54
Я с трудом разлепила глаза. Комната, наполненная дневным светом и странной мебелью, с множеством полочек и ящичков, была мне незнакома.
Память нахлынула волной: холод камня, пламя факелов, голос Арта, невыносимая боль... Я судорожно села, прижав ладонь к сердцу. Ничего. Ни боли, ни сдавливания, ни того чёрного, ненавистного пульса. Только слабость и странная, звенящая пустота, словно тело лишилось не смертельной напасти, а чего-то очень важного.
Ручка двери повернулась, и в комнате появился незнакомый мужчина, я тут же подскочила, отодвигаясь к стене.
— О, не пугайтесь, госпожа… Лаиш, прошу вас. Вы в безопасности.
Мужчина поправил маленькие очки. Суховатая фигура и проседь в некогда чёрных волосах говорили о жизненном опыте. Я терпеливо ждала объяснений, но мужчина снова скрылся за дверью и через мгновение вернулся с подносом, на котором дымился суп, наполняя комнату живительным ароматом.
Он поставил суп на маленький столик около кровати, а сам сел в кресло напротив. Его плавные изящные, но в то же время наполненные внутренней силой движения напомнили мне Рэмонда, и я невольно шумно выдохнула, догадавшись, кто передо мной.
В голове пронёсся целый ураган мыслей и чувств: горечь, ненависть, беспокойство… А под всем этим ворохом масса неудобных вопросов, на которое слишком страшно получить ответы.
Я впилась в мужчину взглядом, сжимая край одеяла.
— Вы... Александр Крау, — прошептала я, и это прозвучало не как вопрос, а как обвинение.
— Простите мою невежливость. Верно, я Александр Крау. Вас привёз сюда Рэмонд сегодня ночью, вместе со злополучной шкатулкой. Если бы он не сделал вам укол, я был бы уже бессилен. Но вы очень жизнелюбивая особа, Летиция. Простите, но я бы хотел называть вас по имени, если позволите.
Александр говорил уверенно, прекрасно поставленным голосом, не обращая внимания на мой враждебный взгляд. И только последнюю фразу он произнёс гораздо тише.
— Про вас и мою мать… это правда?
Он вздохнул и провёл рукой по волосам.
— И да, и нет. Я влюбился, как только её увидел, но мы оставались просто коллегами. Только перед самой… трагедией мне начало казаться, что моё чувство взаимно. Только у нас так ничего и не было, кроме одного невинного поцелуя.
В каждом его слове сквозила нереальная горечь утраты. Даже я не говорила о своей матери так. Он отвернулся, словно не желая, чтобы я увидела в его глазах то, что не отпускало и через столько лет. Мне вдруг стало его очень жалко, вся враждебность куда-то улетучилась.
— Вы можете рассказать мне, что на самом деле произошло тогда?
— Рэмонду было почти пятнадцать. Я до сих пор не понимаю, зачем взял его в музей в тот вечер. Наверное, боялся остаться наедине с… Ланой.
Я видела, что даже имя мамы вызывает у него приступ душевной боли. Неужели так бывает? У них ничего не было, но даже спустя столько лет ему больно о ней говорить?
— Мы собирались изучить шкатулку вместе. Информации о ней было очень мало, и артефакт значился в протоколах как особо опасный. Всё произошло в тот момент, когда я спустился в архив музея, чтобы найти описания других живых артефактов, попадавших к нам в прошлые годы. Это могло облегчить работу. Лана осталась ждать в зале, а Рэмонд пошёл со мной. По дороге он застрял в оружейной комнате, в очередной раз рассматривая арбалеты, кинжалы и револьверы.
Александр замолчал, встал и повернулся к окну, заложив руки за спину.
— Вы бы поели бульон, пока он окончательно не остыл.
— Я хочу услышать, что было дальше.
— Расскажу, когда вы поедите.
Тон Александра не терпел возражений. Я узнавала этот характер, который передался сыну. Пустота внутри стала болезненной. Сейчас я услышу, что произошло и… окончательно возненавижу Рэмонда? Нет, что бы он ни совершил, он тогда был ещё ребёнком. Но смогу ли простить?
Я взяла тарелку. Бульон ещё не остыл и с каждой ложкой разливался по телу живительным теплом. Даже кусочек вкуснейшей сырной лепёшки я доела без разговоров и поставила на поднос пустую тарелку.
— Спасибо.
— Вот и хорошо, — он устало потёр переносицу, собираясь с мыслями. — Всё произошло, когда тяжёлая дверь за мной закрылось, из архива я не слышал даже никакого шума. А Рэмонд слышал. Он схватил со стены арбалет и бросился на защиту. По его словам, в зале музея уже никого не было, он выскочил на улицу, увидел троих убегающих мужчин в масках и выстрелил одному в спину. Но в этот момент на грабителей бросилась Лана и стрела попала в неё.
Она... она пыталась их остановить? — мой голос прозвучал тихо и бесцветно.
Александр кивнул, всё ещё глядя в окно. Его плечи были напряжены.
— Она была храброй, безрассудной. Хотя, если бы не эта злополучная шкатулка… Мы с Ланой обсуждали, что если этот артефакт попадёт в руки преступников, то мир ждёт беда. Она просто не могла этого допустить, даже ценой собственной жизни. Рэмонд всё повторял: Я не хотел, папа, я не хотел… Я спрятал арбалет и запретил ему рассказывать, что он был со мной в музее.
После паузы, во время которой каждый из нас был погружён в собственные мысли, Александр спросил:
— Вы поднимете старое дело? Арестуете нас?
Его голос был ровным, но в нём слышалась готовность принять любую участь. Он прожил пятнадцать лет с этой ношей и, кажется, был готов и к наказанию.
Словно не услышав его вопроса, я машинально провела ладонью по груди, по тому месту, где ещё вчера клокотала смерть. И сказала, сама удивляясь ровности собственного голоса:
— Я больше не чувствую проклятия.
— Ночью мне пришлось выпустить духа и подписать с ним договор, чтобы он забрал свою тьму назад. Рэмонд помог мне вернуть его после этого в шкатулку.
Мои глаза расширились от ужаса, я понимала, как сильно они рисковали.
— Вы... с ума сошли! — вырвалось у меня. — Вы могли погибнуть оба!
— Это был самый простой путь, — пожал плечами Александр, и в этом жесте сквозила вся безысходность человека, у которого нет хороших выборов, а есть лишь наименее ужасный.
Мне очень хотелось спросить : «Где Рэмонд? Как он? Что с ним теперь?» Вопрос горел на языке, но я стиснула зубы. Потому что задать его — значило бы предать маму. Словно сейчас, когда я знаю правду, единственное, что должна сделать, — это арестовать Александра за молчание и Рэмонда за непредумышленное убийство.