год молчало, а теперь вдруг вспомнило, что умеет чувствовать. Я вздрагиваю, и в голове проносится противоречивое желание — отдернуть руку, спрятаться, убежать... и одновременно остаться, застыть, впустить это тепло, которому пока не нашлось названия.

Ладонь у него теплая, большая, уверенная — но при этом не сжимает, не удерживает, безмолвно касается, спрашивая разрешения остаться. И именно эта осторожность обезоруживает сильнее любой настойчивости, заставляя разум замолчать, уступая место чему-то гораздо более древнему и инстинктивному.

— Привет... — отвечаю я так же тихо, зардевшись, а по спине пробегает предательская дрожь, от которой волоски на руках встают дыбом.

— Как отдыхается?

— Необычно. А... почему шепотом?

Несколько мгновений он молчит, и в этой паузе я чувствую, как он собирается с мыслями, взвешивая каждое слово. А потом отвечает не вполголоса, а обычным голосом, низким, спокойным, таким знакомым, что воздух вдруг перестает попадать в легкие, застревая где-то в горле ледяным комом:

— Не хочу напугать тебя.

Мир исчезает. Не темнота, не комната — именно мир, будто кто-то одним движением выдернул из-под ног не пол, а саму реальность, оставив меня падать в пустоту без конца и края.

Нет. Нет. Нет... Этого не может быть. Не может. Не...

Этот голос. Господи...

Пальцы холодеют мгновенно, превращаясь в лед, и перед глазами, несмотря на уже не абсолютную черноту, вспыхивают обрывки воспоминаний, как старая кинопленка, прокручиваемая на бешеной скорости: его смех, разливающийся по кухне солнечными утренними лучиками; короткое «малыш», брошенное вскользь, но вместившее в себя целую вселенную нежности; последний телефонный разговор, когда он обещал вернуться через два дня; черный платок, действующий сильнее любой удавки; ком земли, глухо ударившийся о крышку гроба, и звук этот до сих пор отдается в ушах каждой бессонной ночью.

Воздуха катастрофически не хватает — легкие работают, но кислород перестает существовать для меня.

Я вскакиваю; стул с грохотом отлетает назад, ударяясь о стену. Ноги сами несут прочь, отчаянно пытаясь найти выход из этой ловушки, из этого кошмара, который не может быть реальностью. Нет... Спотыкаюсь о невидимое препятствие, — может быть, собственный страх — и пол больно встречает бедро, отдаваясь глухой пульсацией в кости. Ладони скользят по гладкому покрытию, пока тело почти инстинктивно отползает назад — быстрее, еще быстрее, подальше, лишь бы не слышать этот голос, который разрывает душу на части.

Повязку срываю так резко, что волосы цепляются за ткань, вырываю несколько прядей, но боли я почти не чувствую.

— Нет...

Глаза широко распахиваются в попытке разглядеть хоть что-то — но ничего. Совершенно ничего. Чернота остается такой же плотной, непроницаемой, будто мир действительно исчез за дверью, оставив меня одну в этой пустоте.

Сердце колотится как сумасшедшее, и кажется, его бешеный ритм сейчас услышит весь город, от окраин до центра. Он здесь. Совсем рядом. Чувствую кожей, каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Не темнота пугает до дрожи в коленях, а невозможность понять, где именно находится этот человек, куда смотреть, откуда ждать движения.

Если это чья-то больная шутка... Клянусь, я разнесу здесь все до последнего бокала, до последней тарелки, до последней капли вина.

— Злат... пожалуйста...

Этот голос совсем рядом, почти касается меня, и в нем звучит что-то, от чего внутри все переворачивается. Чужое присутствие приближается, и я чувствую, как воздух вокруг становится еще плотнее.

Ладонь касается плеча — осторожно, почти невесомо, но именно эта мягкость оказывается страшнее любого резкого движения.

От испуга из груди вырывается крик — короткий, сдавленный, больше похожий на всхлип.

Почти сразу теплая ладонь осторожно накрывает губы, заставляя меня замолчать. Не грубо, не больно — скорее отчаянно, словно ОН боится, что я исчезну, растворюсь в этой темноте, не дав ему шанса объясниться.

— Все хорошо... — быстро произносит он, и в голосе его слышится напряжение, которого я никогда раньше не замечала. — Только не кричи, ладно? Пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Такое впечатление, что этот разговор стоит ему не меньших усилий, чем мне.

— Я сейчас уберу руку... а ты перестанешь кричать. Хорошо?

Не знаю почему, но я киваю — наверное, потому что этот голос невозможно спутать ни с каким другим, потому что он врос в память глубже, чем любые слова, которые я когда-либо слышала.

Ладонь исчезает, и воздух наконец снова касается губ. Крика больше нет — только дыхание, рваное, сбитое, похожее на человека, который слишком долго пробыл под водой и только что вынырнул на поверхность, хватая ртом спасительный кислород.

Несколько секунд проходят в полной неподвижности — я замираю, боясь дышать и шевелиться; боясь, что это сон, который вот-вот рассеется с первым лучом света.

И постепенно глаза начинают привыкать к темноте.

А затем «Незнакомец» произносит всего два слова. Уверенно, твердо, так, как когда-то умел говорить только один человек на всей земле. Так, что от одного его голоса мир переставал быть враждебным и становился домом:

— Привет, малыш.

Что-то внутри ломается — беззвучно, окончательно, с таким отчетливым хрустом, словно треснуло стекло, за которым я пряталась последние двенадцать месяцев. Губы дрожат, а по щекам катятся горячие слезы.

— Я...

Слова не слушаются, путаются, горло сжимается так сильно, будто пытается удержать все чувства сразу — горе, гнев, надежду, отчаяние, любовь, которая, оказывается, никуда не делась, несмотря на все попытки заглушить ее.

Шепот выходит хриплым, почти неслышным — я слышу его сама, но сомневаюсь, что он разобрал хоть слово.

— ...я же похоронила тебя...