Глава 10

Мои пальцы дрожат так, что я едва могу удержать телефон. Его слова висят в воздухе, смешиваясь с ароматом пасты и свечного воска. Они тяжелые, осязаемые. Я чувствую их кожей, как обещание.

Я: «Ты говоришь так, будто знаешь меня вечность».

Отправляю и закусываю губу, вглядываясь в пламя свечи, пытаясь найти в нем хоть крупицу своего здравомыслия.

Незнакомец: «Я знаю тебя ровно столько, сколько нужно. И вижу твою силу. Знаю, как ты сжимаешь пальцы в кулак, когда пытаешься взять себя в руки. Ты делаешь это сейчас».

Разжимаю пальцы, будто меня поймали на месте преступления и заклеймили. Как? Как он может видеть меня сквозь километры? Он ведь не знал, какой ресторан я выберу! Это нереально! Следил?

Я: «Ты меня пугаешь», — это слабый протест, шепот, в котором нет ни капли силы.

Незнакомец: «Не стоит меня бояться. В окружении десятков людей я вижу только тебя. Слышу только твой голос между строк. Чувствую вкус твоих губ».

Я залпом допиваю гранатовый мохито. Он кисло-сладкий, как это чувство. Как эта безумная надежда, что прорастает сквозь асфальт моего горя.

Я: «А какой он?» — пишу это, прежде чем разум успевает остановить меня.

Пауза. Длинная-длинная. Я уже думаю, что иллюзия начинает растворяться, как вдруг:

Незнакомец: «Сладкий. С легкой горчинкой. Как темный шоколад с перцем. Я хочу смаковать его снова и снова. Медленно. И медленно».

Мое сердце замирает, а затем начинает биться с такой силой, что я слышу его стук в ушах. Ресторан плывет, расплываясь в золотистом мареве. Я больше не здесь. Я там, с ним, в его мире стекла и огней. Граница стирается.

Я: «Я закончила есть», — сообщаю, на самом деле кусок в горло больше не лезет.

Незнакомец: «Я тоже. Что теперь? Уходим?»

Официант забирает тарелки. Я остаюсь одна с догорающей свечой и телефоном, который стал порталом в другую реальность.

Я: «Я бы прогулялась».

Незнакомец: «Как скажешь. Только пришли мне код на оплату ужина».

Я: «Это не обязательно».

Незнакомец: «Это обязательно. Злата, даже не думай…»

Отправляю ему фото с кодом, Незнакомец быстро управляется с оплатой моего счета. Почему-то ему даже возражать не хочется, умаляя его достоинство. Выхожу на улицу.

Незнакомец: «К вечеру становится довольно прохладно. Ты тепло одета?»

Я ехидничаю: «Оказывается, есть что-то, чего ты обо мне не знаешь:)»

Незнакомец: «Пришлешь мне свой голос?»

Я: «Если ты пришлешь свой голос первым».

Через десять минут я получаю голосовое!!!

Незнакомец: «Твои ресницы дрожат. Ты ждешь. Ты вся — ожидание. И я срываюсь. Я прикасаюсь губами к тому месту, где бьется твой пульс. Оно бешено колотится. И ты зовешь меня…»

Я чувствую, клянусь, я чувствую! По коже бегут мурашки, шея обнажена, я закидываю голову назад в ночном сумраке.

Даже не представляю, что на это можно ответить. Я раздумываю какое-то время.

Я: «Мне тебя мало. Я хочу знать о тебе больше. Что очень личное, чего не знают другие», — отправлю дрожащим голосом.

Когда приходит ответ, я прикладываю телефон к уху, зажмурившись.

Его голос низкий, с легкой хрипотцой, он слегка растягивает слова. И произносит:

Незнакомец: «Раньше я искал вкус настоящего вишневого сока. Но так и не нашел. Только у бабушки в саду он был настоящим. Горьковато-сладким, терпким, пахнущим зеленью и летом. После ее смерти... этот вкус исчез для меня навсегда».

Сообщение о маленькой важной утрате заканчивается. Я переслушиваю его. Снова и снова. Этот голос... он отзывается во мне странным, глубинным эхом. Я его точно не слышала раньше, но почему он пробуждает столько эмоций во мне…

Я: «Расскажи еще что-нибудь о своем детстве».

Незнакомец: «Мама пекла мне блины утром перед школой. Тонкие, ажурные, с хрустящими краешками. И всегда первый был идеальным, и она отдавала его мне. А дальше могло и комом выйти. Она всегда говорила: «Этот блин самый счастливый, он для тебя». Она давала их мне с собой. Я шел в школу, и у меня в рюкзаке пахло детством и счастьем. Больше таких блинов я нигде не пробовал».

Сердце царапает. Я вот тоже не умею печь блинчики.

Улыбаюсь сквозь слезы, это так... человечно. Так реально. Он не говорит о работе или достижениях. Он говорит о соке и блинчиках, о том, что составляет душу, о памяти из детства, о дорогих ему людях. Он делится сокровенным, тем, чем возможно, ни с кем больше никогда не делился.

Незнакомец: «А ты? Какие сны видела маленькая Злата? О чем мечтала, глядя в потолок перед сном?»

Я отвечаю, не раздумывая, позволяя словам течь самим.

Я: «Я мечтала стать ветеринаром и лечить всех собак на свете. Умоляла маму завести щенка, а она не соглашалась. Тогда я клялась себе: вот вырасту, обязательно заведу огромного, лохматого, самого верного пса».

Незнакомец: «И что же? Почему не завела?»

Горькая улыбка трогает мои губы.

Я: «Повзрослела, поняла, сколько это хлопот. Времени не было. Мы оба с мужем очень много работали. Не до собаки было. Все время на что-то более важное уходило».

Пауза. Он чувствует подтекст — всегда чувствует.

Незнакомец: «А о чем были твои мечты... совсем недавно? До... нашей встречи».

Воздух вытесняется из легких. Совсем недавно я мечтала, чтобы гибель Родиона оказалась чудовищной ошибкой. Ждала, что в дверь позвонит курьер с огромным букетом, и это будет он. Но его нашли в горной реке, тело разбило о скалы, опознавали по кольцу на пальце, родинке и клочьям его любимой клетчатой рубашки... но я верила, что это не он. Что он где-то жив. Жив и просто не может позвонить. Я ждала этого звонка каждый день. Каждую ночь. Это была моя самая страшная, самая безумная, самая проклятая и самая заветная мечта.

Которая никогда не сбудется.

По щеке скатывается горячая слеза. Я ловлю ее пальцем.

Я: «Как-нибудь в другой раз расскажу».

Отправляю, и для меня самой это звучит как стук захлопнувшейся двери.

Незнакомец: «Хорошо. В другой раз».

Он не настаивает, и я так благодарна ему за это, что мне кажется, он взял меня за руку и сжал пальцы в жесте теплой поддержки.

Спасибо ему за это.

Я уже собираюсь попрощаться, собраться с мыслями, убежав от этой горечи на губах, но он опережает меня.

Незнакомец: «Расскажи мне о нем. О твоем муже».

Меня захлестывает волна протеста. Нет. Нет, это слишком. Это святое. Это боль, которую я ношу в себе, как второе сердце, черное и разбитое. Я не могу, не хочу делиться этим с незнакомцем. Даже с ним.

Но пальцы непослушно сами тянутся к экрану, как будто мне нужно выплеснуть все это на поверхность, чтобы безбрежный океан смыл оставшуюся горечь.

Набираю СМС: записать голос не получится. Каждое слово — это надрыв, кровоточащая рана.

Слезы текут по моим щекам ручьями, а я не могу остановиться.

Я: «Он в зеркале, когда я просыпаюсь ночью и не могу понять, где я. Он в пустоте, которая кричит оглушительно громко. Он в тишине. Он везде. И его нигде нет».

Я останавливаюсь, давясь рыданиями. Это слишком больно. Слишком откровенно. Слишком…

Незнакомец: «Как он к тебе прикасался?»

Вопрос обжигает, как раскаленное железо. Незнакомец не спрашивает, как Родион погиб. Он спрашивает, как Родион жил. Как он любил. Мы любили…

Я закрываю глаза, и тону в этой волне памяти.

Я: «Он прикасался... как к чему-то сокровенному. Его ладони были шершавыми, а руки — сильными, но когда он дотрагивался до моего лица... это было похоже на дуновение ветерка. Он всегда находил самую напряженную точку на плече и разминал ее большим пальцем, точно зная, где скопилась вся усталость дня. Он обнимал так, будто хотел защитить меня от всего мира. И у него получалось. У него всегда получалось».

Я плачу открыто. Мне все равно, кто видит. Этот незнакомец вытащил из меня душу, вывернул ее наизнанку и прикоснулся оголенным проводом.

Долгая пауза. На экране горит индикатор «печатает...». Он долго что-то пишет. Стирает. Снова пишет. И снова стирает.

Ответ приходит аж минут через двадцать. Всего одна строка. Одна чертова строчка, которая бьет прямо в солнечное сплетение, перехватывает дыхание и заставляет сердце остановиться на мгновение, прежде чем забиться в бешеном, немыслимом ритме.

Незнакомец: «Он научил тебя опасаться фальшивых нот. А я научу тебя слышать музыку в тишине, что осталась после него».