Глава 17

Удивительно, как быстро меняется человек. Еще вчера казалось, что мир состоит из привычных вещей: работа, дом, сообщения Незнакомца, сломанная машина, заботливый Кирилл, который слишком часто предлагает помощь. Сегодня каждое воспоминание кто-то поворачивает другой стороной, и оно начинает выглядеть совсем иначе — будто я всю жизнь смотрела на картинку под определенным углом, а теперь меня заставили взглянуть правде в глаза.

Небольшая дорожная сумка терпеливо ждет на кровати. Вещей немного — Родион сразу предупредил: брать только самое необходимое. Чем легче багаж, тем меньше вопросов. Самое необходимое... Интересно, а сердце в эту категорию входит? Пальцы складывают одежду почти машинально, тогда как мысли продолжают блуждать где-то далеко, возвращаясь к нему снова и снова, и я пытаюсь заново переписать историю, которая уже была написана кровью и слезами.

Телефон вновь вспыхивает. Кирилл.

Игнор.

Через минуту — снова игнор. Еще через две — и опять. Ну какой же ты настойчивый... Экран гаснет всего на несколько секунд, потом загорается вновь — на этот раз видеозвонок. Палец нерешительно зависает над кнопкой, и в голове проносится предупреждение Родиона: не игнорировать слишком долго, иначе начнутся поиски. Глубокий вдох — и я принимаю вызов.

— Злата! — лицо Кирилла появляется почти мгновенно, с привычной улыбкой, такой знакомой и почему-то вдруг совершенно чужой. — Наконец-то! Я уже переживать начал. Что случилось? Почему не отвечала?

Еще неделю назад эта забота согрела бы меня до глубины души. Теперь же взгляд сам цепляется за детали, которые раньше проходили мимо моего сознания. Не за улыбку — за глаза. Они почти не задерживаются на моем лице: сначала быстро скользят вправо, потом влево, за спину, на окно, в сторону двери, на отражение в зеркале шкафа: интересую Кира не я, а пространство вокруг. Всего секунда — но этого хватает, чтобы понять: Родион был прав. Кирилл оценивает обстановку.

— Да все хорошо, — стараюсь улыбнуться как можно естественнее, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения. — Телефон на беззвучном лежал.

— Ты дома? — Вопрос звучит слишком быстро, слишком точно, будто он ждал этого момента. И да, глупо, будто сам не видит квартиру за моей спиной.

— Пока да.

— Пока?

Удивительно, как раньше подобные уточнения казались обычным любопытством, а теперь каждое слово проходит строгую внутреннюю проверку, оставляя после себя холодный липкий след.

— Отчим вчера звонил. Плохо себя чувствует. Хочу съездить к нему.

— А работа? — удивляется Кир.

— Плевать.

На том конце повисает едва заметная пауза — настолько короткая, что другой человек ее бы не уловил. Но теперь я замечаю все: как чуть сильнее сжимается его челюсть, как взгляд становится острым, внимательным, хищным.

— Далеко?

А то он не знает!

— Несколько часов ехать.

— Надолго?

Пожимаю плечами, стараясь сохранять видимость беззаботности.

— Пока не знаю. Думаю, нет.

Он сразу улыбается — слишком быстро, слишком широко, и эта улыбка почему-то не доходит до его глаз, оставаясь лишь механическим движением губ.

— Правильно. Родных нельзя оставлять одних.

Интонация остается прежней — теплой, участливой. Но глаза... аж пробирает. Хочется поежиться.

— Кстати, хорошие новости, — как бы между прочим произносит Кирилл. — Машина готова. Сервис только что подтвердил: можно забирать.

Пальцы непроизвольно замирают на молнии сумки, и в голове вспыхивает предупреждение Родиона: «Машина сломалась очень вовремя — пока ты без тачки, проще понимать, где ты находишься и кто тебя возит». Тогда я не поверила. Теперь же слишком многое складывается в единую, пугающую картину.

— Отлично, — легко откликаюсь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда сама им сейчас позвоню.

— Давай я заберу?

— Не нужно.

— Мне совсем не сложно.

— Кирилл... — смеюсь, максимально беззаботно, хотя внутри все дрожит от напряжения. — Я еще не настолько беспомощная.

Он тоже улыбается, но настойчивость никуда не исчезает — она чувствуется в каждом слове, в каждом жесте, в том, как он слегка подается вперед, пытаясь сократить расстояние между нами.

— Тогда хотя бы напиши, как доедешь до отчима. Уже переживаю.

Вот оно. Совсем незаметно, почти невинно — но внутри уже все протестует, каждая клетка кричит об опасности.

— Конечно.

Ответ явно его не устраивает — чувствуется по тому, как на мгновение замирает его лицо, как едва заметно напрягаются плечи. Но приходится кивнуть, сохраняя маску спокойствия.

— Ладно... береги себя.

— И ты.

Экран наконец гаснет, и еще несколько секунд я продолжаю смотреть в собственное отражение, пытаясь осмыслить только что произошедшее. Вот это обалдеть... Как же искусно он играл. Или... играл ли вообще? Может быть, где-то там действительно была настоящая забота, искренняя, теплая, человеческая. Только рядом с ней всегда существовало что-то еще — то, чего я раньше не замечала, то, что сейчас вижу с пугающей ясностью.

До отчима добираюсь автобусом — Родион настоял не пользоваться привычными маршрутами. Никакого такси, машины и привычных шаблонов. Дорожная сумка кажется непривычно легкой и одновременно невероятно тяжелой, словно в ней лежит не одежда, а вся моя прежняя жизнь, которую я оставляю здесь навсегда.

Отчим открывает почти сразу, и его объятия остаются такими же теплыми, как в детстве. От этого становится только тяжелее на душе.

— Златушка... Ты чего так внезапно?

— Соскучилась.

Ложь дается неожиданно трудно — он слишком хорошо меня знает, чтобы поверить в эту неловкую улыбку. Несколько секунд он внимательно всматривается в мое лицо, потом неожиданно касается щеки своей шершавой ладонью.

— Что-то случилось.

Не вопрос, утверждение.

Улыбка выходит совсем слабой, почти виноватой:

— Просто... захотелось тебя увидеть. Проезжала мимо. По работе.

Он ничего не уточняет, лишь крепче прижимает меня к себе. Именно так поступают люди, которые понимают: иногда человеку нужны не ответы, а объятия — простое, человеческое тепло, согревающее лучше любых слов.

На кухне пахнет свежезаваренным чаем и яблочным пирогом — совсем как раньше, в детстве, когда мир был простым и понятным. Разговор получается легким: о погоде, о соседях, о его новых лекарствах, о работе. Только каждый взгляд на часы болезненно напоминает — пора. Пальцы долго не решаются взяться за ручку двери, но я не могу оттянуть неизбежное.

— Уже? — его голос звучит с печалью, которую невозможно скрыть.

Киваю, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слез. Как же хочется ему признаться. Родион сказал, что чуть позже я смогу встретиться с ним.

— Работа... — оправдываюсь коротко.

Он вздыхает, и в этом вздохе слышится вся его любовь и тревога.

— Береги себя, Златушка. И приезжай почаще.

Горло сжимается настолько сильно, что ответить сразу не получается — слова застревают внутри, не желая выходить наружу.

— Обязательно, — хриплю от эмоций.

Хочется добавить: если получится. Но язык не поворачивается произнести эту фразу вслух.

Последнее объятие оказывается особенно долгим: оба чувствуем, что впереди что-то изменится. Кардинально, бесповоротно, навсегда. Дверь за спиной закрывается… Глаза начинает щипать от непролитых слез.

Не время. Совсем не время.

Телефон снова оказывается в ладони, и палец зависает над именем Иры — лучшей подруги, которая всегда знала все мои тайны. Сколько раз именно ей я рассказывала самое важное, делилась страхами и надеждами, плакала в трубку, смеялась до слез. Как же хочется сейчас услышать ее голос, сказать: «Ир, ты не поверишь...» Но нет. Чем меньше людей окажется втянутыми в происходящее, тем спокойнее.

— Потом... — шепчу в пустоту. — Обязательно потом.

Телефон возвращается в карман, а впереди — неизвестность.

Оказывается, иногда судьбе недостаточно просто перевернуть жизнь — ей хочется сначала убедиться, что ты действительно научилась подниматься после падений. А потом перевернуть ее еще раз, оставляя позади все, что было дорого, и даря то, что казалось невозможным.