Глава 8. Прощай и снова здравствуй

Тринадцать лет назад

Дождь гулко барабанил по подоконнику, капли наперегонки бежали по стеклу, сливаясь в ручейки. Сыро и пакостно за окном. Поздняя осень вступила в законные права. Лишила деревья золотой одежды, сбросила ее на ледяную землю, а, потеряв к листве интерес, оставила медленно умирать. Как же хочется увидеть солнце! Но мрачные серые тучи три с половиной недели висят, как проклятие, над городом, не давая ни единому лучику пробиться вниз.

Такое уныние вокруг. И безнадега на душе.

— Саша, ты сегодня хорошо спала?

— Да, бабушка.

— Завтракать ходила?

— Да.

Она догадывается, что я вру. Соглашаюсь на всё, что мне говорят, лишь бы отстали, перестали терзать бесконечными вопросами. Они все это понимают: и бабушка, и папа, и врачи. Не могут не замечать апатии, потери интереса к жизни, и жаждут получить ответы. Но мне нечего им сказать. Я не могу дать объяснений даже себе. Потому что до сих пор не понимаю, как бред оказался ярче самой жизни?

С вами бывало такое? Вы возвращаетесь после каникул домой, но чувствуете пустоту. Частичка вас осталась там — на море, на даче, в летнем лагере. Там продолжается веселье, события бьют ключом, а дома серые будни, от которых хочется выть волком и бежать без оглядки. Вот и я мысленно бродила по слоям Потока, посмеивалась над Михаилом, смотрела Варин балет, заглядывала в гости к Свете и Злате. Мне до сих пор казалось, что они реальны. Все спутники, которых я встречала.

Но это неправда. Их никогда не существовало. Как и самого Потока.

Истина проста и банальна. Я никуда не попадала. Не исчезала из реального мира ни на миг. Я две недели пролежала в больнице. В коме.

Теперь я четко помнила то утро. Все, что случилось со мной после ссоры с Бастиндой. Я вылетела из дома с желанием рвануть к бабушке или Рите, чтобы от души пожаловаться на ведьму Аллу. Выбор направления полагалось определить автобусу, который подъедет первым. Так бы и случилось, не появись парнишка в желтой куртке с пресловутой рекламой в руках. В листовке я прочла приглашение в новый кинотеатр. До сих пор не понимаю, почему изменила решение и поехала смотреть кино. Быть может, захотелось отвлечься, переключить мозги. Или надоело выглядеть занудой в глазах окружающих. Сколько можно жаловаться на мачеху? Пора научиться давать отпор!

Так я оказалась в 23-м автобусе, фотографии которого в последующие дни обошли главные газеты страны. Водитель не справился с управлением, и тяжелая машина рухнула с моста, пробив ограждения. Хорошо ещё, что на мелководье…

Я точно не знала, сколько человек погибло в аварии. Родные старательно обходили острые углы, полагая, что я никак не приду в себя из-за того, что выжила. В отличие от большинства. Поэтому отец поставил на уши всю больницу, заставляя собирать консилиум за консилиумом. Поэтому со мной работает психолог, которому я ежедневно скармливаю новую порцию вранья. Поэтому Бастинде запрещено показываться мне на глаза. На словах папа не винит жену, но не может отделаться от мысли, что это из-за ссоры с ней я оказалась на злосчастном мосту.

Я не отправилась на тот свет чудом. Лечащий врач зовет меня пациенткой-легендой. Мой организм почти не выказывал признаков жизни, и родным было велено готовиться к худшему. Доктора не сомневались — в себя я не приду никогда. Зато теперь я выздоравливала с такой скоростью, будто не было ни травм, ни комы. По крайней мере, физически. Ну а душа… Она пытается смириться, что пережитое в Потоке — бред коматозника. Не было ни Вари, ни Михаила, ни Дунайского.

Дни в сером девятиэтажном здании областной больницы походили друг на друга, как братья-близнецы. Подъем, анализы, пропущенный завтрак, физиотерапия, вялое ковыряние вилкой в тарелке в обед, встреча с психологом, свидание с родными, ужин, на который мне тошно смотреть, и новые ночные кошмары.

Да, я обманула бабушку. Ни разу в клинике я не спала спокойно. Из ночи в ночь мне снятся обитатели Потока. Чаще Варвара. Ее последний лебединый танец и стойкое нежелание уходить в Дым. А еще рыжая крылатая лошадь на морском берегу. Она подходит ко мне. Так близко, что я вижу отражение в черных глазах. Дует в лицо и кивает, давая понять, что ждет моего возвращения.

По утрам я просыпаюсь с красными глазами и подолгу умываюсь холодной водой, чтобы не дать родным новый повод насесть на меня. Понимаю: пора брать себя в руки и начинать жить, но не знаю, как заставить себя это сделать. Просто жить.

— Ты веришь в судьбу, Саша? — спросил в один из дней Феликс Юрьевич — тот самый психолог.

— А стоит? — хмуро отозвалась я, сидя с ногами на подоконнике и глядя в дождь. Он снова шел сплошной стеной, не заботясь, что земля пропитана влагой насквозь. Вот-вот вселенский потоп наступит.

— В жизни ничего не происходит просто так.

— Знаю, раз я не умерла, значит, это кому-нибудь нужно. У меня есть важное предназначение. Я — избранный герой всея галактики, — произнесла я скороговоркой, не горя желанием обсуждать известные истины. — Перестаньте носиться со мной как с фарфоровой куклой. Не разобьюсь! Все, мне надо на ужин! — и я пулей вылетела в коридор, не удосужившись поглядеть на реакцию мозгоправа.

Но массовый поход в больничную столовую я проигнорировала. Есть мне, по традиции, не хотелось. Спустилась на два этажа вниз, прошла по длинному коридору в другой блок, пока не уперлась в запертую дверь отделения анестезиологии и реанимации. Здесь недавно обитала и я — в виде овоща. Сейчас меня перевели в травматологию. В одноместную палату повышенной комфортности.

Я постучала в стеклянную дверь. По ту сторону перегородки вынырнуло овальное лицо в обрамлении жгучего каре. Отлично! Я не ошиблась. Сегодня Любино дежурство.

С Любой Трофимовой я познакомилась, пока лежала в реанимации. Точнее, сначала она «познакомилась» со мной. Не смотря на молодость (ей было 23 года) Любаша умело строила всех вокруг. Крепкая, коренастая, с командирским басом, девушка не повторяла распоряжений дважды. Будь то необходимость выставить вон многочисленную родню пациентов или собрать не тяжелых больных из других отделений, дабы поднять наверх коробки с медикаментами — Люба была незаменима. Она шутила, что закаленный мужской характер — влияние трех старших братьев.

— Ну что, Сань, бодрячком? — окинула она меня с ног до головы придирчивым взглядом. — Тогда пошли чаевничать.

Это стало традицией. Каждый раз в Любино дежурство мы устраивали чаепитие до поздней ночи. Говорили за жизнь, и однажды я призналась, что видела странные вещи в коме. С тяжелым сердцем ждала ответа, боялась, что это последний вечер в компании добросердечной медсестры. Но Любаша меня поняла.

— Удивила! — хмыкнула она тогда. — Забыла, где я работаю? Люди, выходя оттуда, иногда такие вещи рассказывают, закачаешься. Я на досуге умные книжки прочла. Там пишут, с коматозниками разговаривать надо, музыку включать. Мол, они услышат и вернутся быстрее. Один дедок у нас лежал. Старенький, маразматик совсем. Думали все, не очнется, — Люба понизила голос до шепота. — Но он поднялся, как солдат, да еще умом прозрел. Вспомнил место, где его прадед семейное золото схоронил. Во!

Я чуть под стол от хохота не сползла. В душу закрадывались подозрения, что Люба преувеличивает, однако верить в чудесные истории очень хотелось. Они меня успокаивали и давали надежду.

Сегодня за чаем я жаловалась на занудного мозгоправа, упертого отца и остальную родню, а Люба слушала и разбирала карты пациентов, делая в них пометки.

— Бастинда каждый день сладости через бабушку посылает, но та их не передает. Свои покупает. Говорит, из принципа.

— Родственники, — хихикнула Люба, потянувшись за новой стопкой карт. — С ними в цирк ходить не надо. Стоять! — зашипела она, пытаясь удержать поехавшие на пол медицинские документы.

— Сейчас подниму, — я нырнула под стол. — Ух, сколько пациентов, — округлила я глаза, передавая стопку карт Любаше. — Все в коме?

— Нет, большинство обычные, после операций. Но несколько коматозников тоже есть. Не всем везет, как тебе.

— Ой, еще одна осталась, — заметила я сиротливо лежащую на полу карту. Она упала дальше остальных — под батарею, виднелся лишь кончик. За него я и потянула. Легонечко. Но всё равно порвала краешек, пока вызволяла из плена.

— Ничего, заклеим, — заверила Люба, осматривая повреждение. — Варвара Андреевна Смирнова на тебя обидится. Ей сейчас не до порванной карты.

— Кто? — спросила я хриплым чужим голосом. Сердце того гляди остановится. — Как ты сказала? Варвара Смирнова?

Температура резко понизилась, появилось ощущение, что ноги и руки окунули в лед. В голове громыхало, будто там вбивали сваи. Смирнова! Смирнова! Смирнова!

— Ну да, — Люба посмотрела исподлобья. — Это наша пациентка. Она ехала в том же автобусе, что и ты. Сань, да что с тобой? Будто с привидением встретилась.

— Она балерина? Так? — ноги подкосились, и я рухнула на стул.

Перепуганная Любаша поспешно потрогала мой лоб.

— Сань, ты вся в испарине. Тебе нужно прилечь.

— Нет, — я остановила Любины руки, пытающиеся поднять меня и куда-то отвести. — Сначала ответь. Варя блондинка? Худая? Твоего возраста?

— Нет, — Люба проверила мой пульс. — Думаю, это не твоя знакомая, Сань. Нашей Варваре Андреевне восемьдесят лет.

— Не может быть!

— Еще как может. Гляди, — Люба сунула под нос карту с датой рождения на обложке. — Варвара Андреевна Смирнова при всем желании не может быть одного со мною возраста. Идем, провожу до палаты. Не спорь, узнает кто, что ты тут у меня в обмороки падать вознамерилась, с работы в три шеи выставят.

Ночью я не сомкнула глаз. Думала об имени на упавшей карте. Неужели, бывают такие совпадения? Фамилия Смирнова не редкость. Зато имя Варвара для нашего времени — раритет. А факт, что пожилая женщина попала в ту же аварию, что и я, вообще навевал мысли, прямо скажем, потусторонние.

Может, пока я лежала в коме, слышала, как кто-то говорил о старушке, называл ее имя и фамилию, а подсознание взяло и создало образ юный балерины? Мифический Василий Петрович прав: человеческий мозг — загадка.

Утро я встретила с твердой решимостью навестить пожилую даму и лично убедиться, что у нее нет ничегошеньки общего с придуманной Варей. Мне необходимо было посмотреть на старушку, чтобы перестать изводить рассудок, и без того травмированный путешествием по несуществующему миру.

— Куда мимо президента? — шикнула Люба, когда я, согнувшись в три погибели, попыталась прошмыгнуть под сестринским постом.

Прозвище девушка получила после шутки завотделением, когда она в очередной раз раздавала указания каждому, кто подвернется под руку. В результате оно, как часто водится, приклеилось намертво. Впрочем, Любаше это, скорее, льстило, нежели доставляло неудобства.

— В какой палате Смирнова? — ни капельки не смутившись, спросила я.

— Та-а-ак, — протянула медсестра, скрещивая руки на груди. — Ты что удумала, а?

— Хочу убедиться, что мне рано переезжать в дурдом, — честно призналась я и грустно вздохнула для пущей убедительности, опустив глаза в пол.

Как ни странно, на Любу финт подействовал.

— Ладно, — нехотя согласилась она, выходя из-за стола. — Одна минута. И ты исчезнешь отсюда, как шелковая. Поняла?

Я кивнула. Да и как можно дать отрицательный ответ, когда к носу приставлен плотно сжатый кулак?

Открывая дверь палаты, я явственно почувствовала, что эта встреча перевернет жизнь. Навсегда. Пути назад не будет. Но четко я знала и другое — что никогда не обрету покоя, если сейчас струшу и уйду.

Она была очень худая и бледная. Лежала без движения на белой постели. Скромно, словно не хотела занимать много места. Нет, я не увидела сморщенной старушки. Несмотря на печать прожитых лет, в ней чувствовалась прежняя стать и бесконечная грация.

Как тихо было там. Лишь приборы отсчитывали удары сердца. Машины, иглы, провода — механические проводники жизни, которая едва уловимо теплилась в уставшем теле. А я все смотрела и смотрела в лицо старой женщины — умиротворенное, как у спящего ребенка, который видит хороший сон.

— Кто вы? Что вы здесь делаете?

Пронзительный голос ударил по ушам.

— Простите, Тамара Даниловна, — поспешно извинилась Люба и выдала спасительную ложь. Хотя почему ложь? Правду. — Это Саша. Она тоже ехала в том автобусе. Бедняжка только-только на ноги встала. Саша, это племянница Варвары Андреевны.

— Здравствуйте, — я протянула руку женщине лет пятидесяти с глазами поразительно похожими на Варины. — Я едва знала вашу тетю. Мы сидели рядом в автобусе. Я могу уйти, если это неудобно, и больше вас не побеспокою.

— Ну что ты, милая, какое беспокойство? — Тамара Даниловна сразу успокоилась и ласково потрепала меня по щеке.

Я вздрогнула. Но не от прикосновения. Интонация, с которой женщина произнесла слово «милая», тоже была знакомой до боли.

Мы с племянницей Варвары устроились на диванчике в коридоре. Люба окинула нас хмурым взглядом и удалилась сдавать смену, велев мне не засиживаться и не забывать про завтрак с процедурами.

— Вы разговаривали с моей тетей в автобусе? — спросила Тамара Даниловна, разглаживая складочки на темно-синей юбке.

— Чуть-чуть, — соврала я. — Понимаете, я помню не все. Многие детали размылись. Но ваша тетя стоит перед глазами, — вот здесь я точно не покривила душой. — Кажется, она сказала, что была балериной.

Я нарочно приписала себе эпизодическую амнезию, дабы иметь возможность выворачиваться из неловких ситуаций, если ляпну лишнее. Не скажешь же племяннице, что бродила с ее родственницей по странному месту под названием Поток, причем, тетка была моложе на пятьдесят с лишним лет. Но расспросить Тамару Даниловну я была обязана. Убедиться, что известная мне Варина биография реальна.

Племянница удивленно вскинула брови.

— Балериной? Это Варвара Андреевна вам сказала?

— А что? — насторожилась я, поняв, что все-таки сморозила глупость. — Мне так запомнилось. Кажется.

— Нет-нет, она танцевала, — энергично закивала дама. — Но я потрясена, что тетя вам призналась. Эта тема в семье, мягко говоря, под запретом.

— Почему? — настал мой черед изумляться. Варя любила рассуждать о своей профессии.

— Видите ли, — племянница замялась, тряхнула мелированной головой и продолжила с ожесточением. — Варвара Андреевна в юности была очень талантливой, ей предрекали блестящее будущее в балете. В двадцать три года она получила главную роль в новом спектакле. Но увы. Судьба распорядилась иначе. Главную мужскую партию танцевал ее молодой человек. Не стану называть имени этого индивида, все-таки оно известно в балетном мире, пусть его самого в живых нет, — Тамара Даниловна замолчала, сурово поджав губы.

— Что случилось? — не выдержала я, поняв, что шестая комната показала Варе не возможное будущее, а свершившееся прошлое, от которого точно не убежишь.

— Он ее уронил, — племянница громко шмыгнула носом. — Нет, конечно, не специально. Но то, как молодой человек повел в себя в дальнейшем, я считаю подлостью. Варвара Андреевна повредила колено и не смогла больше танцевать. Она и сейчас хромает. А он… этот романтический герой сначала чувствовал себя виноватым, приходил, цветы носил. Потом ему опостылело возиться с девушкой-инвалидом. Уехал в столичный театр, не попрощавшись. Сбежал. Это перед войной было. Их труппу вскоре эвакуировали в глушь, поездил с гастролями по стране, выступал для солдат, для раненых, для женщин тыла. После, в начале 50-х, уехал работать за границу, где и остался до конца жизни. Варвара Андреевна так замуж не вышла. Всю жизнь одна прожила. Билеты в детском парке на карусели продавала. Ей сидячая работа требовалась. Из-за больной ноги. Такая невеселая история получилась, Сашенька.

Я молчала. Не знала, как ЭТО переварить, как пропустить через себя и принять ТАКУЮ правду. А еще поняла, что именно тогда увидела в изменившихся Вариных глазах. Не обреченность или мудрость, а память о прожитых годах: крахе балетной карьеры, предательстве любимого, бесконечном одиночестве и горькой старости…

…Ночью у меня случился кризис. Температура подскочила выше сорока градусов. Я бредила, лупила врачей и медсестер, брыкалась и кусалась. Звала Варю с Михаилом. Меня пришлось привязать ремнями к кровати.

Полностью я пришла в себя через три дня, когда жар окончательно спал.

— Ты знаешь, где находишься? — спросила бабушка, сидя у моей постели — бледная, с осунувшимся лицом и кошмарными черными кругами под глазами.

— В больнице, — прошептала я плохо слушающимися шелушащимися кубами. В бреду искусала их в кровь.

— Хорошо. А теперь спи.

И я спала. Много. Просыпаясь, начинала с аппетитом есть. Правда о Варе непостижимым образом пробудила во мне желание жить. Я выздоравливала. Душой. Не ломала голову над загадками, преподнесенными Потоком, а приняла случившееся как данность.

Когда до выписки осталось два дня, я нагрянула к Любаше с просьбой. Заранее предвидя бурные протесты, запаслась терпением.

— Люба, я должна знать, — в десятый раз повторяла я упирающейся рогом медсестре. — Понимаешь, должна! Истерик не будет, обещаю.

Но президент был непреклонен. Пришлось уйти ни с чем.

А утром я обнаружила на тумбочку записку. С одним единственным словом: «Приходи».

— Должна будешь всю жизнь, — ворчала Люба, разбирая бумажки на сестринском посту. — Поняла? И только попробуй опять помирать начать. Я тебя, поросенок неблагодарный, с того света достану!

— Ладно. Хорошо. Достанешь, — я соглашалась на все, пусть только скажет, что хочу услышать.

— Никакой Тимофеевой Светы я не нашла. Не было тут никогда такой. Никто по имени Егор в последнее время в отделении тоже не лежал. Был один полгода назад — парень молодой, но тот — сын врача из кардиологии, точно не в детдоме рос. Зато! — добавила воодушевления в голос Любаша. — В автобусе с тобой ехал некий Михаил Гурин. Ему сорок лет. Не знаю твой ли это знакомый, фамилию же ты не знаешь. Но из комы вы вышли в один день. Его, как и тебя, в травму перевели.

— Какая палата?! — задохнулась я.

— 512-я. И только попробуй наделать глупости!

— Ладно-ладно, я поняла, увидимся на том свете! — крикнула я на бегу.

Дверь в нужную палату была приоткрыта. Изнутри доносились два громких голоса. Мужчина и женщина выясняли отношения. Я растерянно застыла снаружи. Подслушивать нехорошо, но они кричали так громко, что отголоски ссоры докатывались до соседнего отделения офтальмологии.

— Не надо мне помогать! — сердился мужчина. Голос звучал непривычно хрипло, однако я без труда узнала Михаила. — Никакого толка от тебя!

— Ты же не справишься сам, — не соглашался женский голос — усталый и обиженный. — Зачем все усложнять?

— Я тебя не прошу здесь находиться! Иди к своему мужу, пока он опять от тебя не сбежал!

— Тебе обязательно гадости говорить? Не можешь удержаться, да?!

— Думаешь, не понимаю, что я для тебя обуза? Ты же жалеешь, что я очнулся! Спишь и видишь, чтоб я умер!

— Неправда!

— Хватит, не загораживай дорогу!

Послышался странный скрип. Дверь распахнулась, и в коридор выехала инвалидная коляска — прямо на меня.

— Не лезь, зашибу! — рявкнул небритый седой мужик с ввалившимися щеками.

Встреть я его на улице, и не признала бы. Глаза злющие, волосы длинные и лохматые, будто в жизни расчески не видели. Люба сказала: ему сорок? Я бы меньше пятидесяти в самом лучшем случае не дала.

— Чего замерла, курица? Отодвинься! — приказал он мне, явно не считая, что мы знакомы.

Я вынужденно посторонилась и наблюдала, как он катит к лифту, выплевывая ругательства направо и налево. Женщина, с которой он спорил, выбежала из палаты, сделала пару шагов вслед, но передумала и с тяжелым вздохом прислонилась к стене.

— Вам плохо? — спросила я, заподозрив, что она вот-вот сползет на пол. — Позвать врача?

— Нет-нет, — быстро возразила та. — Мне бы присесть. А врача не надо. Сердце барахлит, но это давняя проблема. Не страшно.

Я проводила женщину к скамейке у стены и только теперь ее рассмотрела. Сначала я подумала, это тайная подруга Михаила (раз в разговоре шла речь о законном муже), но поняла, что ошиблась.

— Вы его сестра, да? — задала я вопрос в лоб. Выспрашивая племянницу Варвары, я испытывала неловкость. Теперь неуверенность прошла из-за злости на Михаила. — Вы с ним похожи.

— Да, — кивнула женщина. — Мы двойняшки. В детстве были не разлей вода, в юности немного охладели друг другу. А теперь… — она махнула рукой. — Простите, а вы кто?

— Саша Корнеева, — представилась я. — Слышала, Михаил в аварию попал. Я тоже из того автобуса. Хотела его навестить, узнать, как самочувствие. Знаю, мы чужие. Но все-таки после такого несчастья…

— Да-да, понимаю, — глаза женщины увлажнились. — Я Мария. А вас ещё долго продержат?

— Нет. Завтра выписывают.

— Это хорошо. Мишу пока не хотят отпускать. Вы не думайте, Саша. Мой брат неплохой человек. Просто нервный.

— Он из-за аварии в коляске? — вопрос был бестактный, но не спросить я не могла.

— Да. Но не из-за этой, — женщина поморщилась. — Миша на мотоцикле разбился в молодости. Повредил позвоночник. А все из-за глупости. Сам вел себя как последний идиот, испытывал терпение хорошей девушки. Другая давно бы его бросила, а Ларочка проглатывала обиды. В конце концов, и она не выдержала. Нашла себе нового парня — того, который не будет об нее ноги вытирать. А наш оскорбленный Ромео рванул разбираться со счастливым соперником. И не доехал…

— Мне жаль, — прошептала я, не зная, что еще говорят в таких случаях.

— Вот так поломал себе жизнь, — продолжила Мария. Видно, наболело, хотелось выговориться. — Родителей давно в живых нет. Только я у него осталась. Стараюсь, как могу. С ним больше времени провожу, чем с собственными детьми. А он только и знает, что ворчит, — она всхлипнула, достала из кармана платок и промокнула глаза. — Вы простите, что я с вами разоткровенничалась. Устала. Но кому он, кроме меня, нужен…

Ночью я долго не могла заснуть. Досчитав до двухтысячной овцы, оставила попытки отправиться в царство Морфея и перебралась к окну. Пейзаж за ним изменился в лучшую сторону — посыпался первый снег. Я не люблю зиму, но сейчас не могла оторвать глаз от белого чуда. Пушистые хлопья, кружась, падали с темного неба и в свете фонаря оживали, превращались в сказочных существ. Как было бы здорово прогуляться под ними. Раскинуть руки и кружиться, кружиться. Хватать ртом снег и громко смеяться.

Но я в палате. Сижу на холодном подоконнике и из последних сил сдерживаю слезы. Как жаль Михаила и Варю! А я считала свою жизнь — кошмаром. Глупый подросток! Подумаешь, папа вечно занят. Ну и пусть с нами живут мачеха и сводный брат. Я не золушка. Для отца я всегда буду номером один.

Злата знала! Все поняла о каждом из нас, о нашем истинном возрасте. Варе, действительно, лучше в Потоке. Там она молода и здорова. А Михаил… Зачем, зачем я поддалась импульсу? Варвара права, мне не стоило его уводить. В реальном мире он никогда не найдет покоя.

…Утром, собирая вещи, я решилась прояснить еще один вопрос. Глянула на сосредоточенное лицо бабушки, крутящую в руках мою косметичку, и на папину спину у окна. Он в сборы не вмешивался, время от времени поглядывал на наручные часы.

— Пап, бабуль, с тех пор как очнулась, в голове одно имя крутится, — как бы невзначай произнесла я, укладывая в сумку последнюю футболку. — Может, вы знаете, откуда оно? Аркадий Дунайский.

Послышался красноречивый грохот. Бабушка выронила косметичку, к счастью, закрытую, а то пришлось бы собирать лаки, тени и помады по всей палате. Что ж, другого ответа не требовалось.

Папа быстро взял ситуацию под контроль.

— Наверное, из фильма какого-то, — небрежно заметил он, поднял с пола косметичку и кинул ее в сумку. — Готова? Едем домой?

— Едем, — кивнула я, ни одним мускулом не выдав душевного состояния.

Значит, был Дунайский. И похищение — не бред, родившийся в коме. Раз так, и ссора между отцом и дедом случилась в реальности. Спросить об этом? Нет, не хочу. Наверное, я действительно страус. Я не готова к правде. Пока не готова…

…Через две недели позвонила Любаша. Долго мялась, а потом сказала то, ради чего набрала наш номер. Правда, прежде стрясла с меня обещание не буйствовать.

Накануне ночью умерла Варвара. Тихо, так и не придя в себя.

Странно, но я не заплакала. Впрочем, я и раньше не было плаксой, а события последних недель сильнее закалили мою душу. Однако я четко помню бесконечную грусть и пустоту, которые преследовали меня в ту зиму. Лишь по весне, когда я впервые побывала на кладбище, тоска отступила.

Там было очень спокойно, в месте, где балерина нашла последний приют. Стоя у аккуратной могилки, на которой стала пробиваться первая трава, я осознала, что все случилось именно так, как хотела сама Варя. В реальном мире ей был отпущено чуть больше месяца после нашего с Михаилом бегства. Но кто знает, сколько прошло в Потоке? Быть может, годы? Она, наверняка, использовала подаренное время с толком.

Я снова вспомнила ее последний танец. В тот памятный вечер Варя не играла лебедя. Она им была. Прощалась со сценой, проживая на ней целую вечность.

Пора и мне научиться жить полной жизнью. Здесь — в настоящем мире. Я вернулась и должна, наконец, повзрослеть. А с Потоком покончено. Нужно сделать выводы и двигаться дальше.

С этой мыслью я покинула тихое кладбище.

Как же я ошибалась. Но прошли годы, прежде чем я узнала об этом.

* * *

Настоящее время

Я еще раз посмотрела на бледное лицо нового пациента — пожилого с залысинами мужчину. Нет, он не в Потоке. Обычная кома, как у сотен людей. В странный закольцованный мир забирают далеко не всех. Кивнув Семенычу, я вышла в коридор отделения анестезиологии и реанимации, отправилась прямиком к кабинету заведующего, где сидела моя бывшая подруга.

— Куда мимо президента? — оглушил веселый бас.

Любаша. Она всё ещё работает здесь. Сейчас ей тридцать шесть, успела дважды выйти замуж, обзавестись парочкой отпрысков мужского пола, такими же неугомонными, как сама. Люба, по-прежнему, строит всю клинику — от больных до главврача.

— На разборки, — сделала я большие глаза и показательно закатала рукава белого халата.

— Ох, Александра Викторовна, чует мое сердце, без крови не обойдется, — подыграла моя любимая медсестра. — Могу снабдить боеприпасами и защитной амуницией. Чего смеешься? Сань, я серьезно, — она извлекла из стола бейсбольную биту, каску и игрушечное ружье, стреляющее весьма ощутимыми пульками — знаю не понаслышке, у племянника Матвея такое же.

— Откуда?

— Ха! Пройди по этажам, не такого добра насобираешь. Сань, возьми хотя бы каску. Если что, собаке на морду наденешь. У Светки не Каспер, а новая псина. Кто ж знает, что у нее на уме.4f7b7c

— Люб, это не боевой пес, а собака-поводырь.

— Смотри сама, — театрально вздохнула Любаша. — Мое дело предупредить.

Светка сидела спиной к двери. Русые волосы были собраны в куцый хвост на затылке. Палка прислонена к столу, овчарка смирно лежала у ног, положив голову на лапы. На вторжение пес едва отреагировал, мельком глянул в мою сторону.

— Здравствуй, Саша. Не сомневалась, что ты зайдешь, — Света всегда распознавала мои шаги. Раньше — в прежней жизни — говорила, что я передвигаюсь слишком стремительно, легким галопом.

Она потеряла зрение в двенадцать лет. Падение от толчка в спину, подаренного одноклассницами, привело к тяжелой травме головы, а та — к слепоте. Но в Поток Света попала несколькими месяцами позже. После очередной операции стало окончательно ясно, что зрение не вернется, и девочка вознамерилась свести счеты с жизнью. Наглоталась таблеток и впала в кому. Я не нашла Свету тринадцать лет назад, потому что она лежала в другой больнице.

— Симпатичная собака? Как зовут?

— Спайк. Отвечаю сразу на следующий вопрос: Каспер жив, но он слишком стар, чтобы работать. Живет у мамы, она о нем хорошо заботится. Если со светскими любезностями покончено, предлагаю перейти к делу.

Я не возражала. О собаке заговорила лишь потому, что мне нравился Каспер.

— К делу, так к делу, — резко бросила я. — Что ты наговорила Павлу Семеновичу?

— Правду, — ни капельки не смутилась Света. — Не больше и не меньше. Если ты решила, что это из-за тебя, то за последние годы у тебя развилось гипертрофированное самомнение. Слишком долго гуляешь по Потоку, почувствовала себя божеством.

— Не зарывайся, — посоветовала я сквозь зубы. — Говори. Что ты видела?

Со стороны подобный вопрос, обращенный к слепой девушке, звучал, мягко говоря, странно. Но я не оговорилась. Погружаясь в Поток, Света могла видеть. Точно так же как Варя танцевать, а Михаил ходить. Однако девушке не давали воспользоваться остальными «благами». Она бродила по слоям, но оставалась невидимой и неосязаемой. Прикасаться к чему-либо ей тоже не позволяли. Бестелесный призрак, безропотный наблюдатель — вот кем Света Тимофеева теперь являлась в Потоке.

— Я видела девочку, — ответила она после паузы. — Издалека. Не смогла подойти. Наткнулась на невидимый барьер. Видимо тот самый, о который ты ударилась во сне. Я смогла до него дотронуться, представляешь?

— Странно, — протянула я задумчиво. Если у Светы, умеющей проходить сквозь любые преграды, не получилось пробиться к Алисе…

— Но это не главное. Рядом с девочкой кое-кто был. И этот «кто-то» увел ее прочь.

— И? — я предвидела, что услышу нечто убийственное.

— Рядом с Алисой Коледовой я видела тебя, Саша. Это ты прячешь девочку.

— Что? — я с размаху плюхнулась на стул. — Нет, не может быть, — пробормотала я заплетающимся языком. — Я бы никогда не причинила вреда Алисе.

— Надо же, — Света склонила голову набок. — Ты говоришь правду.

— Вот как? — я скривила губы. Вообще-то я давно знаю, что Светка умеет распознавать вранье по голосу. Способность развилась после потери зрения.

Моя бывшая подруга предпочла не реагировать на выпад и подытожила:

— Значит, либо ты действуешь неосознанно. Либо…

— Наши старые знакомые вышли на тропу войны, — закончила я за Свету, чувствуя, как холодеют ноги…