Глава 18

«Не ищи тех, кто следит за тобой», — звучит в памяти голос Родиона. — «Ищи тех, кто слишком старательно делает вид, что ему нет до тебя никакого дела». Именно поэтому взгляд сам начинает цепляться за мелочи: мужчина в серой куртке слишком долго разговаривает по телефону, хотя почти не двигается; девушка с кофе уже второй раз оказывается неподалеку; черный внедорожник, кажется, снова мелькает впереди.

— Прекрати, — шепчу себе. — Так и до паранойи недалеко.

Но сердце уже не соглашается — оно стучит иначе, чувствуя то, чего разум пока не принимает.

Небольшое кафе появляется как нельзя кстати. Толкаю дверь, стараясь не оглядываться слишком резко. Внутри пахнет свежей выпечкой и молотым кофе — обычная жизнь, такая спокойная, что на мгновение хочется поверить: все происходящее просто дурной сон.

Запираясь в туалетной комнате, поднимаю взгляд. Из зеркала на меня смотрит смертельно взволнованная блондинка.

— Ну здравствуй...

Слабая улыбка выходит кривой. Родион заранее подготовился: очки, куртка, кепка, парик с темными волосами, даже помада другого оттенка. Еще вчера все это показалось бы сценой из кино, сегодня пальцы спокойно убирают светлые пряди под сеточку. Темный парик неожиданно меняет лицо сильнее любой косметики, а очки завершают картину. Из зеркала на меня смотрит совсем другая женщина — не красавица с обложки, а уставшая пассажирка, спешащая по своим делам.

— Даже обидно немного... — нервно усмехаюсь. — Столько лет красилась в блонд...

Телефон ложится в ладонь неожиданно тяжело — сколько фотографий, переписок, голосовых сообщений, целая жизнь. Пальцы медленно проводят по экрану, и в горле встает ком.

Прости.

С этими словами аппарат исчезает в контейнере для электронных отходов возле выхода. Странное чувство — будто выбрасываю не металл и стекло, а последнюю ниточку с прежней жизнью.

Дверь кафе открывается, и сердце мгновенно падает куда-то вниз. Кирилл входит уверенно, почти не оглядываясь, проходит настолько близко, что я могу руку протянуть. Инстинкт требует отвернуться, но Родион предупреждал: не прячься слишком демонстративно. Поэтому взгляд лишь скользит по витрине с десертами: я выбираю эклер с собой.

Кирилл проходит в нескольких шагах. Не узнает меня совсем. В груди становится одновременно легче и страшнее. Телефон уже у его уха, голос приглушен, но несколько фраз все же долетают до меня:

— Нет... пока не вышла. Жду у выхода. Да, уже не уйдет. Нет. Не упустим.

Кровь стынет в жилах. Значит, ждали меня. Мне бы еще несколько минут. Ну пожалуйста!

Кирилл разворачивается к окну, и этого хватает. Я неторопливо выскальзываю на улицу, свежий воздух ударяет в лицо. Ловлю первое попавшееся такси.

— Поехали.

— Куда?

Родион велел менять маршрут, не спорить с интуицией. Через двадцать минут — снова переодевание в туалете торгового центра. Кепка исчезает, вместо нее появляется светлый платок; куртка меняется на длинный кардиган; очки тоже на замену, как и сумка. Кажется, что вот теперь уж точно выгляжу нелепо, но нелепость сегодня куда безопаснее узнаваемости.

К аэропорту подъезжаю уже без сил, ладони все еще ледяные. Зато внутри появляется странная уверенность: кажется, получилось.

Посадка проходит неожиданно спокойно — ни одного знакомого лица, ни одного тревожного оклика, только привычная суета путешественников. Новый паспорт, билет, контроль... Все как будто происходит не со мной.

Самолет встречает прохладой кондиционеров и негромким гулом голосов. Место оказывается у окна, в самом хвосте салона. Я опускаюсь в кресло, наушники занимают свое привычное место. Музыку включать не хочется — пусть будет просто тишина. Вернее, ее подобие, потому что внутри по-прежнему шумит целый океан.

Проходит несколько минут. Кресло рядом едва слышно скрипит — кто-то садится. Не поворачиваюсь. До тех пор, пока совсем рядом не раздается знакомый голос — негромкий пробирающий баритон.

— Разрешите?

Сердце забывает, как стучать. Медленно поднимаю взгляд. Родион. Живой. Настоящий. Без темноты, без повязки на глазах, без страха, что все это окажется очередным сном. В его руках посадочный талон на чужое имя. Только улыбка остается прежней, той самой, единственной в мире.

— Да пожалста, — ехидничаю. Так с меня постепенно сходит напряжение.

— Я знал, что ты выберешь этот рейс.

Из груди неожиданно вырывается смешок:

— Действительно. Ты же сам его выбрал.

Он едва заметно качает головой:

— Я просто выбрал тебя. Где бы ты ни была.

Глаза начинает предательски щипать. Пальцы сами находят его ладонь — теплую и живую. Он осторожно переплетает наши пальцы, переживает, что даже сейчас я могу исчезнуть, раствориться в воздухе, как сон, который вот-вот пройдет.

— Ты был уверен, что я соглашусь? — почти беззвучно спрашиваю, не отрывая взгляда от его руки, от знакомых линий, которые я так долго вспоминала по ночам.

— Нет.

Чувствую, что он улыбается, я скучала по его улыбке целый год. Большой палец медленно касается моих пальцев — так бережно, словно Родион пытается заново запомнить каждую линию, каждую родинку, каждую черточку, которую время не стерло из его памяти.

— Но надеялся... — он делает короткий вдох, не сводя с меня глаз, и в этом взгляде читается столько всего, что слова становятся лишними, — ...всей кожей.

Впервые за долгий-долгий год становится легко дышать. Потому что иногда человеку достаточно почувствовать тепло одной-единственной ладони, чтобы наконец поверить: невозможное все-таки случается.