Глава 11

Он ел очень жадно. Видно, что голодный. Сильно голодный. Даже руки подрагивают, и у меня самой все подрагивает от понимания, насколько человек не застрахован ни от сумы, ни от тюрьмы, а то и от всего вместе взятого. Когда-то это был самый могущественный мужчина в этой стране, а сейчас…сейчас я с трудом смогла пронести к нему в камеру передачу и заплатила за эту встречу немыслимое количество денег. Вряд ли мне хватит на много свиданий…может, еще на одно-два. А потом? Потом я не знаю, что буду делать.

Я сидела на стуле, все еще не пришла в себя после бешеной схватки страсти…наблюдала за ним жадно, внимательно, пожирая каждое движение голодным взглядом. Мы все еще не сказали ни слова. Я не знала, что говорить. Мне казалось, что слова могут быть лишними, что они могут испортить этот невыносимый момент. У нас с ним таких никогда не было.

– Почему не ешь?

Спросил отчетливо, и я вздрогнула от звука его голоса.

– Я не голодная.

– Сядь со мной, пожалуйста.

Когда-то, в том его доме, где я оказалась впервые, он тоже просил меня сесть с ним за стол. Точнее, не просил. Приказывал. А сейчас именно попросил. Тоже впервые в жизни. И я не знала, что со всем этим делать? Какой я должна быть сейчас? Встала со стула, поволокла по полу к столу, но он обернулся, в два шага подошел ко мне, поставил стул рядом со своим, и я села, медленно выдохнув. Деловито насыпал мне картошки, положил мясо и пирожок. Его движения такие же уверенные, резкие, точные. Он совершенно не изменился.

– Ты ничего не ела. Я в этом уверен.

Да, я ничего не ела, и мне не хотелось. До этого момента, а сейчас вдруг появился аппетит, и я с удовольствием отправила ложку в рот. Рядом с ним мне хотелось всего и сразу. Особенно жадно хотелось жить. Только ради таких моментов.

– Худая стала…кожа и кости. С деньгами проблема?

– Нет…все хорошо. Просто…просто аппетита не было.

– Почему?

Вопросительный взгляд, и продолжает жадно есть.

– Тебя…искала.

Не улыбается, но улыбка потерялась в его глазах, зацепилась за густые ресницы.

– Что теперь?

– Теперь?

Протянул руку и привлек меня к себе, придвинул вплотную. Ощутила, как он втягивает запах моих волос, как трется об них носом, щекой. И я млею, закрывая глаза от удовольствия. Чтобы запомнить этот момент. Чтобы утащить его домой и смаковать долгими часами. Когда меня будет рвать на части от тоски по нему, когда я буду сходить с ума от желания увидеть…я буду вспоминать.

– Теперь не знаю…Теперь знаешь только ты. Черт…Марина, какого хрена ты сюда приехала? О чем ты вообще думала?

– О тебе…

Подняла голову и посмотрела ему в глаза, не жует…он просто не сводит с меня темного взгляда. И я не знаю, что там в этих глазах. Не могу понять и прочесть. Там больше нет улыбки. Там неизвестность, там нечитаемая темная бездна, и мне становится страшно, что я в ней утону.

– Тебя могут найти и здесь, понимаешь? Сложить дважды два…да и вообще, ты и это место. Все здесь не для тебя.

– А где для меня? Где для меня? Пе…Айсберг, где? Там…в том городе, где не было и дома своего? Где? У меня ничего нет, у меня никого нет кроме тебя. Мое место там, где ты. Это ты меня приучил к этому…к принадлежности тебе. А мы в ответе за тех, кого приручили.

Усмехнулся уголком рта. Вымученно, устало. Провел ладонью по моей щеке, волосам. И я с облегчением выдохнула. Бездна перестала быть такой жуткой.

– Разве тебя можно было приручить? Только держать на привязи, только стягивать потуже ошейник-строгач, чтоб не вырвалась и не сбежала. Держать до шрамов и до отметин…они все еще есть на твоей спине, Марина. Или ты забыла?

Не забыла…но разве он знает, что именно теми отметинами приковал к себе навечно, заставил шрамами врасти в его мясо. И теперь не отодрать меня от него даже силой, не отрезать ни одним ножом.

– Почему ты думаешь, что я хотела сбежать?

– Разве нет?

– Нет…больше всего на свете я хотела, чтобы ты никогда не отпускал меня.

Желваки играют на сжатых челюстях.

– Ты говорила совсем другое.

– Ты веришь всему, что говорят женщины?

Гладит мою щеку, и я жмурюсь от этой ласки, она интимнее и эротичнее даже того, как пальцы его рук входят в мое лоно. Вот эти касания кончиками подушек.

– Это вполне может быть твой смертный приговор, Марина.

– Значит, я пописала его собственноручно…

– Еще не поздно вылезти из дерьма и уехать отсюда.

– Нет!

Отчеканила и сжала его запястье, а он сдавил мой подбородок.

– Ты привезла сюда детей!

– Да! Они хотели видеть своего отца, если он не забыл, что он у них есть!

– Может, они хотели, чтобы их…как того седого старика…который помогал и мне, и тебе, м? Или хотели учиться в школе в этой дыре? Хотели жить, как бомжи? Где ты живешь? В коммуналке?

– Живу…я живу, и я ни о чем не жалею. Я смогу позаботиться о детях.

– Ты не смогла позаботиться даже о себе. Ты дура!

Говорит жестко и хлестко, и пальцы больше не ласкают. Они держат меня за скулу и подбородок, давят, оставляя следы.

– В наши первые встречи, там, в тюрьме, я… я все сделал для того, чтобы ты ушла. Что было в этом непонятного, м? Чего именно из моих слов ты не поняла?

– Ни одного твоего слова. Ведь говорить можно что угодно.

– Уезжай!

– Нет! Я не уеду!

– Я больше не пущу тебя сюда, поняла?! Вышвырнут, как собаку!

– А я, как собака, буду приходить снова и снова, я буду лежать пластом под дверью у кума, я буду обивать все пороги. Я больше не подчинюсь тебе. Я…

Схватил за волосы и резко накрыл мои губы своими губами. Целовал долго, сильно, настойчиво. Вначале грубо и властно, потом более спокойно, пока не коснулся губами, потираясь о мой рот. Вытирая соленые слезы со щек двумя большими пальцами. Разве я плачу?

– Приходи…Хочу, чтоб ты приходила…

Мне послышалось…

– Что?

– Хочу, чтоб приходила…

Пересадил к себе на колени и прижал к своему телу. Я продолжаю плакать. Беззвучно, тыкаясь лицом в его грудь, цепляясь за сильные плечи. Оказывается, его ласка и нежность намного больнее, чем адская жестокость, от нее щемит сердце.

– Когда-то мать мне говорила, что я могу сколько угодно быть первым во всем, сколько угодно побеждать. Все это ерунда. По-настоящему сильным человеком, который может много добиться и достичь, я стану тогда, когда начну говорить себе «нет». Потому что победа над самим собой – одна из самых великих побед человека. И я говорил себе «нет». Я отчаянно отказывал себе именно тогда, когда хотелось сильнее всего. Я хотел побеждать… я хотел ни от чего не зависеть и никогда и никому не принадлежать. И у меня прекрасно получалось…Пока однажды я не увидел тебя в том отеле. Тогда я впервые сказал себе «да»….А потом отказывать получалось все хуже и хуже.

Пока он хрипло шептал, я не дышала. Никогда и ничего подобного этот человек не говорил мне раньше. Да мы и не говорили с ним о нас.

– Ты рядом со мной несколько минут, гребаный ад! И ничего не изменилось, я не могу говорить себе нет. Это какая-то адская одержимость…Тобой, Марина…тобой! Но сейчас я чувствую, что я жив.

Зарылся лицом в мою шею, прижимая к себе еще сильнее. И я вдыхаю его запах, втягиваю его, как ненормальная. Мне страшно даже заплакать, мне страшно шевельнуться. Потому что…это не признания в любви. Это нечто сильнее, глубже, темнее. Ради этого стоило спустится в самые глубины преисподней.

***

Отпускать ее было физически больно…Меня всего корежило, выворачивало от понимания, что я просто обязан дать ей уйти. Она не может остаться здесь. И каждая секунда драгоценная, как сотни тон алмазов.

Раньше я не понимал, что значит цена. У меня было все. Абсолютно все, что я мог пожелать. Самолеты, тачки, шлюхи, яхты, виллы и особняки, квартиры, одежда эксклюзив от самых модных дизайнеров. Я даже не интересовался ценой. И никогда по-настоящему не понимал, что вообще означает это слово – цена. Я понял его только сейчас…только тогда, когда ощутил всю адскую и выкручивающую кости боль потери, ощутил, что значит считать секунды и понимать, что они могут никогда не повториться. Что значит пожирать запах любимой женщины, пожирать ее взгляды, ее ресницы, каждую пору на ее коже и родинку.

И я заплачу за это счастье ослепительными страданиями, такими уничтожающими, что у меня от них вывернет мясо наружу и разорвутся вены. Я утону в реках собственной крови.

Проводил подушечками пальцев по ее волосам, пока она спит…уставшая, измученная и истерзанная мною. Я был безжалостно голоден и совершенно безжалостно ненасытен. Я хотел нажраться тобой, моя маленькая и такая огромная вселенная боли по имени Марина. Я хотел сохранить в каждой молекуле своего тела твой запах. Аромат твоего тела, твоих соков и твоего оргазма на моих пальцах, лице, спине. Везде. Я клянусь самому себе, что выдеру у этой жизни еще один раз с тобой, еще хотя бы один, чтобы вдохнуть снова своего кислорода.

На ее нежном плече отпечатки моих пальцев. Я не был нежен…не мог и не хотел. Голодный до озверения человек не станет культурно накалывать вилкой изысканное и самое вкусное блюдо, он вопьется в него пальцами, и будет рвать на куски, и глотать в блаженном упоении так, чтоб текло по подбородку и рукам, так, чтоб рычать и стонать от удовольствия. Так и я стонал и рычал, поглощая тебя…мой морской прибой с запахом соленых слез и упоительно теплого песка твоего тела. Моя Марина. Приоткрыла глаза и потянулась губами к моим губам, и я схватил ее за плечи и опрокинул обратно на кровать. Она еще не знает, что встреч не будет…что это одна единственная, и она дорогого мне стоила. Я знаю, что она заплатила деньгами…но на самом деле все это решали далеко не деньги.

– Ты…будешь скучать по мне, Марина?

Уткнулся носом в ее шикарные волосы и с наслаждением втянул их насыщенный запах. Она замирает от того, что я делаю, и мне уже наплевать, что я слишком открыт для нее, наплевать, что она понимает, насколько я обезумел и одержим ею.

Я целую ее виски, ее прикрытые веки и вижу, как покрывается румянцем нежная кожа. Охренеть… я ведь трахал ее несколько часов подряд. Она кончала от моего члена, от моих пальцев, от моего языка. Она кончала так много и так остро, что я уже не считал все эти разы, жадно отбирая у нее болезненное наслаждение, и сейчас краснеет, когда я просто целую ее глаза.

– Я приду к тебе снова…я буду приходить столько, сколько смогу, и туда…за стену. Я не хочу больше скучать по тебе. Я так устала от этой тоски…

И эти откровения заставляют меня ощутить жжение в склерах, вместе с желанием сдавить ее руками и впечатать в себя так, чтобы она не видела, как исказилось мое лицо.

– У нас не будет больше встреч, Марина…здесь не то место, где я могу делать все, что захочу. Времена сильно изменились. Возможно, это свидание первое и последнее.

Напряглась, и я это напряжение ощутил всем своим телом. Слишком хорошо сейчас нам обоим, чтобы это повторилось и длилось долго. Дьяволу слишком скучно давать нам с тобой столько минут наслаждаться…надо погрузить нас в пучину ада.

Провел по ее ключицам кончиками пальцев, очертил подбородок, скулу, зарылся пятерней в волосы.

– Почему?

– Потому что я теперь простой зэк, а ты девочка по имени Никто. И всем насрать на то, что мы хотим видеть друг друга. Здесь закон не переступишь даже деньгами.

– У меня есть… я могу платить, я…

– Тсссс…ты можешь, я знаю. Но их больше не возьмут…

От меня хотят совсем другого, и я не могу им этого дать, потому что еб*ные связные просто исчезли, и ни одна живая душа не выходит со мной на связь. А на мозг давит Дед и хочет от меня то, что я пообещал ему дать… и скорее всего, не дам.

Я стараюсь не смотреть на то, как одеяло сползло с ее плеча, зацепилось за острый малиновый сосок, истерзанный мною и так манящий искусать его снова, взять в рот и жадно сосать, ударяя по нему языком. Хочется снова взять ее, четвертый раз за эти восемь часов, и это мой гребаный рекорд за всю жизнь. Даже сраным зеленым подростком я не трахался так много, и мой член не стоял настолько железно, как сейчас.

Но… я сейчас хотел совсем другого. Я хотел не только иметь ее тело, я хотел проникнуть в ее душу, я хотел обхватить ее своими пальцами и касаться ее впервые так, как никогда не касался. Потому что я еще никогда не ощущал себя…да, б*ядь, я никогда не ощущал себя настолько любимым. Именно ею. Именно той, за чью любовь я продал бы душу дьяволу трижды.

Она все еще напряжена, и ее руки перехватили мои, сжимают запястья тонкими пальцами.

– Почему не возьмут…почему…

– Потому что не всегда и не все решают деньги, девочка.

Я сел на кровати и отвел взгляд от нее, чтобы не смотреть на силуэт голого тела под простыней.

– Оплата совсем иная…

– Какая?

– Иная. Я не уверен, что смогу эту цену заплатить.

– И…и никто не может помочь?

А она поумнела, моя малышка. Поумнела, выросла и изменилась. Теперь ее красота стала женственной, не угловатой, а сочной, яркой. В висках пульсирует адское желание отыметь ее снова.

– Помощь – это теперь почти такая же роскошь, как и наша с тобой прошлая жизнь.

И мне до безумия нравится видеть, как она взволнована, как отражается в ее глазах боль и тоска от возможной разлуки со мной. Потому что ОНА МЕНЯ ЛЮБИТ. Да, по-настоящему любит, иначе какого хера было переться в такую даль и тащить за собой нашего сына и моих дочерей. Б*ядь! Я их даже не увидел и не знаю, увижу ли я их снова.

– Мой сын…на кого он сейчас похож? Он, наверное, так вырос?

– На тебя…он все еще похож на тебя, Айсберг.

Дурацкое имя. Она дала мне его, и я помню, как тогда смеялся… а сейчас я наслаждался тем, как оно звучит в ее устах.

– Что он уже умеет делать?

– Собирать конструктор, говорить: «Мама», «Няня» и «Лила» – это Аня и Лиза. Играть в мячик, баловаться с водой и ненавидеть купаться.

– Мой сын грязнуля?

– Он любит мыть ручки, но боится душа и мыть голову.

– Балуешь его, да?

– Его все балуют. Он один среди женщин.

Улыбаюсь тому, как она серьезно говорит, и понимаю, насколько изменилась маленькая эгоистичная девочка, предложившая себя купить, как разительно она отличается от женщины, которая взвалила на себя заботу о троих детях и приехала в самый край мира. Не побоялась.

– Ты…ты должен его увидеть.

– Скорее всего, не увижу.

Рывком привлек к себе и прижался губами к ее макушке. Не плачет, не кричит. Никаких истерик. Только дрожит. И я сам дрожу от страха, что здесь я совершенно бессилен. У меня больше нет моих связей, и я больше не могу защищать и оберегать ее от внешнего мира. Я теперь никто и ничто.

А если хоть одна мразь догадается о том, кто я – она будет не просто в опасности, а в смертельной опасности. Я знаю о том, что есть приказ уничтожить все, что связано со мной, и прежде всего моих детей.

А теперь эта просьба от Деда…просьба, которую я без помощи извне не смогу исполнить. И тогда меня порежут на ленточки прямо здесь. Резонансом может и ее зацепить.

– Если в течение двух недель тебя ко мне не приведут – уезжай!

– Нет! – отрицательно качает головой.

– Да! Ты должна! Ради детей и ради меня! Ты должна уехать, Марина!

– И… я больше никогда не увижу тебя?

В глазах застыли слезы, и я стиснул ее запястья еще сильнее, прижался лбом к ее лбу.

– Я обещаю. Что сделаю все, чтобы мы увиделись еще раз…сделаю все, что могу. Но если ни одного известия – ты уезжаешь. Деньги есть?

Кивнула и прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

– Хорошо. Делай, как я говорю. Договорились?

Снова кивает и льнет ко мне, обнимает за шею, и именно в эту секунду я ощущаю ее настолько своей, что у меня раздирается на куски мое проклятое сердце.

Поцеловал ее жадно в губы, врываясь языком в рот, наслаждаясь вкусом нашего поцелуя.

– Клянусь, что сделаю все, чтобы мы увиделись…но…ты сама понимаешь.

Поцеловал снова и…неожиданно для себя сказал.

– Я люблю тебя…Марина. Слышишь? Я тебя люблю!