Глава 15. Параллельное время

Семь лет назад.

Я угадала. Драку на больничной лестнице напротив нашего отделения начала Бастинда. Синяк под глазом Лукониной поставила. Ритка умеет за себя постоять, все-таки с трудными подростками работает. Однако в этот раз обошлась без бойцовских замашек. В самом деле, не лупить же потенциальную свекровь!

— Это ты виновата! — объявила она, когда следующим утром я нагрянула к ней домой. Подруга, кривя губы от стыда и отчаянья, разглядывала боевую рану перед зеркалом в прихожей. — Я слышала, Алла Сергеевна сказала Виктору Валерьяновичу, что из-за тебя мобильный в ванной утопила. Потому и взяла Вовин. А там наши фотки и смс-ки с сердечками. Конечно, она их не сразу нашла. А как по заказу — вчера!

— Гадость, — прошипела я.

Представилась картинка с вкладыша к жвачке из моего отрочества — кукольная парочка, сливающаяся в страстном поцелуе, и сердечки, разлетающиеся в стороны. Подавив приступ тошноты и вспомнив отчетливый бульк, пришедший на смену вою раненной гиены, я постучала себя по лбу.

— Я-то тут с какого бока? Бастинда в ванной от папы пряталась. Можешь с обвинениями к нему топать. И вообще, рано или поздно ваши отношения рассекретили бы.

Риткино отражение сердито зыркнуло — одним здоровым глазом, другим, заплывшим под ярко-синим веком.

— Но рядом был бы Вова, и мне не пришлось бы отдуваться в одиночестве!

— Не знала, что вздернутый нос у нас рыцарь без страха и упрека.

— Ты действительно его не знаешь, Саша. Ты всегда относилась к нему предвзято. Видела сына мачехи, а не личность.

Я расхохоталась. Вова — личность! Держите меня семеро!

— Послушай, Рита…

— Нет, это ты послушай, эгоистка непроходимая, — подруга, наконец, отвернулась от зеркала. — Ты жила в родном доме. С тобой все родственники носились, как с вазой фарфоровой. Каждую пылинку сдували, любой каприз исполняли в два счета! Хочет Саша луну — пожалуйста! С Вовой все было наоборот. Твоя родня не обрадовалась его появлению. Он всегда был ребенком второго сорта. Его игнорировали и недолюбливали.

— Папа его усыновил, — возразила я упрямо, присаживаясь на обувную полку.

— Ничего не значащая бумага, — Рита устало потерла лоб. — На деле были лишь завышенные требования. И бесконечное — ты должен, должен, должен! Следовало из кожи вон вылезти, чтобы стать полноценным членом столь уважаемой семьи. Вспомни, от тебя хоть раз требовали хороших оценок? Ты до выпускного класса была раздолбайкой. И ничего! Никто не паниковал. Если бы не та авария, еще неизвестно, что бы из тебя вышло.

— Ты это сама придумала, психолог наш гениальный, или Вовочка поведал?

Меня захлестнуло раздражение. Как смеет Луконина говорить в таком тоне! И о семье, и о моем прошлом!

— Вова всё получал на блюдечке! И работу, и карьеру! Бери, не хочу!

— Он и не хотел! — Рита выразительно приподняла брови и охнула от боли. — Вове никогда не была интересна работа в вашей фирме. Он делал то, что требовал Виктор Валерьянович. Хорошо делал. Но срывался иногда. Все «закидоны» — попытка сбежать. У каждого свои способы прятать голову в песок.

— Хватит! — я резко поднялась. — Заканчивай профессиональную болтовню. В жизни не поверю в Вовины душевные стенания. Я знаю его лучше, чем ты. Держи, — я вытащила из сумки упаковку с разработкой семейной фирмы — почти волшебной мазью. — Это мой профессиональный подарок — в разы лучше твоих психологических заморочек. Снимает синяки и отеки за несколько часов. Пользуйся.

Едва вышла из Риткиного подъезда, стало неловко за грубость, но возвращаться и извиняться я не стала. В душе кипел гнев. Не только из-за Вовы. Чаща терпения переполнилась, когда Луконина упомянула аварию.

Ты столько обо мне не знаешь, лучшая подруга! Думаешь, это трагедия на мосту и кома изменили меня. Совершили перезагрузку, превратив вздорного подростка в здравомыслящую девушку. Ошибаешься. В моей жизни есть огромная прореха, которую ты не замечаешь. Не видишь. Не чувствуешь. Как же ты смеешь утверждать, что разгадала Вову? Хотя чему я удивляюсь? Коли перед тобой пустышка, остается самой придумать глубину и поверить выдумке.

Нет, я не злая. Умею быть честной с собой. Я этому училась. На целый миг допустила, что в Ритиных словах есть здравое зерно. Но не смогла. Хоть убейте, не верила я в Вовочкин чувственный внутренний мир. Вздернутый нос всегда был зазнайкой и кривлякой, держащимся за материнскую юбку. Нравится Лукониной видеть в моем сводном брате трагического героя — отлично! Пускай это будет ее личной катастрофой.

Я включила в машине спокойную музыку, возила с собой с десяток романтических сборников, умиротворяюще действующих на взвинченный рассудок. Опустила стекло. Сегодня будет дождь. Иначе зачем разгулялся ветер? Как приятны прохладные порывы после трех недель жары, ни на миг не ослабляющей липкие щупальца.

Выехав с Риткиного двора на оживленную магистраль, я приказала расслабиться нервам, натянутым гитарной струной. Впереди длинный день, непростая ночь, встреча с мальчиком Борей, желающим показать что-то важное. При условии что Кондратьев пустит меня в Поток. Вчера он косился, будто это я виновата, что «напарнице» приспичило ударяться в слезы.

Кстати, о ревнивой драчунье.

— Света хочет с вами объясниться, — огорошил заведующий на пороге отделения, караулил, не иначе. — Она в моем кабинете. Не давите на нее. Для своего же блага.

Умиротворение, созданное романтической музыкой, улетучилось вмиг.

— Иначе что? Палкой отлупит? Или Каспера натравит?

Доктор воздержался от комментариев. Неодобрительно крякнул и засеменил прочь.

Света сидела лицом к окну, словно любовалась видом. Собака-поводырь привычно лежала у ног, демонстрируя покорность и заботу. У меня сжалось сердце. Почудились в хрупкой девичьей фигурке надлом и глубокая печаль. Но я прогнала сочувствие.

— Здравствуй, Саша, — тихо поприветствовала Света.

— Как ты поняла, что это я?

— Ты передвигаешься стремительным галопом, — пояснила она без тени насмешки. — У каждого человека своя манера ходьбы. Ты все время бежишь, опоздать боишься. Павел Семенович ходит размеренно, а когда волнуется или сердится, ускоряется, но шаги становятся мелкими, частыми. У Любы тихая, кошачья походка. Она неосознанно старается не тревожить пациентов, будто тишина и покой способны их спасти.

— Зачем позвала?

— Извиниться. И объяснить. Я… — она запнулась, помолчала с полминуты. — Вчера я повела себя по-детски, признаю. Но ты не понимаешь. Не представляешь, каково это: существовать здесь, а жить только там — в Потоке. Несколько минут дышать полной грудью и опять ждать.

— Но это неправильно, — простонала я, присаживаясь на краешек Кондратьевского стола. — Ты себя слышишь, Свет? Жить в Потоке? Он — подделка, помнишь?

— Для тебя, — сердито засопела она. — Ты живешь полноценной жизнью. А я застряла в темной комнате, из которой не выйти. Помнишь мой Страх? Он стал реальностью. Его не победить.

— А Дмитрий? — рубанула я с плеча. — Как он вписывается в твою картину мира?

— Он — мой. Это всё, что тебе следует помнить. Не смей на него зариться, — мягкие черты лица исказила гримаса ярости.

— Но это безумие. Дмитрий не подозревает о твоем существовании.

— Почему? — плаксиво спросила Света. Злость сменилась выражением смертельного отчаянья. — Неужели, ты не понимаешь? Он — моё чудо. Моё! Тебе столько дала судьба, Саша. Но ты отнимаешь единственное, что есть у меня. Убиваешь мою мечту.

— Света! — возмутилась я.

— Я видела тебя с ним. Ты хочешь его забрать. Но я первая его встретила. Это моё чудо, не твоё! Ты же хороший человек, Саша. Ты рискуешь жизнью, чтобы помогать людям. Зачем же пытаешься причинить боль другу?

— Это нечестно, — прошептала я. Но бастионы рушились под натиском чужого горя.

— Не отнимай его, — Света заплакала. Неловко, надрывно. — Пообещай, что не сделаешь этого. Дай слово!

Я подчинилась. Не смогла терпеть пытку. Света права. Своим вмешательством я разрушала ее сказку. Пусть и нереальную. С моей стороны глупо рассчитывать на отношения с призраком, который в нашем мире может оказаться, кем угодно. Света готова принимать ситуация, как есть, не смея надеяться на большее. Все правильно. Но тогда почему на душе так горько? Отчего невыносимо тянет обратно к слепой девушке, чтобы крикнуть ей в лицо, что я передумала?

…Остаток дня прошел в сером тумане. Очнулась я ночью, шагнув в закольцованный мир через Вову. Вырвалась из плена унылого дня, насквозь пропитанного горечью от несправедливых обвинений и чужих потерь. Пляж встретил ярким светом и свежестью. Кожу лизнуло не обременяющее мягкое тепло.

— Рыжик, — я уткнулась в лошадиную шею.

Глаза обожгла невыплаканная соленая вода. Захотелось пожаловаться на всех обидчиков, говорить и говорить без остановки. Но не пришли ни слезы, ни слова. Я стояла, не шевелясь, и молчала. Не шелохнулся и конь. Покорно ждал, пока я приду в себя.

— Поможешь найти Борю? — я заглянула в черные блестящие глаза.

Рыжик кивнул и дунул в лицо. Какие печали, подруга? Помогу, чем смогу.

Полет не доставил привычных неудобств, хотя и длился невероятно долго, будто после грохота пресловутой пушки мы летели сквозь время и пространство — в поисках нужной эпохи. Рыжик парил легко, напоминая зависшего в небесах орла. Я сидела спокойно, позабыв о высоте и опасности. Появилась уверенность, что крылатый конь никогда не позволит мне упасть и разбиться.

Под нами распласталась бесконечность. С серебряными звездами на фиолетовом фоне. Никакой земли под копытами. Ни травы. Ни надоедливых Поточных полей всевозможных форм и раскрасок. Только необъятный космос. Не пугающий, нет. Величественный. Конь несся внутри него, как древнее мифическое божество, неизменный спутник седой вечности. Я наслаждалась полетом, представляя себя со стороны — рыжеволосую девушку на крылатой лошади.

Нужный слой появился внезапно. Истерзанная горячим солнцем пустыня вырвалась из чрева небытия и бросилась Рыжику под копыта. Они стремительно ударились в песок и скрылись в нем. Конь пошатнулся, но устоял. Я поспешила спуститься, чтобы облегчить крылатому другу задачу, но стрелой сиганула обратно — босые ноги обожгло огнем.

— Рыжик, ты уверен, что Боря здесь? Какой смысл ему торчать на раскаленном песке?

Вопрос прозвучал до омерзения плаксиво. Я люблю жаркую погоду. Но не пекло же!

— В любой пустыне есть оазисы, — разочарованно протянул детский голосок позади. — Но вы не хотите замечать очевидных вещей.

Рыжик не прогадал. Странный мальчик Боря с блеклыми светлыми волосами и завораживающими серыми глазами стоял на адском слое, как на обычной траве. Рассматривал нас, щурясь от солнца. Я перевела взгляд на его босые ноги и поежилась. Неужели, жар от песка не причиняет боли?

— Нет, — ответил Боря на немой вопрос. — Это вы в пустыне, Александра Викторовна. Я внутри оазиса. Здесь свежо и легко. Спускайтесь. Горячо не будет.

— Я попаду в твой оазис?

Сегодня мальчик выглядел старше своих одиннадцати-двенадцати лет. В серых глазах я увидела жизненный опыт. Как однажды в Варвариных. Может, и этот пленник Потока вспомнил, кем является в реальном мире?

— Не попадете, вы не хотите видеть полутона, — мотнул он головой. — Мы перейдем на другой слой. Особенный. Тот, что показывает детали, которые мы игнорируем. И параллельное время.

Что-то в голосе Бори подсказало, что не стоит переспрашивать. Но было в двух последних словах нечто неправильное, опасное. Я подала руку мальчишке, приготовившись испытать боль от пережаренного песка, и слезла с Рыжика. Ступни не почувствовали жара, зато ладонь ощутила трепет мальчишеских пальцев.

— Закройте глаза, — попросил Боря мягко. — Иначе комната с экранами не придет. Она является лишь тем, кому подсказки необходимы. Уверен, вы первая на очереди.

— Определенно, — пробормотала я под нос и зажмурилась.

Что ж, я получила еще одно доказательство, что Боря не столь юн.

Для перехода на таинственный слой не потребовалось грохота пушки. Он втянул нас в полной тишине. Или же просочился под ноги. Я открыла глаза и увидела упомянутые экраны. Четыре экрана. По одному на каждой стене. Большие — от белого пола до небесного потолка.

Ток пробежал от поясницы до затылка и растворился, оставив пустоту в голове. Из нее выкачали все мысли, все светлые воспоминания, сохранив глубокую печаль. Точь-в-точь, что не покидала на протяжении первой зимы после комы. На глаза навернулись слезы. Со всех четырех экранов смотрела хрупкая юная балерина, несправедливо лишенная возможности делать то, что умела лучше всего в жизни. Мне показали четыре Варвары — из разных эпизодов совместного путешествия.

Одна стояла на туманном поле в голубом платье и загибала пальцы на правой руке, беззвучно перечисляя события утра, из которого она попала в Поток. Сейчас я не могла назвать все пункты, но точно помнила, что там фигурировала соседская болонка. Вторая Варвара сидела на полу в комнате с жуткими обшарпанными стенами — будто не краску содрали или обои, а живую кожу. Слипшиеся ресницы дрожали, как намокшие крылья бабочки. Она боялась. Не хотела знать, что скрывает шестая комната, предчувствовала беду. Третья балерина сосредоточенно вчитывалась в длинный пергамент и отмахивалась от упитанного гнома в синей рубаке, настойчиво тянущего ее за подол. Четвертая… Нет! Я отвернулась от четвертого экрана. От лебедя. Прекрасного. Величественного. Несущего в прощальном танце боль, накопленную за десятилетия.

— Это и есть подсказки? — спросила я хрипло.

— Нет. Самое важное начнется после моего ухода. В чужом присутствии это не работает. А пока… пока экраны нащупывают печальные воспоминания.

— Откуда ты все это знаешь? Кто ты?

На мальчика я не смотрела, глаза впились в лицо балерины. Той Вари, что вспоминала, как исхитрилась оказаться в странном закольцованном мире. Взгляд приклеился к ней, словно я пыталась насмотреться на всю жизнь.

— Мне нельзя отвечать.

Я уловила извиняющиеся нотки. Но не стала давить. Не сейчас. Не здесь.

— Что мне делать?

— Ничего. Все получится само собой. Слой даст три подсказки.

— Три желания? Как в сказке? — усмехнулась я, представив хитрого джина, действующего в своих интересах.

— Возможно, — Боря позволил себе улыбнуться. Улыбка получилась недетской. — Запоминайте детали. На их интерпретацию будет время. Александра Викторовна, не жалейте мертвых. Думайте о живых.

Он растворился, будто и не стоял тут никогда. Комната только этого и ждала — погрузила меня в кромешную тьму на несколько секунд, чтобы заново включить экраны. С другой картинкой. Иной историей из прошлого.

Они появились не сразу. Четыре человека на поле. Краски выплескивались медленно, разноцветные ручейки неторопливо сливались в узоры. Как те рисунки в пустой комнате, где мы ночевали с Варей и Михаилом. Я не удивилась, узнав людей. Ожидала увидеть именно их — моих первых спутников. Обескуражило наличие меня самой и нашего неприятеля — Василия Петровича, которого тогда мы считали другом по несчастью.

Я помнила разговор после побега Егорки верхом на Рыжике и не представляла, почему экраны выбрали именно его. Что такого важного предстояло увидеть? Понять?

Сколько растерянности на лицах! Сколько паники в глазах! Варя деловито сводила брови, но дрожащие пальцы выдавали страх. Михаил нервно оглядывался. А я… я почти созрела для побега. Куда? Без разницы. Лишь бы подальше от бесконечных полей и клоунов, подмигивающих нарисованными глазами. Старик солировал. Чувствовал себя спасителем-поводырем. Как мы не заметили, что импозантный дед не проявлял ни капли сочувствия? Слишком сильно хотели верить…

— Что же делать? — разрезал тишину пронзительно-звонкий голос Варвары.

Старик в заговорил наставительно, наслаждаясь ролью.

— Никогда не забывать истину. Поток — подделка. Настоящие здесь лишь мы. Все остальное иллюзия, которую реально разорвать, как паутину.

— Подделка?!

Восклицание Михаила вызвало легкую улыбку. Я могла не смотреть на экран. Отлично помнила выражение лица — обиженно-недоуменное.

— А как же летящая, в смысле летающая лошадь? Она вполне реальная!

Василий Петрович объяснял, качая головой в так речи. О Егоре и причинах, заставляющих мальчика любить закольцованный мир больше реального.

— Так думают многие.

— Только не вы? — мой вопрос вызвал толику гордости. За тон, которым был задан. В шестнадцатилетней девочке, всю жизнь плывущей по течению, просыпалось желание управлять собственной судьбой.

— Не я, — в глазах деда промелькнула неподдельная грусть. — Оглянитесь вокруг. Здесь все искусственное. Настоящее еще там, за чертой, и я мечтаю туда вернуться. Да, я старый человек, много повидал, поездил по свету. Некоторые считают, что и умирать не жалко. Но мне до сих пор не довелось стать дедом. Это случится через несколько месяцев. Считайте меня сентиментальным стариком, но я мечтаю понянчить внука.

Картинка погасла, и голову пронзила глупая мысль, что кусочек прошлого поглотила Пелена. Пока на ровной поверхности набирали силу новые краски, я анализировала обрывок разговора с дедом. Смотреть на цветные ручейки стало противно. Для экранов создание картин прошлого — игра. Если бы хотели помочь, не устраивали бы шарады.

Что же такого важного в разговоре с Василием Петровичем? В отличие от Светы, я никогда не сомневалась, что Поток — подделка. С первого дня отказывалась здесь обживаться. Убежище создала вынужденно — ради защиты от недругов, крадущих чужие тела. Подсказка в рассказе о семье? Не верю! Не стал бы дед обнажать душу перед незнакомцами, которых планировал использовать. Тогда что? Что?!

Ручейкам наскучило заниматься изобразительным искусством. Они остановились, соединившись в новом полотне. Показали не людей, а место: аккуратные клумбы и грядки с контурами из цветных кирпичиков, наливные яблоки из сказки на могучих раскидистых ветвях. Фоном звучал детский голос, восхищение перемешивалось с тоской.

— Тень уводит детей в большой сад. Там много цветов, высоких деревьев. На самом большом висят веревочные качели. В глубине стоит зеленый домик с голубой крышей. Мне там понравилось. Казалось, больше не случиться ничего плохого. А потом… Тень поняла, что я не та, кого она ищет, и отправила меня обратно…

Света позаимствовала убежище у Тени — энергетического сгустка, уводящего детей обманом. О, да! Её дурману невозможно сопротивляться. Я сама под гипнотическим влиянием готова была отправиться на край вселенной. Ушла бы, не появись Света.

Краски обошлись без разбега и длительных переплетений. Соткали третье воспоминание за секунды: пустой слой, куда мы проводили Михаила для встречи с Перепутьями — бетонный пол и потолок, как на подземной стоянке, но без машин. Ничего вокруг и никого. Пусто. Тихо. Безжизненно.

— Почему ко мне никто не являлся? — возмутился Михаил, надулся и покосился в мою сторону. Ах да! Я поведала спутникам о дурацкой надувной кукле, вечно объявлявшейся не к месту.

— Возможно, время для встречи не пришло, а, может, ты попал в Поток по ошибке, — отрезала Злата Васильевна — мастерица темнить и недоговаривать. — Я встречала лишь двоих людей, так и не нашедших Перепутья.

Михаил примолк, Света беззвучно хихикнула и наклонилась к уху моего шестнадцатилетнего двойника.

— Один из них Василий Петрович…

Экран затянулся чернотой, как покрывалом, а я стояла и стояла, не шевелясь.

Один их них? Значит, был второй! Сообщник. Но кто? Мальчик Боря? Загадочный Дмитрий? Или кто-то неизвестный… Точно! Удобнее отводить подозрения от сероглазого красавчика!

Стоп! Я безжалостно хлопнула себя по лбу, так что в ушах зазвенело. Света! Слепая девушка наверняка знает второго подозрительного субъекта. Встречалась с ним лично или слышала имя от Златы. Нужно поговорить с юной нахалкой. Если только… только…

По экрану прошла рябь. Черная ширма, спрятанная за стеклянной поверхностью перекочевала наружу. Затрепетала, зовя коснуться, отодвинуть и увидеть спрятанное от посторонних глаз. Не знаю, что меня дернуло проверить. Понимала ведь, что Поток обожает дурные шутки!

На новый слой я вылетела, будто получила основательный толчок в спину. Или пинок пониже упомянутой части тела. Приземлилась, по нехорошей традиции, на четвереньки. Не удержалась и распласталась на траве. Ноги и руки отказались держать потяжелевшее тело, ибо я увидела нас. Не через экран, взаправду! Саму себя, Свету и Варвару на Златином деревенском дворе! Девочка с куцыми косичками насыпала корм упитанным хрюшкам, мы с балериной обсуждали, что может и не может знать Поток.

— Эй! — окликнул недовольный женский голос. — Ты кто? Как попала сюда без приглашения?

Я перевернулась и встретилась лицом к лицу с сердитой женщиной с кочергой в руках.

— Злата Васильевна…

— Саша, — изумилась она, перевела взгляд на гостей, не замечающих милого диалога, и снова уставилась на меня. Орудие труда и защиты угрожающе задергалось.

— Я все объясню, — язык принялся заплетаться, будто спьяну. — Вы не морок… Пока нет… А время, и впрямь, параллельное… Неправильное… Вот почему! Вы видели меня и в прошлый раз! Поэтому велели не возвращаться в Поток. Поняли, что я завязла в нем по самые уши! Злата Васильевна, — голос перешел на сокровенный шепот, — кто он? Кто его сообщник?

Она ничего не понимала. Глаза сильнее округлялись с каждым словом.

Мир пошатнулся, зарябил. Оглушительный звон слился с моим криком. Только и успела закрыть руками лицо от летящих осколков прошлого.

* * *

Настоящее время

Я положила бесчувственное тело мальчика на теплый песок. Кирилл походил на тряпичную куклу. Безвольную и податливую. Дыхание стало ровнее, цвет лица улучшился — зеленоватая бледность уступила место живым краскам. Страх перестал высасывать из ребенка силы, а, значит, у него появился шанс. Крохотный. Но мы выиграли время, получили лучик надежды.

— Присмотри за ним, — велела я коню и наколдовала столик с кое-какой снедью и питьевой водой. Если мальчик очнется без меня, не должен испытывать ни жажды, ни голода.

Рыжик понимающе заржал, обещая, что не покинет слой в моё отсутствие. Я еще раз взглянула на детское лицо. Провела рукой по черным волосам. Пусть все получится! Я должна выиграть этот бой!

— Слон? Игрушечный? — ошалело переспросил Семеныч. В тусклом свете больничных ламп лицо выглядело уставшим, будто шеф не спал много ночей подряд.

— Понимаю, как это звучит, — я обхватила пульсирующие виски ладонями, уперла локти в стол начальника. — Но слон — сущий пустяк по сравнению с белым халатом.

— Саша, постарайся вспомнить, как мальчик назвал помощничка.

— Не могу, шеф, — я закусила губу до боли. — Заклинило! Крутится ассоциация в голове с чем-то сладким.

— Ладно, — смирился Семеныч. — Если мальчик очнется в Потоке, сам скажет, кого превратил в слона. Его показатели ещё скачут, но они не столь критичны, как пару часов назад. Езжай-ка домой. Поспи. Вечерком навести бабушку. Нам нужны ответы.

Я предчувствовала новые трудности. Вряд ли бабка пустит меня на порог в ближайшее время. Однако днем она неожиданно позвонила сама. Сообщила, что вечером собирает семейство на ужин. Задачу сие мероприятие не облегчало. Поговорить при всех не получится. И на ночь оставаться бесполезно. К старой интриганке на время переселилась кузина Томочка. Дамочка нудная, брюзжащая и навевающая зеленую тоску.

— А что такого? — пожала бабушка плечами, доставая холодец и соленые огурцы. Кузина перетаскивала еду в зал, а я, усевшись за кухонный стол, устроила допрос. — У меня сердце прихватило. Тамара за мной присматривает, пока ее Сеня в командировке. У них же семеро по лавкам не плачут.

— У меня тоже, — парировала я, подарив свирепый взгляд Томочке, попытавшейся умыкнуть из-под моего носа тарелку с колбасой.

— У тебя работа. А Тома домо…

— Козявка! — припечатала я, протянула руку к блюду с сыром и получила по ней звонкий шлепок.

— Прекрати кусочничать! — рассердилась бабушка. — Сейчас за стол сядем.

За ужином собрались не все. Кроме нас троих, приехали папа с Аллой и родители Тамары (средний бабушкин сын Николай с женой). Младшенький — дядя Лёша появлялся на семейных застольях исключительно по праздникам, его отпрыски и того реже. Вова позвонил, рассыпаясь в извинениях, и сослался на Ритину мигрень. Но присутствующим было ясно: супруги не горят желанием сидеть рядом Бастиндой. Она не упускала случая сказать невестке замаскированную гадость, смысл которой понимал каждый.

За неимением привычной мишени, мачеха превратила в мальчика для битья папу. Под бомбардировкой Аллиных колкостей его хваленная нервная система дала сбой. После ужина он затащил супружницу на кухню для воспитательного разговора, пока все остальные члены семьи рассматривали альбомы со старыми фотографиями. Накануне Тамара откопала их в глубине бабушкиного шкафа.

Я участвовала в процессе вяло, поглядывая на плотно закрытые кухонные двери. Не сомневалась, что Алла предъявляет папе обвинение в супружеской измене. В той самой, расспросы о которой заставили недавно летать ватрушку по моей кухне. Бабушка, явно знавшая отцовский секрет, погрозила мне пальцем. Пришлось сделать невинный вид и смотреть в альбом.

Большинство старых фото демонстрировали волевое лицо деда — Валерьяна Гавриловича Корнеева. Большого начальника и семейного тирана. Я говорила, меня он обожал, никогда не повышал голоса. Но сейчас, глядя в его ледяные, беспощадные глаза, я испытала трепет. Посмотрела на знакомого человека со стороны и увидела грани личности, ранее игнорируемые.

— Мама, а это где? — спрашивал дядя Коля, тыча пальцем в снимки. — О! А это я помню. Кто-то из папиных сотрудников, да?

За фотографиями старшего поколения пошли детские снимки родителей, а следом и наши. Моих, как соизволила обиженно заметить Тамара, набралось больше всех.

— Это с твоего трехлетия, а это с дедушкиного дня рождения, — нараспев перечисляла бабушка. — А это… — она задумчиво почесала лоб. — Не помню….

— Которая? — я выхватила фото из бабушкиных рук, удивившись, что хранительница семейных воспоминаний, обладающая самой колоссальной памятью на свете, умудрилась что-то подзабыть.

Выхватила и потеряла дар речи.

Из легких выкачали воздух, на грудь надавил безжалостный пресс.

Рыжая девочка сидела на веревочных качелях. На фоне зеленого домика с голубой крышей, ветвистых яблонь и грядок, обнесенных цветными кирпичиками. В бывшем Светином убежище. В том самом, что семь лет назад показали экраны…