Глава 18. Перезагрузка
Семь лет назад.
Я лежала на измятых простынях и смотрела в распахнутое настежь деревянное окно — прямиком в покрытое пушистыми облаками небо. По радио звучала песня «Двери в небеса», показавшаяся сегодня невероятно длинной. Шторы отсутствовали. Сорвала их два дня назад в порыве устроить в квартире генеральную уборку. Но желание иссякло слишком быстро. И тюль, и «темнушки» валялись переплетенной грудой в ванной. Вместе с ворохом грязной одежды. Стирка откладывалась и откладывалась. Впрочем, как и всё на свете.
Конец августа выдался невыносимо жарким. Душным. Не хватало воздуха. Окна в квартире оставались открытыми и днём, и ночью. Но я всё равно задыхалась. Чувствовала себя рыбой, выброшенной на горячий песок и придавленной сверху безжалостным ботинком. Умом я понимала, что в Потоке всё сделала правильно. Ясно осознавала, что и в реальном мире не являюсь жестоким убийцей. Но душа металась, как зверь в клетке. Бросалась на невидимые прутья. И билась, билась, билась, мечтая уничтожить себя.
Почему я сама не пострадала в аварии? Может, стало бы легче?
Бабушка приезжала каждый день. Готовила еду. Заставляла есть. Но я клала в рот пару кусочков за раз. Бедная старушка и жить бы тут осталась, чтобы присматривать за любимой старшей внучкой. Но я взбунтовалась. Хоть в чём-то проявила твердость. Приезжал и папа. Пробовал пробить стену отчуждения, но быстро бросил бесполезное занятие. Умный человек, понял, что лучше оставить меня в покое, пока сама не захочу выбраться из кокона вины.
— Помни, тебя никто ни в чём не обвиняет, — сказал отец на прощание, целуя лоб шершавыми теплыми губами.
Дело о гибели пешехода под колесами старенькой «девятки» закрыли быстро. Десяток людей, ожидающих на остановке автобус, видели, как мужчина стремительно шагнул на проезжую часть. Никто и опомниться не успел. Одна спешно проведенная экспертиза показала, что я не превышала скорость. Другая, что в крови погибшего содержалось столько алкоголя, что ему и на ногах стоять не полагалось.
Но я не могла избавиться от чувства вины. В тот страшный вечер ехала домой, не помня себя от горя. Мне не стоило садиться за руль. Я себя-то не контролировала, не то, что транспортное средство повышенной опасности. Но попытки ответить за содеянное никого не вдохновили. Ни родственников, отгораживающих меня от бед. Ни следователей, желавших поскорее разобраться с делом, в котором фигурировала громкая фамилия. Родные погибшего не имели претензий. По коротким репликам я сделала неутешительный вывод: они рады, что старый пьяница перестал быть обузой…
Думать о Потоке без новой порции слёз не получалось. Да, я спасла Вову, Макса и Лидию, помогла трем детям, включая не родившегося ребенка Макарова, не остаться сиротами. Но это не меняло простого и неоспоримого факта: ради этих людей принесён в жертву самый важный человек для меня.
За прошедшие недели Светка не нашла Дмитрия в закольцованном мире. Он исчез. Растворился. Не увенчались успехом и двойные поиски в реальном мире. Парня искал и папа, без вопросов бросившийся выполнять просьбу, и Кондратьев, мечтающий выяснить истину. Но никого похожего на нашу со Светкой зазнобу найти не удалось. Ни живым, ни мёртвым. Зато стараниями доктора в соседнем городке отыскалась «девочка Лида». Сорокалетняя женщина вышла из комы и быстро встала на ноги на радость двум дочкам, временно прожившим в детском социальном учреждении…
По радио закончилась приглашающая в небо песня, и зазвонил мобильный.
— Что? — поинтересовалась я равнодушно, не взглянув на имя абонента.
Какая разница?
— Ты сможешь подумать не только о себе? Хотя бы сегодня?
— Рита… — протянула я лениво.
Вот психолог-недоучка! Нужно растерять последние мозги и совершенно не иметь профессионального чутья, чтобы обвинять меня в эгоизме.
— Приезжай в больницу. Вова просит. Извел и меня, и мать. Но Алла Сергеевна к тебе обращаться не смеет. Виктор Валерьянович запретил.
Я перевернулась на живот, глядя в небо. И почему люди не летают? Разбежаться бы, раскинуть руки и взмыть вверх. Высоко-высоко!
— Во второй половине дня Вову выписывают, — как заведенная вещала трубка. — Перевозим его в санаторий для реабилитации. Сразу — из больницы. Это за городом, туда ты точно не потащишься. Пожалуйста, Саша. Хоть раз в жизни уступи ему!
— Подумаю. Но не обещаю, — и я сбросила звонок лучшей подруги.
Мне не улыбалось встречаться с вздернутым носом. Ни в больнице, ни в санатории, ни дома. Нигде. Несмотря на откровения в Потоке, здесь он всё тот же Вовочка. Если б не моя новая авария, родные давно бы пристыдили, что до сих пор не навестила сводного братца. Но пока меня не трогали.
Не знаю, что заставило поменять решение. Я пошла в ванную, чтобы умыться, и сама не заметила, как принялась приводить себя в порядок для выхода «в свет». Очнулась в коридоре полностью одетая и причесанная. С сумкой и ключами от квартиры в руках. Взглянула в глаза удивленному отражению и повела плечами. Что ж, раз собралась, стало быть, так надо.
На подходе к серому девятиэтажному зданию больницы чуть не повернула обратно. Слишком много воспоминаний постучалось в голову. Но я пересилила себя, бегом взлетела на крыльцо. На вертушке пропустили без вопросов. Без удостоверения. Дежурил охранник, ронявший челюсть, когда я щеголяла тут в юбке-поясе. Улыбнулся, но, поймав хмурый взгляд, ограничился скромным приветствием.
Хорошо, что Вову перевели в травму. Переступать порог отделения реанимации и интенсивной терапии я сегодня не согласилась бы ни за какие блага. А, может, вообще никогда. Выше сил видеть бежевые стены, впитавшие ауру болезни, или докторов во главе с Кондратьевым. Наверняка, он и сам рад моему отсутствию. С памятного вечера вызволения Поточных пленников я ни разу не видела заведующего. По телефону говорила всего раз, когда доктор отчитывался о результатах поисков Дмитрия.
— Привет.
— А, день добрый.
Я не сразу признала в девушке, забежавшей в лифт, макаровскую невесту Лизу. Она изменилась за время, что не виделись. Посвежела и похорошела. Округлилась. Добавляли облику позитива яркий цветной сарафан и заколка-цветок в распущенных волосах.
— Максима выписывают, — поделилась она новостью. — Завтра идём заявление подавать.
— Поздравляю, — я искренне порадовалась за будущих молодоженов. Растущей внутри Лизы девочке пригодятся оба родителя.
— Как брат?
— Тоже готовится покинуть эти стены. Иду навестить…
Луконина нашлась в коридоре. Стояла, облокотившись на подоконник, и хмуро смотрела вдаль. Напомнила грозовую тучу, приготовившую гром и молнии.
— Тебя прогнали? — чуточку позлорадствовала я. Не утерпела.
— Сама ушла, — морщинка на переносице подруги стала глубокой, как у старушки. — Твоя мачеха любого допечет. Видите ли, Вове надо отдохнуть перед дорогой. Согласна, нужно. Но сама-то она там осталась — кудахтать!
— Привыкай, раз собралась встречаться с ним всерьез. Алла не отстанет.
Рита грозно засопела. С детства знаю — плохой признак. Она так делала в школе, когда не знала ответа на задаваемый учительницей вопрос. Я перевела взгляд в окно. Деревья в отсутствие дождей оставались зелеными, но трава начала редеть. На горизонте — там, где дорога делала петлю, начали возводить новый микрорайон. Жаль. Мне нравилось нетронутое цивилизацией поле.
— Пойду, устрою сюрприз Бастинде, — изрекла я со вздохом, чувствуя, что разговора с подругой не получится. Неважно, надолго ли она задержится в Вовиных невестах. Что-то сломалось в отношениях. Ритка перестала меня понимать, а я не заметила, когда это случилось…
Палата вздернутого носа встретила полумраком. Алла закрыла жалюзи, чтобы солнечный свет не мешал сыночку спать. Я задержалась в дверях, сомневаясь, стоит ли переступать порог. Что сказать сводному брату? Что рада его возвращению в мир живых? И смешно, и грустно. Единственный раз мы разговаривали почти как нормальные люди, пока он лежал в коме.
— Ш-ш-ш, — зашипела Бастинда, но я смерила её яростным взглядом.
— У меня времени не вагон. Папа взбесится, узнав, что меня сюда вытащили.
Лицо мачехи вытянулось. Плохая идея — отыгрываться на ней. Тем более, столь бездарно и примитивно. Но сейчас, когда я жила отдельно, старые обиды казались ярче.
— Ты приехала!
Я больно ударилась локтем о дверной косяк. В голосе проснувшегося Вовы прозвучало чересчур много радости.
— Мам, оставь нас, пожалуйста.
Бастинда сморщилась, как сухофрукт, который неизменно присутствует в каждой женщине. В смысле, как изюм. Но спорить с сыном не стала. Зато меня наградила коронным испепеляющим взглядом.
— Почему ты так долго не приезжала? — спросил Вова, пока я закрывала дверь, нарочно оставленную мачехой настежь. — Нам так много нужно обсудить!
— Что, например? — я прислонилась к стене, внезапно почувствовав слабость. Слишком долго провалялась в кровати. Тело отвыкло от физических нагрузок.
— Поток…
Вот тут мне стало совсем нехорошо.
… и то, что произошло там между нами…
Сводный брат говорил и говорил. О том, как меня успокаивал доктор Кондратьев в его палате после возвращения в реальный мир. О встреченном на физиотерапии Максиме Макарове, который ничего не помнил о Потоке. А я, пошатываясь, подошла к окну, открыла жалюзи и впустила в мрачную комнату солнечный свет. Мне необходимо было сделать хоть что-нибудь. Занять руки и не смотреть на Вову.
К такому повороту события я точно не была готова.
А потом сводный брат сказал такое…
— Саш, я больше не хочу ссориться. Мы же взрослые люди. Неужели, не сможем вести себя адекватно и не цепляться друг к другу?
Честное слово, я расчувствовалась и чуть не разревелась, как глупая корова.
Мы переговорили обо всём. О моём путешествии по Потоку. О Вовином опыте. О тех, кого там встретили, вызволили и потеряли. Впервые за шесть лет я смогла говорить о закольцованном мире свободно. Почти. Только разговоры о Дмитрии пресекла на корню. Брат смолчал, не стал бередить кровоточащую рану…
На исходе второго часа в дверь поскреблась делегированная Бастиндой Луконина.
— Пару минут, Рит, — Вова подарил подруге улыбку, полную искренней нежности.
Надо же, какие невообразимые пары иногда складываются.
Кстати, о паре. Я всё-таки поговорила с отцом о тиранском поведении по отношению к пасынку и его невесте. Это стало единственным, на что хватило сил. Или злости. Папа выслушал молча. Пожал плечами. Мол, Владимир может встречаться хоть с дикобразом, раз сей факт не задевает моих трепетных чувств. Язык чесался съязвить, что Луконина, и впрямь, временами напоминает упомянутую животинку, но решила не обострять взрывоопасную обстановку в семье.
— Ты вернешься в Поток? — спросил Вова на прощание. — Кроме тебя некому помочь застрявшим бедолагам.
Во взгляде сводного братца светилось столько восхищения, что я не посмела сказать правду. Тактично промолчала и оставила Вову на попечение Риты и Аллы, каждая из которых демонстрировала, что её забота важней и искренней.
Я медленно шла по длинному больничному коридору, мечтая о контрастном душе и мягкой постели, в которую упаду, покончив с водными процедурами. Взгляд остановился на женщине в светло-синем лёгком платье. Как небо, которым я недавно любовалась. Прислонившись к стене между двумя окнами, она смотрела в палату через приоткрытую дверь. Тихонечко подглядывала, не желая беспокоить. Я узнала даму. Знакомое лицо, утратившее угрюмость.
— Здравствуйте, Алевтина Ивановна, — поприветствовала я маму Максима Макарова.
— Ох, Александра Викторовна, — женщина всплеснула руками. — Не заметила вас, простите. Задумалась.
В палате Лиза, весело щебеча, помогла будущему мужу складывать вещи. Она, и впрямь, походила на птичку, готовую петь в желании поведать миру о счастье. Радовалась «возвращению» любимого и скорой свадьбе, не замечая того, что мне бросилось в глаза мгновенно. Максим слушал и покорно кивал. Но улыбался вымученно, неуверенно.
Почему я не подумала об этом раньше? Парень и части Перепутий не прошёл. Не разобрался в себе ни на грамм. Демоны остались внутри. Затаились и ждали своего часа, чтобы вновь наворотить дел.
— Думаете, они будут счастливы? — спросила Алевтина Ивановна.
— Всё зависит от них.
— Максим уверен, что родится мальчик. Готовится играть с малышом в футбол и выбирать в магазине машинки.
— Главное, чтобы ребенок был здоров, — пробормотала я, вспомнив поточного аиста и младенца в розовой пеленке. — Можно вопрос?
Собеседница подарила благосклонный взгляд, не подозревая, какой кошмар на нее обрушат. Но мне не впервой разговаривать на непростые темы в этой самой больнице. Шесть лет назад — с племянницей Варвары и сестрой Михаила — пришлось труднее. Перед ними сидел напуганный, не готовый к непростой правде ребенок. Теперь я осознанно желала получить ответы. Заслужила их. Макаров из меня едва все силы не высосал.
— Медсестры рассказывали, в одну из ночей Максим стонал во сне и звал кого-то по имени Рома. Повторял, что «не хотел»…
Я не закончила фразу, побоявшись спугнуть Алевтину Ивановну разговорами о признании в убийстве.
Её лицо потемнело. Превратилось в маску тоски и полузабытой боли.
— Это родственник? — спросила я небрежным тоном.
— Нет, — дрожащая рука взметнулась к губам. — Соседский мальчик. В нашем старом дворе. Святые угодники! — женщина прикрыла глаза, чтобы не видеть сына с невестой, не замечающих нас в коридоре. — Мы считали, Максим всё забыл. Он был малышом четырехлетним. Невинным и добрым.
— Что произошло?
Я не имела права спрашивать. Алевтина Ивановна могла не отвечать, прогнать меня прочь или напомнить, что я чужой человек. Но она впервые за много лет решилась произнести вслух то, что терзало душу.
— Дети в подъезде играли. Ромина мама зашла к нам — показать новое платье. Мы услышали громкие крики. Мальчики подрались из-за машинки. На ступеньках. Рома лежал внизу — на площадке — и не шевелился. Максим стоял выше. С проклятой игрушкой в руках.
— И вы переехали?
— Пришлось. Это был несчастный случай. Неудачное падение. Все дети дерутся и толкаются. Но соседи смотрели на сына, будто он чудовище, — Алевтина Ивановна всхлипнула, но не позволила себе расплакаться. — Максим никогда не говорил о Роме. Он и не понял ничего. А мы не напоминали об исчезнувшем маленьком друге.
— Вы баловали его, да?
— Больше, чем требовалось, — улыбка получилась несчастной. — Стоило вспомнить тот кошмар, хотелось сделать жизнь моего ангелочка слаще.
Мне не импонировала подобная методика воспитания. Мои капризы тоже долгое время выполнялись беспрекословно. Отцом, бабушкой, дедом. В качестве компенсации за раннюю смерть матери. И кем я стала к шестнадцати годам? Вздорной девчонкой, привыкшей получать всё на блюдечке. Не злой, но эгоистичной. Если б не закольцованный мир и талантливая, но бесконечно несчастная балерина с переломанной судьбой, не знаю, что бы из меня в итоге вышло.
— Вряд ли Максим помнит Рому. Сны — всего лишь сны. Тем более, после комы.
Я предпочла завуалированную правду. Ни к чему бить по больному. Мать Макса и сама всё прекрасно понимала.
…Они вышли из палаты под руку — будущие супруги и родители. Попрощались со мной и пошли прочь в сопровождении Алевтины Ивановны, поспешившей увести их подальше. Воспоминания обо мне будут вызывать горький привкус.
— Сколько дашь их браку?
Я подпрыгнула и второй раз подряд ударилась локтем.
— Блин, Люба!
И когда успела подойти и встать за спиной? Моя бывшая медсестра и нынешняя приятельница. Почти подруга.
— С каких пор ты стала пугливой, как заяц? — Любаша обняла меня сзади, глядя вслед семейству, бредущему к лифту. — Так сколько?
— Года четыре.
— Неее, три максимум, — отрезала медсестра. — И то, если родители станут на совесть парня давить. Иначе даст деру через месяц после рождения отпрыска. Что? Он же большой ребёнок. Ему надо не пеленки малышу менять, а смотреть, как вокруг него самого родственники скачут. Я знаю. Сама за такого по глупости замуж вышла. Кстати, Александра Викторовна! — Любаша ловко свернула тему о неудавшемся браке. — Меня за тобой прислали.
— Кто? — вопрос задался на автопилоте, взгляд приковался к обреченным на расставание Лизе с Максом.
— Как кто? Павел Семенович, конечно. Разведка донесла, что ты в больнице, и он меня делегировал, ибо любого другого ты лесом пошлешь. И болотом в придачу.
Я вытаращила глаза. Чем моя нескромная персона опять не угодила вредителю-заведующему? Не чай же распивать приглашает.
— Не пойду!
Медсестра улыбнулась хитро-хитро.
— Ещё как пойдешь.
— Иначе ты поднимешь на уши половину пациентов, и они транспортируют меня под светлые очи Кондратьева в смирительной рубашке и кляпом во рту?
— Не-а, крайние меры не потребуются. Ты же хороший человек. Не станешь подставлять невинную медсестру. Шеф с меня спросит, если не организую твоё присутствие.
Нахалка! Тянуло съязвить (по-доброму, разумеется) и уехать домой. Но в Любином ответе присутствовала лишь доля шутки. Обитатели больницы привыкли, что медсестра Трофимова способна выполнить любое, даже самое немыслимое, поручение. «Провал» всенепременно ударит по репутации «президента» в глазах начальника.
— Ладно, — проворчала я. — Но с тебя причитается.
— Договорились, — заверила Любаша с едва заметным вздохом облечения. — Обещаю безропотно ходить в разведку и выявлять места дислокации противников.
— Рада слышать, — поморщилась я, вспомнив злоключения лета. — Но я не буду здесь больше работать.
— Ох, Александра Викторовна, — отмахнулась медсестра, пропуская меня вперед. — Жизнь — штука витиеватая. Выводит в самые неожиданные места. Не стоит зарекаться…
Стены «родного» отделения вызвали тягучую печаль. Здесь всегда тише, чем в других блоках. Родственников, способных наделать шума, на порог пускали в исключительных случаях. Сотрудники осторожничали, словно боялись разбудить спящих. Разве что сам Кондратьев, да цербер Галина Степановна смели повышать голос.
Последняя на меня и шикнула, заметив, как торкаюсь в закрытый кабинет эскулапа.
— Не ломай дверь! Начальник в 341-ой, где Макаров лежал. Велел, чтоб туда топала.
Я скривилась, заводясь с пол оборота.
Кондратьев в своем репертуаре. Назначил рандеву не в кабинете, а в палате, где, наверняка, умирает новый пациент и потенциальный пленник Потока. И не в какой-нибудь палате, а бывшей макаровской, где живут воспоминания. О парне с безвольным бледным лицом, выматывающих экспериментах и круговороте картинок — кусочках мозаики чужой жизни.
Чему я удивляюсь? Света, потеряв надежду найти Дмитрия, перестала появляться в больнице. Продолжить исследования Кондратьев мог лишь с моей помощью. Ради этого доктор стерпит всё, наизнанку вывернется и пошлет самолюбие в длительный вояж вокруг земного шара. Но напрасны старания! В моей жизни тоже случались трагедии. Меня не пронять дешевым трюком, очередной слезливой историей. Лида — последняя, кто тронул сердце. Я заплатила слишком высокую цену. Хватит.
Но Кондратьев изучил меня лучше, чем думалось.
Все возражения на свете растаяли, как тьма поутру.
На кровати лежала девочка. Лет десяти. Не «помолодевшая» внутри Потока. Настоящая. Белокурые, чуть вьющиеся волосы покрывали казенную подушку. Вены просвечивали сквозь бледную кожу маленьких рук. Заведующий застыл над ребенком памятником укора. Проницательные глаза следили за показаниями приборов сквозь стекла очков.
— Нет. Без меня.
Три коротких слова. Всё, на что хватило душевных сил.
Доктор заговорил, не оборачиваясь.
— Вы не перестаёте удивлять, Александра. Когда никто не просит лезть в чужие дела, с пеной у рта доказываете необходимость присутствия. Подруга умоляет не разбивать сердце, но вы отнимаете единственное, ради чего она поднимается с постели по утрам. И тут же сами приносите жертву ради двух незнакомцев и родственника, которого не любите. Теперь же, когда необходима ваша помощь, презрительно фыркаете. Нравится всё делать наперекор? Или жаждете утопиться в чувстве вины?
Я сжала зубы, чтобы не раскричаться в палате.
Да что он о себе возомнил? Решил поиграть в мозгоправа? С этим братом я умею разбираться в два счета! Научилась, имея под боком Ритку.
Взгляды встретились.
— О! — доктор широко улыбнулся. — Сколько пыла. Да, я нарочно позвал вас сюда. В палату, где угасает Полина. Да, я — манипулятор. Света сбежала, а я хочу спасти девочку. Она заслуживает шанс.
— Где один пациент, там ещё десять. Не вижу смысла начинать.
— Десять, — Кондратьев устало потер переносицу. — Я бы не заглядывал далеко. Вдруг завтра Поток поглотит эту вселенную вместе с нами. Что до вас Александра… Дело не в закольцованном мире. И не в Дмитрии. Он сам сделал выбор. Главная беда — авария. Вам никто не предъявляет претензий, но вы хотите быть наказанной.
— Да вы мысли мои читаете! — злость закипела переполненным кипятком чайником.
— Обойдёмся без взаимных оскорблений, — предотвратил врач новую порцию язвительных замечаний. — Хотите искупить вину? Принесите пользу.
Кондратьев взял с подоконника стакан и показательно поднял вверх. Я легко узнала хваленый «клейстер» — средство для перемещений сквозь грань, разделяющую два мира. Но не поддалась на провокацию. Подарила злую усмешку и вылетела прочь. Из палаты. Отделения. Больницы. Прошла несколько остановок пешком, не замечая, как усиливающийся ветер треплет волосы.
В небе громыхнуло. Ещё раз. И ещё. Упало несколько крупных капель. Но я не спешила прятаться в автобусе или под ближайшим козырьком. Шла и шла, не обращая внимания, как капли превращаются в струи. Футболка и джинсы прилипли к телу, мерзкие, холодные. В кроссовках хлюпало, вода переливалась от пяток к пальцам. Но я не останавливалась, радуясь, что под безумным ливнем никто не увидит слёз…
…Ночью приснилась поточная животинка. Рыжее пятно на волшебном пляже, где переливалась на солнце чистейшая голубая вода, и пел песню теплый ветер. Конь стоял, не шевелясь. Укоризненно смотрел черными блестящими глазами. Сбежала. Навсегда. Не простилась. Рыжик не впервые терял хозяина. Но Егорка, в отличие от меня, покинул питомца не по своей воле…
Проснулась я на новом витке вины. Предательница. Конь старался, помогал, встречал, едва пересекала черту. Кто посмеет сказать, что он не настоящий? Да, Поток — не реальный мир, но там всё происходит всерьез. Некоторые существа, вроде войска Михаила или танцоров Варвары — воплощение чужой фантазии. Но Рыжик особенный. Не равнодушный сгусток энергии с пустыми глазами. Он дышал. Чувствовал. Жил…
Сгусток энергии…
Я поёжилась, вспомнив, к кому однажды применила это словосочетание. Тень. Ещё одно странное воплощение закольцованного мира. Несбывшееся желание ребенка, мечтающего о доме и маме. Он сходил с ума от одиночества, если умудрился сотворить существо, целиком состоящее из боли и тоски. Как наяву, я увидела новую пленницу Потока. Белокурую Полину, походящую на спящего ангела. Проклятье! Почему меня не оставят в покое?! Все эти коматозники, нуждающиеся в помощи! Не хочу я никого разыскивать и вызволять из плена! Не желаю!
…В больницу я приехала поздно вечером, проиграв трудное сражение с совестью. Медленно поднялась по лестнице, постучала в стеклянную дверь отделения, ненавидя свою впечатлительность и манипулятора Кондратьева. Внутрь впустила молоденькая медсестра с пепельными волосами. Хорошо, что Люба не дежурит. Меньше всего я нуждалась в одобрении на круглом лице.
— Начальник у себя? — спросила я жестко, настраивалась на суровый лад для встречи с заведующим.
В кабинет вошла без стука. Поймала вопросительный и (вот пропасть!) ни капли не удивленный взгляд. Врач не сомневался, что вернусь.
— Один пациент. Дальше, что хотите делайте — хоть в лепешку разбивайтесь — но возвращайте Свету. Я в этом балагане участвовать не стану.
Я ждала, что доктор придерется к грубому слову, брошенному не к месту. Но Кондратьев покорно вздохнул и проворчал:
— Как скажете.
А дальше… Дальше я шагнула туда, куда не планировала возвращаться ни при каких обстоятельствах. Прикрыла глаза ладонью, защищая от палящего солнца. Заулыбалась, услышав приветливое ржание. Доброе и родное.
— Рыжик!
Я уткнулась лбом в лошадиную шею. Конь замер. Стоял, не шевелясь, как в последнем сне. Укора не выказывал. Рыжик всё понимал: и горечь, и боль, и сомнения. Не осудил бы любое решение.
— Поработаем?
Конь заржал и несколько раз кивнул, выказывая готовность транспортировать, куда пожелаю. Я засмеялась и расцеловала лошадиную морду. Подобрав малиновый подол, устроилась в наколдованном седле. Наслаждалась полетом, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Позади одни беды, да разочарования. Впереди… какая разница?..
Белокурую девочку мы с Рыжиком нашли без усилий, конь точно знал, на каком слое она скрывается. Полина обживалась в сказочном саду (а как иначе его назвать, если у цветов вместо сердцевины человеческие лица?). Устроила среди розовых кустов чайную церемонию для дюжины кукол.
— Лошадка! С крылышками! — воскликнула девочка, пружиня от волнения на месте.
На поточную пленницу она не походила ни капли. Взирала на новый «мир» горящими глазищами. Наслаждалась лучшим приключением в жизни.
Как Егорка когда-то…
Пришлось завоевывать доверие: расхваливать Рыжика, чаю с куклами попить — вполне приличного на вкус, но чересчур сладкого.
— По родным скучаешь? — спросила я, изображая, что смакую приторный напиток.
— Не-а, тут волшебство, — Полина не понимала, отчего я не ценю дары закольцованного мира. — А дома… Дома они. Ругаются всё время.
Понятно. Родители. Жаль, не выяснила у Кондратьева подробности. Не хотела, видите ли, общаться.
— Дадите прокатиться на лошадке?
Я попросила Рыжика не летать высоко, но всё равно жутко нервничала, глядя на крылатую тень, кружащуюся над головой. По саду разносился звонкий смех, беспокоя живые цветы. Они тянулись вверх, силясь рассмотреть, всё ли в порядке с ребёнком.
— Полина верит, что попала в сказку.
Я не заметила, как на волшебном слое появился гость. Знакомый, но нежеланный.
— Это смелость или наглость? — протянула я угрожающе.
Бледный мальчик Боря, давным-давно распрощавшийся с детством, смущенно улыбнулся.
— Передай мерзкому деду… — начала я, но он умоляюще выставил вперед руки.
— Василий Петрович не знает, что я здесь. Узнает, придет в ярость. Но я должен встретиться с вами. Ещё раз. Прежде чем… — мальчик осекся, серые глаза с тоской посмотрели на рыжего коня в небе. — Мы больше не увидимся. Но я должен сказать…
— Должен? — перебила я со злостью. — С чего бы мне слушать его сообщника?
— Это очень грубое слово, Александра Викторовна. Да, я с ним. Но я не против вас. Прошу, не перебивайте. У меня послание. От Дмитрия.
Я сделала неуклюжий шаг назад. Наступила на пресловутый подол и чуть не упала.
— Он просит, чтобы вы не винили себя. Жили дальше. Дмитрий совершил ошибку, дав надежду — так он сказал. Знал, что ничего не получится. Но поверил в невозможное.
— Где он? — во рту пересохло.
— Не здесь.
— Мне нужно его увидеть! — я схватила Борю за рукав белой рубашки.
— Не получится, — мальчик мотнул головой. — Всё сложнее, чем вы думаете…
Сказал и растворился. Вместо плотной ткани я сжала пустоту. Осталась одна в окружении сказочных цветов. Слушала заливистый смех Полины и не имела понятия, как «жить дальше»…
Кто сказал, что Перепутья бывают только в Потоке?
* * *
Настоящее время
— Он?
— Во плоти.
— Уверена? — переспросил шеф, отлично понимая, что многолетняя война вот-вот перейдет на новый уровень.
— Да, — ногти вонзились в ладони.
Я в буквальном смысле заглянула в глаза страху, рассматривая на фото в интернете знакомое до боли холеное лицо. Спокойное. Положительное. Пример для подражания, если не знать всей правды о поступках этого человека.
— Выглядит моложе. Странно. Он разгуливает по Потоку не меньше тринадцати лет. Я видела его стариком ещё при первой встрече.
— Вероятно, дело в закольцованном мире, — предположил Семеныч. — Наш неприятель проводит там много времени и внутри стареет быстрее. Но могу ошибаться. Ты в Потоке остаешься сама собой.
Фото Василия Петровича Янушева — заместителя главврача психиатрической больницы мы отыскали на сайте медучреждения. Дополнительная информация отсутствовала, но это мелочи. Под боком папа, который по первой просьбе проведет разведку на мягких лапах.
— Полагаешь, Янушев знает о начавшейся охоте? — спросил шеф.
— Конспирация провалена, — тяжело вздохнула я, сворачивая «окно». — На месте деда, я бы ждала подвоха, как Кирилл оказался в наших руках. Наверняка, негодяю известно, что внук — в моем убежище.
— Что задумала? Саша, не качай головой. По глазам вижу — в душе целый заговор зреет.
Губы расплылись в улыбке. Что за человек? Захочешь — не проведешь.
— У нас есть козырь, Павел Семенович. Доктор Борис, он же слон Сироб и мальчик Боря. Он искренне переживает за Кирилла. Стоит взять в оборот.
Начальник привычным движением погладил короткую бороду.
— Я бы спешил ему доверять. Одни шарады вместо реальной помощи. Экраны с видами прошлого, беспочвенные обещания. Александра, вижу, о чем думаешь. Не смей отправляться к нему в одиночку!
— Хорошо, шеф.
Семеныч прав. Не заслужил Борис доверия. Пока не заслужил.
Больницу я покинула в странном настроении. Мы совершили прорыв. Узнали, что давний неприятель — не сверхъестественное существо, а обычный человек. Однажды он, как и мы получил доступ в Поток и научился пользоваться его «благами». Прояснились и слова об эксперименте. Для психиатра закольцованный мир — раздолье. Душу продаст за возможность исследовать поведение людей в нестандартных условиях. Вот только… только…
Вопросов оставался воз. И главный — как подступиться к негодяю? С точки зрения закона, он не совершал ничего преступного. Скорее, нас обвинят в преследовании. А заикнемся о Потоке, сопроводят под очи Янушева в качестве пациентов.
Подходя к подъезду, я вспомнила об оставленном дома Вадиме, и сердце скрутилось в трубочку. Перспектива обсуждать прошлую глупую ночь пугала не меньше всей поточной нечисти. Однако старинный друг, внезапно превратившийся в любовника, не опустился до тягостного ожидания. На пороге тихой квартиры встретили две рыжие кошки. Потерлись об ноги и припустились на кухню.
Увы, планы о чае, душе и мягкой постели пришлось отложить. На трюмо поджидали два послания: запечатанный конверт с надписью «Александре Корнеевой» и записка от Вадима.
«Письмо засунули в дверь. Нашёл, уходя. Что до остального… Саша, нам придется поговорить. Рано или поздно. Несерьезно делать вид, что ничего не было. Или шарахаться друг от друга…»
Я отбросила записку. Подумаю об этом потом. Не завтра. Когда-нибудь.
Пальцы коснулись конверта. Предчувствие катастрофы накрыло с головой. «Сжечь, сжечь, сжечь!» — застучало в висках. Жила же без письма раньше. Значит, и дальше смогу. Но руки работали, трясясь, как при лихорадке. Безжалостно разрывали бумагу.
«Александра, Потоку остались считанные месяцы. Заканчивайте дела. На своих условиях. Но прежде раскройте семейные тайны. Спросите отца (или бабушку), что на самом деле случилось с вашей матерью. Дмитрий»
Я не заметила, как сползла на пол. Прижалась спиной к стене.
Ложь! Всё ложь! В реальном мире Дмитрия не существует. Кто-то другой пользуется его именем. Издевается, бьет по больному. Нет у родных никаких тайн! Мама умерла по абсолютно естественным причинам. Подвело сердце. Вот и всё!
Верно. Сердце. В тридцать лет. Прекратило биться у здоровой женщины.
Лучше не думать. Заскулить и забиться в угол. Спрятаться.
В глубине души я поверила намекам в письме. Потому что знала: между дедом и отцом произошло нечто ужасное. Нечто, напугавшее настолько, что сознание заблокировало воспоминание. На годы.
Я медленно закрыла глаза, позволяя памяти уплыть назад во времени. В гостиную, где двое мужчин ругались на глазах у несчастной бабушки, бессильной прекратить ссору тысячелетия, и маленькой меня, вставшей с постели после тяжелой болезни. Я видела отца и деда, как наяву — злых, готовых вцепиться друг другу в горло.
— Будь ты проклят!
Я дернулась, ударившись затылком о стену.
Звук! Он включился полустершемся «немом кино»!
— Виктор, прекрати!
— Убирайся из моего дома! Не смей переступать порог!
Голоса становились громче, слова отчетливей.
— Я не нуждаюсь в разрешении, чтобы видеться с внучкой! — орал дед, во всей красе демонстрируя авторитарные замашки.
— Последний, кто нужен Саше — это человек, лишивший её матери!
— Хватит! — дед краснел, вены на шее вздулись, вот-вот взорвутся, разбрызгивая темно-красную кровь. — Ты всё переворачиваешь с ног на голову.
— Ты — убийца!
— Это был несчастный случай!
— Почему же ты замаскировал его под сердечный приступ? — папины руки дернулись, готовые к удару. — Несчастный случай! Почаще говори себе это. Может, однажды поверишь. Но я знаю, что произошло. Ты убил мою жену!
Детский крик — пронзительный и душераздирающий — разрезал пропитанный яростью воздух. Прежде чем потерять сознание в реальности, я физически ощутила прикосновение рук. Трое взрослых успокаивали перепуганного ребенка, убеждали, что всё в порядке. Но я брыкалась, как дикая кошка. Не желала, чтобы они приближались. Особенно дед.
Я поняла главное — он отнял у меня маму и разрушил нашу семью…
…Очнулась я в кромешной тьме. Квартиру поглотила глубокая ночь. Рыжая кошка самозабвенно вылизывала шершавым языком лицо.
Из груди вырвался крик. Ярости и глубоко похороненной боли.
Я пролежала на полу еще часа два. Прокручивала последние события и вернувшееся воспоминание, осознавая непростую истину. Всё, что со мной происходило ранее — путешествия по Потоку, спасенные и потерянные спутники, слёзы, горечь и боль — прелюдия. Впереди невероятно длинный путь.
Но хватит ли сил и мужества пройти его до конца?..