Глава 17. Победители без приза

Огненная бабочка мерцала в кромешной тьме пламенем разгорающегося костра, но волшебный полет раздражал до мерзкого скрежета на зубах. Отчаянные попытки сократить расстояние не помогали. Бабочка не позволяла приблизиться, словно я неслась не по бетонному полу, а по беговой дорожке. Небесные наблюдатели не обращали внимание на бессмысленную погоню, игнорировали и требования, и вежливые просьбы.

— Бесполезно, — бросила я на немой вопрос Кондратьева, открыв глаза в палате Макарова. — Темнота. И бабочка. Опять.

Доктор кивнул без привычного злорадства, признавая новое совместное поражение.

Все эмоции взбесившимся вулканом выплеснулись четыре дня назад, когда я поцеловала Дмитрия в убежище на пляже. Света в голос рыдала в углу кабинета заведующего, Кондратьев орал на меня, срывая голос. Я отвечала тем же, не желая признавать вину. С какой стати? Нельзя забрать у человека то, что ему никогда не принадлежало!

— Ты предательница! Предательница! — кричала Света, стуча палкой по полу.

— А ты кто? — поинтересовалась я гневно. — Я тебе, коряга неблагодарная, жизнь спасла! А ты ультиматумы ставишь. Нет уж! В любви, моя дорогая, каждый сам за себя!

— Разве это жизнь?! — Света неуклюже вскочила, и темные очки слетели на пол. В никуда глянули мертвые заплаканные глаза, перевернув что-то в груди. — Это насмешка!

— Хватит! — грозно рявкнул Кондратьев. — Не желаю слышать о вашем разлюбезном! Если б ещё настоящим был, а то сплошной морок с выдуманной амнезией! Я не для того провожу исследования, чтобы терпеть глупые женские истерики!

Позже завотделением жалел о выпаде и ездил к Свете домой извиняться. Вернулся ни с чем. Помощница обиделась крепко, не желала ни мириться, ни возвращаться к работе. Даже рассказать, как победила в прошлом мир Страха, не согласилась.

Пришлось доктору довольствоваться тем, что имелось в наличие. Мной.

— Имейте в виду: мне не жаль, — оповестила я Кондратьева, когда он нашел меня в Вовиной палате. С просьбой проверить вздернутого носа позвонил папа, а ему отказывать у меня получалось плохо.

— Какая неожиданность, — проворчал доктор. — Всё, что мне нужно от вас, это лояльное отношение к делу. Работать начните с братом. Показатели Макарова скачут. До конца осталось недолго…

С делом не сложилось. Готовясь ощутить босыми ногами теплый песок, я занесла ладонь над головой Вовочки. Закрыла глаза и… шагнула в непроглядную тьму.

О! Давно я так не пугалась. С тех пор, как Василий Петрович скинул нас с конём в пропасть. Представьте мрак. Абсолютный. В нем невозможно разглядеть даже ладони, поднесенные к глазам. Вас поглотило небытие. Засосала червоточина, из которой не выбраться.

Я бы закричала. Если б не побоялась, что призывы о помощи сильнее разозлят Поточных шутников. В том, что это очередное издевательство, я не сомневалась. Мне не давали пробиться в закольцованный мир. В наказание за эгоизм и беспечность. Или не хотели подпускать к Вове с Максом. С появлением огненной бабочки, в груди родился крохотный лучик надежды. Но быстро погас. Поточное воплощение не помогало, наслаждалось беспомощностью и бессилием.

На следующий день я опять попробовала пройти в убежище через Вовочку и ничего не добилась. В третий раз Кондратьев со скрежетом разрешил вторгнуться в сознание Максима. Но нас ждал новый провал.

— Не верю, что это конец, — объявил доктор, ходя туда-сюда по кабинету. — Нужно пытаться дальше. И ждать.

Я поехала домой — отдыхать и отсыпаться. Попытки взять Поток измором выматывали не хуже марафона. В коридоре я ободряюще подмигнула дежурившей Любе и получила в ответ смущенную улыбку. Бедняжка-медсестра испытывала неловкость из-за памятной травмы Вадима.

— Всё случайно вышло, — объяснила Любаша на днях. — Хотела использовать твоего приятеля, как мужчину. В смысле, попросила стол починить. Ножка шаталась. Но он его доломал. Цветочный горшок и поехал. Вадим, как нарочно, голову из-под стола высунул. Так глупо получилось!

— Ты, конечно, первую помощь оказала.

— Конечно, — заверила Люба, но сообразила, что над ней подтрунивают, и замахнулась потрепанной картой. — Человек без головы мог остаться, а ей всё шуточки!

Травмированный «ремонтник» выписался и старательно избегал встреч, дабы не светить негеройскую рану. Скидывал смс-ки, мол-де мониторит состояние пациентов и следит за заведующим. Раз я приезжаю в клинику по вечерам, он разделил наше дежурство на две смены и торчал в отделение до обеда. Меня это устроило. Вадим бы стал очередной помехой в провальных нынче исследованиях.

Уснула я под утро. До звездочек перед глазами думала о Потоке и его кознях. И о Дмитрии. Наверняка парень воспринял моё отсутствие, как нежелание видеться! Как глупо получилось! Как обидно!

Приснилась Варвара. В костюме лебедя. Она не танцевала, нет. Сидела в первом ряду Поточного театра и, не моргая, смотрела на пустую сцену. Как же тихо было там — в огромном темном зале, навсегда покинутом зрителями. Стерлась позолота, покрылись пылью кресла, выцвели алые шторы. И только хозяйка чего-то ждала. Возвращения поклонников?

— Они никуда не уходили, — балерина глянула с укором, превратилась в насупившегося мальчика Борю и отчеканила голосом Златы. — Вы не хотите замечать очевидное, Александра Викторовна!

Из странного сна вырвал надрывающийся будильник. За миг до пробуждения я увидела театр в его лучшие времена — новеньким и роскошным. И зрителей, рассаживающихся по местам в трепетном ожидании премьеры…

…Больница встретила надвигающейся бедой. У палаты Макарова собралось всё семейство. Дядя Виталик, так похожий на Макса, преданно заглядывал в погасшие глаза жены. Она не замечала его присутствия, машинально поправляла волосы дрожащей рукой. Не плакала. Не могла. Или боялась слезами ускорить конец. Лиза рыдала за троих, съехав на пол в коридоре.

— Насколько всё плохо? — спросила я Кондратьева.

— По десятибалльной шкале? Девять с половиной.

Я впервые увидела его беспомощным. Почувствовала его злость. Врачи теряют пациентов — это неизбежность. Привыкают мириться с утратами. Но последние часы и минуты — всегда вызов умению и опыту докторов.

Но это не о нас. Не о Максе.

— Вдруг дело в препарате? — шепнула я, отворачиваясь от Лизы. Невеста с силой ударилась затылком о стену. — Если…

— Уже отменил — вчера вечером, после вашего ухода, — Кондратьев понизил голос, взял меня за локоть и отвел подальше от родственников умирающего больного. — Ничего не меняется. Причина в Потоке, в мире Страха, завладевшем Макаровым. Боюсь, от нас больше ничего не зависит.

Я сжала зубы, чуть со зла не прикусив язык. Ох, лежать бы дома в постели и смотреть легкое кино, а не ставить изматывающие эксперименты над организмом.

— Я попробую снова, — предложила я, наплевав на усталость. — Мы же ничего не теряем.

— Кроме ваших сил, — заведующий выразительно приподнял брови. — Не стоит геройствовать. Вы неважно выглядите, Александра.

— Знаю, — я упрямо мотнула головой. — Но я пойду в Поток. С вашей помощью или без неё.

Новых протестов не последовало. Кондратьев отдал распоряжение лечащему врачу Макса сообщать о любых изменениях на мобильный и увёл меня в палату брата.

Не знаю, что повлияло на моё решение: истерика беременной Лизы, отчаянье в глазах её несостоявшейся свекрови или слова, произнесенные Борей в Потоке и повторенные в сегодняшнем сне. Вдруг он прав, и я не замечаю чего-то важного, бесцельно бродя в темноте за бабочкой?

Шагнула я легко. Туда, где нет места теням, ибо полностью отсутствует свет. Крепко зажмурилась, пытаясь привыкнуть к темноте. Пошла вперед, шаря перед собой руками. Остановилась, мысленно призывая поточных наблюдателей и небеса, сворачивающие вселенные. Но время бежало, а тьма оставалась тьмой. Не добавило света и появление треклятой бабочки. Она азартно захлопала огненными крылышками. Отлетела в сторону и вернулась, недоумевая, почему сегодня я не иду следом.

Меня взяло зло! Пациент умирает, а я торчу тут и понятия не имею, как добраться до Макарова или, на худой конец, вздернутого носа.

— Вова, ну тебя в болото! — крикнула я в небытие, срывая голос.

Выбрала братца, посчитав, что ругать Максима бессердечно.

— Только после тебя, — ответил Вовин голос. Взрослый голос.

Всё изменилось вмиг. Темнота, поглотившая меня невиданным чудищем, распахнулась, как театральный занавес, яркий искусственный свет резанул глаза. Я оказалась в огромном помещении, похожем на подземную стоянку. Вздернутый нос стоял позади, сложив на груди руки, и криво усмехался.

— Прозрела? — поинтересовался ехидно. Он стал самим собой, каким был до пьяной аварии. — В четвертый раз приходишь и тычешься по углам, как слепой котенок.

Ого! Я присвистнула.

— А ты как сюда попал? Что это за место? — спросила я с пренебрежением, которое обычно использовала, общаясь с нахалом-братцем.

— Сказали: пустой слой, — пояснил Вова без охоты. — Попал не по своей воле. Притащили. Твой знакомый. Дмитрий.

— Волоком? — поиздевалась я.

Значит, после неудачи с Максом Макаровым красавчик занялся другим застрявшим «мальчишкой». Смело.

— Не смешно! Я был ниже ростом! — глаза Вовы засверкали за стеклами очков. Не круглых, как в детстве и отрочестве, а овальных с модной оправой.

— Сколько тебе лет? — уточнила я.

— Двадцать три. Да-да, кикимора, я опять на одиннадцать месяцев старше!

Только желание спасти умирающего Макса удержало от расправы. Терпеть обидное прозвище от мальчишки не трудно. Но слышать его от верзилы, по глупости снесшему полголовы, испытание не для слабонервных.

— Зачем тебя сюда приволок Дмитрий? — оскалилась я, наслаждаюсь мини-местью.

— Если б я понимал помыслы всех ненормальных, — братец философски развел руками, а меня передернуло: Алла обожала, когда он так делал. — Твой приятель нес ахинею, мол, здесь я смогу поразмышлять над проблемами, которые мешают вернуться домой.

— Поразмышлял?

— По полной! — кивнул Вова, делая шаг вперед, глаза стали злющими. — Ты — моя проблема! Поняла?! Единственная! Не решаемая!

Я застыла, открыв рот. Пафосное заявление вздернутого носа повергло в ступор. Это я всегда считала, что Вова испортил мне жизнь, въехав в нашу квартиру в качестве довеска к Алле, которую я, к слову, тоже не приглашала. Ещё вчера мы с папой жили вдвоём, в его спальне стояла мамина фотография, а сегодня на пороге появляются два чужака, и мы, оказывается, семья!

Однажды вечером папа пришёл в мою спальню — усталый и виноватый. Мне едва исполнилось одиннадцать, и я не хотела новую маму. Но Виктор Корнеев умел убеждать. Или объяснять так, что окружающие принимали аргументы. В душе я не согласилась с ними, но не посмела возразить. Папа заливался соловьем, перечисляя Аллины достоинства, объяснял, что нужно делиться игрушками и книжками с вновь испеченным братом. Я слушала и молчала. Покорным кивком согласилась стать принцессой на скорой свадьбе. Потом проплакала полночи, уткнувшись в подушку. Тихо, как мышонок, чтобы папа не понял, как сильно я не желаю ему счастья.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — объявил Вова. — Но ты не главная жертва в трагикомедии. Я тоже не хотел их свадьбы. Высказывался против, но моё мнение ничего не изменило. Мама сказала, брак с Виктором — наш лотерейный билет, а я слишком маленький и глупый, чтобы это понять. Считаешь, тебе пришлось несладко? Ты эгоистка, Сашка! Это был твой дом. Твоя территория! А меня притащили туда и заперли в клетке!

— Несчастный ты наш звереныш, — протянула я. — Папа тебя усыновил! Алла всю жизнь носится, как с писаной торбой! Вова то! Вова сё!

— Ты серьезно так думаешь? — сводный брат прищурился. — Значит, ты наивный ребёнок, не желающий видеть дальше носа. Я не хотел, чтобы меня усыновляли. Ясно? Надеялся, что вернется родной отец. Для Виктора это был показательный жест, подчеркивающий псевдоблагородство. А мама… Поверь, Алла Сергеевна на людях и со мной наедине — два разных человека. Она блестяще разыгрывает спектакли для тебя, а ты ведешься, как идиотка. А твой дед?! Ты хоть помнишь, сколько издевательств я от него вытерпел? Моё счастье, что они с Виктором были на ножах, и Валерьян Гаврилович не часто приезжал в гости. Вспомни ваши игры, Саша! И посмей сказать, что я не прав!

Будь это голливудское кино, зрителям показали бы картинки из прошлого, мельтешащие перед моим сконфуженным взором. Бог свидетель (или на худой конец, Поточные наблюдатели), я страстно желала сказать, что Вова преувеличивает или врёт. Но не могла. Полузабытые эпизоды, и впрямь, замелькали, пусть и не столь ярко, как в фильмах.

Вова подобрал правильное слово. В детстве я всё воспринимала игрой. Сводный навязанный братец был неприятелем, а дед сообщником — сильным и мудрым. Тем, кто «отомстит» за меня, пока Аллы с папой нет дома. Дед не поднимал на Вовочку руку. Бил словами, которые меня веселили. Однажды, услышав мои жалобы на очередную драку, старик ушел к мальчишке в комнату без меня. Я не узнала, о чем шел разговор, но вздернутый нос с полгода не отвечал на мои издевки за Аллиной спиной.

До сознания, отбрыкивающегося сначала от Риты, а потом от Вовы, дошла простая истина. В многолетней войне я не была положительной героиней. Приумножала обиды, язвя при каждой встрече.

— Мне жаль, — голос показался чужим. — Но мы же были детьми…

— Полагаешь, в детстве не больно?

Я не смогла бы ответить, даже если б захотела. Не сумела б подобрать слов, чтобы выразить весь диапазон тайфуном нахлынувших эмоций. Объяснить. Оправдаться. Дать понять, что осознала, как эгоистично себя вела ребенком.

Но Вова не ждал ответа.

— Ничего не меняется, — он мрачно посмотрел в сторону. Пальцы скрючились, желая сжаться в кулаки, но остановились, распрямились. — Я не могу ступить и шагу, чтобы ты не маячила тенью за спиной, словно персональное проклятье.

— Смешно…

Потонувший в чувстве вины сарказм, всплыл на поверхность. Затрепыхался на черных волнах, желая заявить о себе в полный голос. Я впилась взглядом в Вовино лицо, но не обнаружила насмешки или лжи. Брат оставался серьезен.

— Подумай. Самую малость. Что бы я ни делал, как бы ни старался, этого всегда недостаточно. Виктор смотрит снисходительно. Молчит месяцами, не хвалит за успехи. Но стоит допустить оплошность, выливает ушат помоев и заводит любимую песнь: Саша бы так не облажалась. Мама нагнетает, требует свершений. Переплюнуть тебя! Не желает понимать, что не нужна мне рекорды. Хочу делать свою работу — так как умею. Пусть другие правят балом. Мне хватает моей роли.

— Скажи об этом Алле! — разозлилась я.

Посмотрите на него! Жалуется на жизнь! Трудно поставить на место Бастинду?!

— Говорил. Бесполезно. Теперь Виктор влез в мою личную жизнь. Велел расстаться с любимой девушкой, иначе примет меры, и тогда не поздоровится обоим. Знаешь, почему? Чтобы не разбить твоё хрупкое сердце! Наши отношения ты расценишь не иначе, как предательство, и это — дословно: причинит боль твоей израненной душе!

Я прыснула. Громко. Испугалась реакции — примолкла и для верности зажала рот ладонями. Ну, папа! Ну, безумец заботливый! О, да! Грубый финт — в духе Виктора Корнеева. Отец мог сколько угодно твердить, что не имеет ничего общего с дедом, однако поступками доказывал, что яблочко не далеко укатилось от яблони.

— Мне фиолетовы ваши с Риткой отношения. Хоть женитесь, хоть с десяток детей заведите, только меня крайней не делайте!

Пришла пора растеряться вздернутому носу. Моя осведомленность стала молнией, взрывающей пласты земли под ногами. Уши покраснели, глаза за очками заморгали.

— Ладно-ладно, — призналась я, слыша, как скрепят Вовины мысли. — Я не обрадовалась. Поругалась с Лукониной. Но успокоилась и поняла, что меня не волнует ваш роман века. Не моё это дело. И, тем более, не папино. Я дам ему понять несложную истину.

— Я не нуждаюсь в заступничестве, — ощетинился Вовочка.

— Я и не предлагаю. Берегу свой покой. Тебе и так предстоит «веселье». Папины закидоны ничто по сравнению с реакцией твоей матушки. Она подралась с Риткой, защищая твою честь. Или собственный эгоизм и пожизненную возможность владеть тобою единолично.

— Как это подралась? К-к-когда?

— Что последнее ты помнишь?

— Э-э-э, — вздернутый нос замялся. — Бар. Блондинку-официантку. Она делала недвусмысленные предложения. Но я сказал, что не свободен. Хотя мог выразиться иначе. Последняя часть вечера помнится не чётко, я малость перебрал. Или не малость. Это объясняет, почему ты мне снишься такая…

— Какая? — я шагнула ближе, испытав знакомое желание — огреть Вову чем-нибудь тяжелым. Златина кочерга отлично бы подошла.

— Адекватная, — огорошил братец, улыбаясь во весь рот.

— Считаешь, что открываешь душу пьяному глюку? — я почувствовала себя задетой. Сцены расправы в голове расцветали сочными красками.

— Это не первый сон. Раньше ты являлась на крылатой лошади, а я был ребенком. Забавно, у меня друзья вымышленные завелись.

— Угу, Макс и Боря…

Честно, я не хотела вложить в интонацию тонну злорадства. Но ради паники на лице братца, это стоило сделать.

— Откуда…

— Меня же на замену зеленым чертикам прислали, — оскалилась я в чеширской улыбке. — Мне положено знать подробности снов. Кстати, это не лошадь, а конь. Рыжик.

— Невозможно, — Вовин мозг отчаянно сопротивлялся.

— Моя нескромная персона — не единственная проблема. Иначе, высказав наболевшее, ты бы проснулся. Прикажи небу перенести нас к Максу. Мы же в твоём сновидении.

— Почему не к Боре? — ехидно поинтересовался братец-нахал.

— Я ему не доверяю. Он не тот, за кого себя выдает.

В Вовиных глазах отразилось откровенное неверие. Он принялся дурачиться.

— Лети, лети, лепесток, через запад…

— Вова!

— Ладно! — закатил он глаза. — Вели, чтобы мы отправились к Максу!

Ба-бах!

Звук выстрела пушки слился с трелью печального варгана, с головой погружающего в нирвану. Под ногами возникло — какая неожиданность! — поле. Не простое, а маковое! А ведь в прошлый раз цветов здесь не осталось. Волосы вновь взлохматил ветер. До памятного урагана ему было далековато, но холодные порывы неприятно царапали кожу. Над нами нависли тучи — грязно-серые, больше похожие на снежные, нежели дождевые.

— Вы не торопитесь…

Сердце подпрыгнуло и ушло вниз по дуге. На траве возле Макса Макарова сидел Дмитрий. С осунувшимся лицом и тёмными кругами под бесподобными серыми глазами. Так выглядят родственники, дежурящие у постели безнадежных пациентов на неудобных больничных стульях. Такое же лицо я видела у бабушки, очнувшись после комы шесть лет назад.

— Как он? — кивнула я на мальчика

Рядом часто задышал Вова. Братцу не понравилась картина. Максим посинел и скрючился, словно пытался выйти из Потока, вывернувшись наизнанку.

— Хуже, — Дмитрий не стал щадить наши чувства. — Страх высосал все соки. Я ничего не могу сделать. Саша, я наделся, вам удастся помочь Владимиру пройти Перепутья. Жаль, но он застрял на полпути.

— Что? — я не сразу вникла в смысл фразы, услышав, как он вновь назвал меня уменьшительным именем. — Это вы заперли меня в темноте?!

От возмущения на загривке приподнялись волосы.

— Брат столь «лестно» отзывался вас, и я подумал — вы станете катализатором для прорыва.

— Что происходит, а? — вмешался вздернутый нос, не любивший, когда о нём говорили за спиной.

Но я вспомнила первый Поточный опыт и прикрыла Вове рот ладонью.

— Когда я сюда попала по-настоящему… э-э-э…

— Продолжайте, — кивнул Дмитрий сосредоточенно. — Я в курсе, что приходите и уходите.

Я криво усмехнулась, но отложила вертевшиеся на языке вопросы. Невидимые стрелки здешних часов бежали стремительно, безвозвратно забирая чужое время.

— Я не прошла Перепутья целиком. Василий Петрович создал Белый Дым, и я увела всех, кто захотел уйти. Если б сейчас кто-то прошёл Перепутья до Дыма, а я оказалась рядом… Но как заставить принять то, от чего они бегут? Люди здесь не помнят большую часть жизни.

— О чём ты? — снова ожил сводный брат. Он перестал считать происходящее сном.

— Недавно ты видел себя мальчиком, — напомнила я. — Макс тоже не ребенок. У него невеста беременная. Думаешь, случайно его аист с младенцем в клюве преследует?

Вова открыл рот и попятился.

Бесподобные глаза Дмитрия вспыхнули.

— Останьтесь здесь, — распорядился он. — Я соберу народ. Вдруг кто-то готов к подвигам.

— Не уходите!

Меня охватило отчаянное желание обхватить Дмитрия и больше не отпускать.

— Саша, не стоит медлить. Вы можете исчезнуть в любую секунду. У Макса не осталось времени. Вова — следующий на очереди.

— Ладно, — простонала я, сдаваясь. — Но отойдем на пару минут.

Ветер трепал волосы, словно вознамерился вырвать их с корнем. Озноб пробрал насквозь, и не только от холода. Дмитрий заботливо заслонил меня от беспощадных ледяных порывов. Сердце екнуло от трогательного жеста. Я взяла парня за руку, но губы задрожали, и первым начал он.

— Я многое должен объяснить. Вот только… с моей стороны опрометчиво что-то обещать.

— Не смейте говорить, что в реальном мире у вас жена и выводок детишек! — к горлу подступили слёзы, я держалась из последних сил, чтобы не зареветь в голос.

— Дома меня никто не ждёт.

— Амнезия — ложь? — внутренности скрутилось не хуже Макарова на траве.

— Вынужденный обман, — лицо парня исказилось от боли. — Вы слишком много для меня значите, Саша. Но, прошу, отложим разговор.

Противные слезинки пробежали по горячим щекам. Я вытерла их резким движением.

— Идите. Но, помните — вы обещали…

Меня затрясло: представилось вдруг, как отпускаю любимого в пропасть.

Дмитрий растворился в полной тишине, и я вернулась к Вове с Максом. Сводный брат, не отрываясь, смотрел на побелевшие губы приятеля. Со стороны Вова выглядел спокойным, но я ощущала страх, как охотник, загнавший жертву в угол. Он просочился в воздух и завис над полем невидимой, но осязаемой субстанцией. Протянешь руку, сможешь зачерпнуть и размять пальцами. Она будет вязкой, как смола.

— Макс умрёт? — спросил Вова. В голосе прозвучала неприкрытая злость. Такая накатывает от осознания бессилия.

— Скорее всего, — я села на траву. Взгляд остановился на детском лице Макарова. Оно превратилось в маску, слепленную из горячего воска и посыпанную пеплом. Где-то там — в настоящем мире, взрослый Максим тоже умирал, невзирая на горе и мольбы близких.

— А мы? — вопрос прозвучал нарочито безразлично.

— Я скоро вернусь домой. А ты… не знаю, Вова. Я не эксперт по этому месту. Оно издевается надо мной.

— Это не сон? — голос стал совсем тихим.

— Не сон, — эхом повторила я.

— Почему ты не хочешь делиться информацией?

Братец не подначивал в привычной манере. Легонько прощупывал.

— Когда вернешься домой, забудешь всё, что видел здесь, — я с трудом удержалась от опасного слова «если».

Вова, наконец, замолчал, и я вздохнула с облегчением. Ни к чему вести никуда не ведущий разговор. Эгоистично, но в голове и сердце сейчас оставалось место лишь одному человеку, и точно не сводному брату. Как же близок мне был Дмитрий! И так далек. Я чувствовала его душу, но ничего о нём не знала. Однако я поверила недосказанному признанию. В то, что у нас есть шанс. Вне Потока.

Внимание внезапно приковал Макаров-ребенок. Фигурка дернулась и забилась, словно хотела укатиться прочь. Я кинулась на помощь, но Вова вовремя преградил путь.

— Не прикасайся! Забыла, как Макс вытягивал из тебя силу?!

— Н-е-е-ет, — простонала я.

Это же кошмар. Катастрофа!

— Ты не понимаешь! — рассердилась я на Вову, не осознающего трагизм ситуации. — Если Макарова нельзя трогать, не получится вывести через Дым. Сам он до него не дойдет! Ах да, ты не знаешь, что это…

— Старик говорил — там выход, — проворчал сводный брат, отводя меня за локоть от опасного ребенка. — Проклятье! А вон и он!

Я тоже услышала противный скрип, сопровождающий перемещения Василия Петровича — нашего общего врага, которому я когда-то не боялась изливать душу. Он явился в неизменной одежде — серых брюках, жилете и легком пальто. Из кармана струилась цепочка бесполезных в Потоке часов. В выцветших глазах, как и при последних встречах, светилось превосходство.

Я задохнулась от негодования. С дедом на поле шагнули двое. На раскрасневшихся щеках незнакомой черноволосой девочки виднелись дорожки от слёз, мокрые реснички испуганно хлопали, пальчики вцепились в цветастый подол, того гляди, продырявят. Вторым спутником старика был Дмитрий. Плененный Дмитрий. Лицо побелело, как школьный мел, руки сковала цепь. Железные звенья безжалостно впились в живую плоть, напоминали змею, жадно обвившую добычу.

Он посмотрел виновато.

— Простите, Александра. Спасательная операции провалилась.

— Отпустите его! — разъярилась я, сжимая кулаки и царапая ногтями ладони. — Немедленно!

Василий Петрович оскалился в улыбке победителя.

— Я не хочу обижать юношу, он мне симпатичен.

Едва старик заговорил, ветер стих, как по волшебству. Но тучи остались, выжидая, пока все закончится, чтобы пролиться дождем, нарыдаться вдоволь, горюя по нам.

— А Лидочка… — театрально протянул старик. — Не буду возражать, если она станет разменной монетой. Всё зависит от вас, Александра. Предлагаю сделку.

Я смотрела в холеное лицо и жаждала вцепиться ногтями, чтобы рвать, пока на коже не останется живого места, а одежда не пропитается от горячей крови. Прежде я не подозревала, что способна желать чьей-то смерти, да ещё мучительной. Но дед вызывал всепоглощающее омерзение. Я смогла бы убить его, стереть из всех вселенных Потока и реального мира, чтобы не осталось следа. Представилась черно-белая фотография, сгорающая в пропахшей никотином пепельнице. Бумага корчилась и потрескивала, но подчинялась очищающему огню, в котором исчезало то, что некогда являлось человеком.

— Кто эта девочка?

Вопрос прозвучал буднично, маскирую клокочущую ярость.

— Не ребёнок. Но вы и сами догадались…

Морщинистая рука легла на черноволосую детскую голову. Пальцы с отполированными ногтями играючи перебирали прядку за прядкой, притягивая взгляды.

…Жила-была семья. Папа, мама и две дочки. Родители много работали, уходили рано, возвращались уставшие от погони за благами цивилизации. Но в нынешнее жаркое лето решили порадовать дочек. Сняли домик на базе отдыха, уложили в дорожную сумку папины удочки, мамин крем для загара, дочкины надувные круги-уточки и отправились навстречу отпуску. Они не знали, что Илья из Сосновки застукал супругу Тоню с соседом Толиком. Вы спросите: причем тут жители маленького села у высыхающего озера. Всё просто. Разобравшись с соперником и хорошо приняв на грудь, обманутый Илья отправился геройствовать в соседнюю деревню. Рванул на подвиги на старом отцовском «жигуленке». Но не доехал. Вместе с семейством Лиды стал статистической единицей в печальной сводке ГИБДД. Банальное стечение обстоятельств. Или же нити судьбы, насмешливо ею переплетенные.

— Дальше, — потребовала я, взирая на деда зверем. Он вложил столько пафоса в короткий рассказ, словно сам соединял и натягивал упомянутые нити.

Старческая рука отпустила волосы жертвы отечественного автопрома.

— Отец семейства, как и незадачливый Илья, отправился в мир иной. Лида скоро последует за ними, девочки отделались синяками, но им придется познать прелести воспитания в социальном учреждении.

— Притащив сюда их мать, вы решили меня разжалобить?

Прозвучало мерзко, но я догадалась, какое испытание мне приготовили.

— Разжалобить? Нет. После опыта с Михаилом Гуриным, вы не поддадитесь эмоциям. Я посчитал, Лидочка станет отличным отягощающим фактором, усложняющим выбор.

— Какой план? Призовете на голову девочки Черную Пелену, если я не дам клятву на крови никогда не возвращаться в Поток?

Голос зазвенел от приближающейся истерики. Мерзавец делал меня ответственной за смерть невинной женщины, а я ничего — абсолютно ничего! — не могла поделать.

— Александра, вы будете сюда приходить, пока живы, или пока существует Поток, — жестокие глаза заблестели промерзшими насквозь кристалликами. — Вы связаны с этим местом прочнее, чем можете вообразить. Однако я буду на страже своих интересов и не позволю перейти черту, которую определил.

— Кем вы себя возомнили? Богом?

— У меня нет мании величия. Я предпочитаю наблюдать и изучать. Вмешиваюсь редко — исключительно в рамках эксперимента. Но что-то я разоткровенничался. Итак, сделка. Я вновь открою выход. Есть два варианта. Вы станете проводником для брата, бедняги Макса и Лидочки, которую я готов отдать в качестве бонуса. При другом раскладе все трое останутся тут. Максимушка навсегда, остальные — как получится. Вы же уведете этого очаровательного юношу, — дед, хитро прищурившись, кивнул на скованного цепями Дмитрия. — Решайте, Александра. Он или они.

Меня поглотила дикая ярость. Почти звериная. Затмила сознание, обожгла внутренности, перед глазами поплыла кроваво-красная субстанция — густая и тягучая. Дед и меня сделал частью упомянутого эксперимента!

— Я вас убью. Не сейчас. Но однажды.

Угроза не впечатлила Василия Петровича.

— Я старый человек, дорогая. Если вы в будущем станете причиной моей смерти, я не сильно огорчусь. Не многие могут похвастаться, что прожили свой век столь увлекательно и необычно. Зато вам придется несладко. Полагаете, легко жить, зная, что ответственны за чью-то гибель?

— О вашей смерти я не стану сожалеть. Вы — чудовище. И лжец. Ваше предложение — обман. Я не могу прикоснуться к Максу. Он высасывает чужую жизнь.

Дед театрально покачал головой, мол, какая я недальновидная.

— Исключительно вашу жизнь, дорогая. Молодая здоровая девушка, гуляющая по Потоку понарошку — идеальная подпитка для умирающих пленников. Остальным прикосновения не причинят вреда.

Старик дунул на ладонь, выпуская из пальцев знакомую серебристую ленту — ту, что через несколько секунд превращается в витиеватый дым. В Белый Дым — «дверь» из закольцованного мира. И комы. Он поднялся ввысь игривыми спиралями, потянулся в небо, приглашал внутрь, обещая, что там — настоящая жизнь.

— Решайтесь, Александра, — поторопил Василий Петрович.

Но я не могла ни шевельнуться, ни заговорить.

Существует ли вообще верное решение? Может, оно заключается в бездействии?

— Он прав, Саша.

Голос Дмитрия громыхнул раскатом в чистом небе, способным расколоть череп.

— Есть лишь один правильный выбор. Вы это знаете.

— Не смейте!

— Вы знаете, — повторил Дмитрий с теплой грустью. — Вы никогда не простите себе их смерть.

Я истерически расхохоталась.

— А вашу?

Дым бледнел с каждой секундой. Таял, вместе с отведенным временем.

Второй попытки не будет.

— Старик — наблюдатель, а не убийца. Саша, поступите правильно! Обещаю, мы увидимся.

Не знаю, чем бы все закончилось, если б не маленькая Лида. Громкий плач разрезал наэлектризованный страхом воздух. В детских глазах отразилось горе. Наверняка, так же смотрят на взрослых её дочки, оставшиеся одни в огромном реальном мире. Без тени надежды.

— Вова, подними Макса, — скомандовала я. — Лида, подойди ко мне.

— Ступай, дитя, не бойся, — старик подтолкнул девочку в спину.

Она пошла. Медленно, не понимая, кого из нас боится больше. Я походила на ведьму — злую и всклоченную. На моем фоне старик выглядел добрым дедушкой. Я краем глаза наблюдала за сводным братом, видела, как сильно он боится прикоснуться к Максу. Но все обошлось, Вова без последствий перекинул мальчишку через плечо.

— Торопитесь! — тревожно крикнул Дмитрий.

Мы четверо остановились возле блеклого Дыма. Вова с надеждой глазел на меня, Лида прятала за спиной дрожащие ладошки. Я медлила. Смотрела на Дмитрия и жаждала променять три жизни на одну.

— Саша, скорее! — взмолился парень. — Макс умирает!

Мальчишка захрипел и закатил глаза. Конец настал. И здесь. И в палате. Ещё чуть-чуть, и лечащий врач сообщит Кондратьеву печальную весть на мобильный, и выйдет к родственникам. Сдержанный и хмурый.

Я коснулась плеча Вовы. Он сделал шаг. Другой. Почти бесстрашно. Только крылья носа подрагивали от частого дыхания, и спирали Белого Дыма отражались в стеклах очков. Едва брат с Макаровым исчезли, я бесцеремонно втолкнула следом упирающуюся со страху девочку.

Грозно обернулась.

— Уж не сражаться ли собрались, дорогая? — процедил Василий Петрович насмешливо. — Ваше время на сегодня истекло. Прощайте. Я сделаю всё, чтобы наши пути больше не пересекались. Но следить буду пристально.

Поле зашаталось, потеряло краски. Мой отчаянный вопль огласил десяток слоев. В последнее мгновение в Потоке я услышала слова старика, обращенные к Дмитрию.

— Зря ты дал обещание. Сам понимаешь, сдержать его не удастся…

Очнулась я в палате — крепко прижатая к стене. Сильные руки доктора Кондратьева не давали шевельнуться. Эскулап требовал успокоиться, убеждал, что я вернулась домой, и мне ничего не угрожает. Я затихла вмиг. Но не стараниями врача. Опутанный проводами Вова изумленно смотрел в нашу сторону, и я могла поклясться, что вижу в глазах отражение Белого Дыма.

Секунду спустя зазвонил телефон Кондратьева.

— Ответьте, — пролепетала я. — Вам скажут, что Макаров тоже очнулся.

— Тоже? — заведующий проследил за моим взглядом и ахнул.

— Звоните Свете, — велела я, когда он закончил говорить с ошарашенным лечащим врачом Макса. — Старик захватил Дмитрия… Нужно что-то сделать… Понимаете? Нужно!

Но ничего не вышло. Слепая девушка вернулась из Потока ни с чем. Раньше она находила Дмитрия без труда, но сегодня и следа не почувствовала. Парня стерли из закольцованного мира школьным ластиком.

«Это ты виновата!», — звучал Светин голос в ушах, пока ехала домой в сумерках. — «Ты его убила! Убила!»

Я, действительно, стала убийцей в тот страшный вечер. Измученная и оглушенная горем, поздно увидела тень, шагнувшую под колеса. Визг тормозов навеки врезался в память. Вместе со светом мигалок в темноте, кровавыми разводами на лобовом стекле и изломанной фигуре на асфальте…

* * *

Настоящее время

Утро царапнуло виски ноющей болью, надавило на глаза, в голове замелькали обрывки прошедшей ночи. Слепящие огни, переполненный танцпол, барная стойка и бокалы с вином, сменяющие друг друга, как солдаты на посту. А ещё лицо Вадима с хмельной блаженной улыбкой на манящих губах.

— Чтоб тебя! — взвыла я, резко садясь на постели.

Память прорисовала дополнительные детали, напомнив, что ночь не закончилась в клубе.

— Блин! — в запале чувств я едва удержала простынь и, прижав её к горячему телу, исподлобья глянула на парня, устроившегося в кресле. — Как ты это допустил?

— Ну…

Пока Вадим задумчиво чесал лоб, я боролось с искушением запустить в него старым будильником. Посмотрите на него: расселся по-хозяйски! В расстегнутой рубашке! И кошку мою на коленях устроил!

— Во-первых, ты была крайне настойчива, — наконец, изрек тот, кого я ещё несколько часов назад называла другом. — Полночи твердила, что мы идеальная пара. Мол, не придется притворяться друг перед другом и делать вид, что мы лучше, чем есть. Во-вторых, я тоже человек. Из плоти и крови. Не устоял. Кстати, я кофе сварил. Будешь?

О! Давно я столь громогласно не требовала от парней покинуть пределы квартиры. Или для начала спальни, дабы иметь возможность одеться. Едва Вадим с Леськой на руках отправился на кухню, замолотила ногами по матрацу. Руки чесались разнести всю комнату. А лучше — целый мир! Пусть и не настоящий, а слой в Потоке.

Из зеркала в ванной глянула истинная ведьма. Слегка потрепанная и разрумяненная. Спутанная рыжая копна свидетельствовала, что я побывала на шабаше. Глазища сверкали темной яростью. Дополняли картину кровожадно сжимающиеся зубы. Ох, прибить бы себя! За неизлечимый идиотизм. Как, спрашивается, исправлять ситуацию?

— Ты ведь не собираешься делать вид, что ничего не произошло? — поинтересовался Вадим настороженно, когда я предстала перед ним готовая к выходу, и объявила, чтобы, уходя, захлопнул дверь. — Это будет ребячеством.

Хорошо, что он не сказал «глупостью», иначе пришлось бы отстирывать одежду от кофейных пятен. Или швы на лоб накладывать. Отвечать я не стала, позорно ретировалась из собственной квартиры, присвоив проблеме статус ожидания и поставив в очередь других не менее глобальных задач.

К слову, одну из них мне как раз предстояло обсудить с Семенычем. Ту самую, от которой я вчера старательно бежала не без помощи «друга».

— Что стряслось? — поинтересовалась Любаша, пока я изучала последние данные в электронных картах «своих» пациентов. Показатели Кирилла радовали непривычной стабильностью. Зато Алиса угасала огоньком на злом ветру.

— С чего ты взяла, что мне есть чем поделиться? — проворчала я, проверяя дозировку особого препарата, введенного накануне мальчику. Концентрации лекарства в организме хватало для непродолжительного контакта.

— Нос неприлично задран, — медсестра скорчила дурашливую гримасу. — Ты всегда так делаешь, удирая от проблем.

— Начальство у себя? — не позволила я Любе развить тему.

— Главный вызвал, хочет, чтобы Павел Семенович на конференции выступил, — медсестра закатила глаза, и я сделала вывод, что ругался шеф долго и громогласно.

Время шло, а некоторые вещи в отделении оставались незыблемыми. Например, нелюбовь заведующего к совещаниям и индивидуальным беседам с руководством клиники. Я хихикнула. Ну-ну. Терпения главврачу на нелегком поприще убеждения ценного сотрудника. Семеныч быстрее сам в кому впадет, нежели позволит вытащить себя на трибуну.

Внешний вид Кирилла порадовал. От глубоких кругов под глазами осталась лёгкая тень. Щеки приобрели едва заметный розоватый оттенок. Бедный ребёнок, по-прежнему, находился в опасности, однако одну битву мы выиграли, Страх с четырёхглавым чудовищем не могли высасывать из мальчишки жизненные силы.

Заблокировав дверь, чтобы избежать ненужных вопросов о «нетривиальных» действиях, я шагнула в закольцованный мир. Убежище встретило привычным солнечным светом, шумом волшебного прибоя и приветливым ржанием, но, как ни странно, в небе. Пляж накрыла крылатая тень, и четыре копыта врезались в песок.

— Предатель, — с притворным негодованием покачала я головой, разглядывая смущенную морду Поточной животинки и покрасневшее лицо притихшего мальчика. — Развлекаетесь?

— Простите, — Кирилл съехал с коня, не успел Рыжик распластаться на песке. — Я раньше не видел крылатой лошади. Не удержался. Когда мы летели вместе, я ничего толком не разглядел.

— Как самочувствие? — поинтересовалась я примирительно.

— Отлично, — заверил мальчик. — Но еда кончилась.12727c

Едва появилась новая провизия, Кирилл пулей ринулся к столику и принялся запихивать в рот всё подряд. Я хотела посоветовать прожевывать пищу, прежде чем глотать, но махнула рукой. Пусть есть, как нравится. Главное, аппетит появился.

— Лети, — шепнула я Рыжику, поймав просительный взгляд.

Конь подустал быть нянькой и рвался на волю — по своим лошадиным делам.

— Кирилл, — обратилась я к мальчику, едва он дожевал последний кусок сочного белого мяса и запил его соком. — Ты меня почти не знаешь и…

— Вам доверят Сироб, — ребенок доверчиво улыбнулся. — Можете звать меня Кир.

— Поговорим? — я кивнула на удобные кресла у воды, наколдованные несколько лет назад. Сироб, значит. То-то в голове ассоциации со сладостями крутились.

— Поговорим.

Сказочный пейзаж действовал успокаивающе — голубизна воды и неба, сливающиеся на далеком горизонте. До нас не долетали брызги, но мы ощущали свежеть, будто сами погрузились в мягкую воду. Я притянула ноги к себе, расправив длинное платье. Кирилл развалился, полулежа, и щурился на переливающие волны.

— Почему слон?

— Из-за глаз, наверное, — мальчик смешно почесал лоб. — У меня была похожая игрушка. Раньше. Её потеряли во время переезда. Мне нравились глаза того слона. Живые. Очень умные и добрые, но грустные. Совсем, как у Сироба.

— Кто он?

— Друг семьи. Доктор.

— Лечил тебя? — я спрашивала аккуратно, чтобы не спугнуть — чувствовала: в руки попало целое сплетение нитей. Нужно лишь осторожно потянуть.

— Нет. У него особые пациенты. Место, где он работает, называют сумасшедший дом. Но Сироб не любит, когда так говорят. Он это… — мальчик задумался, вспоминая слова взрослых, — старается смягчить действительность. Он тоже мог стать плохим — из-за ноги. Сироб хромой с детства. Но это его не озлобило. Вот.

— Хромой?

Мне понадобилась вся хваленая выдержка, чтобы не заорать от переизбытка чувств. Таких совпадений не бывает. Улетая с Кириллом от слона, я видела, что мужчина, в которого тот превратился, белокур. Как и таинственный мальчик, игравший в Потоке с Вовочкой. Мальчик, повредивший ногу, доказывая состоятельность старшим ребятам в ответ на злые насмешки.

— Сироб ходит с тростью, — добавил Кирилл.

— Откуда такое странное прозвище?

Мальчик засмеялся.

— Все удивляются. Но это же просто. Произнесите наоборот.

Я задумалась на несколько секунд — не видя слов на бумаге, труднее сориентироваться. Произнесла и громко хлопнула себя по лбу. Вот и ответ. Он лежал на поверхности. Запомни я прозвище с первого раза, Семеныч бы догадался, в чём подвох.

— Откуда взялось чудовище?

Кирилл закусил губу. Глаза, в которых мгновение назад отражалось синее море, почернели.

— Он всегда рядом. Всю жизнь. Никто не спрячет. Пока он жив.

— Кто-то из родственников? Отец?

— Нет, — мальчик нехотя мотнул головой. — Дед. Кошмарный тип. Мама его боится, папа не связывается. Он и тут до меня добрался!

Я вздрогнула. Лоб покрылся испариной, дыхание участилось. Перед глазами встало поле, по которому мы — я, Варя, Михаил и ещё один человек (или призрак) — ходили кругами и разговаривали о важных вещах. Этот эпизод семь лет назад показали странные экраны, к которым привел Боря.

«…через несколько месяцев впервые стану дедом. Считайте меня сентиментальным стариком, но я мечтаю понянчить внука»

Я с сочувствием посмотрела на печального мальчика. Ему двенадцать. Подходит.

— Как зовут твоего деда, Кир?

— Василий Петрович Янушев. Он начальник Сироба, кстати…