Глава 12

– Плевать на все. Ты живой… мы живы. Мы есть. Слышишь? Мы. Как же я скучала по нам, как голодала. Я… умирала без нас.

Но Максим удержал меня за плечи, чуть отстраняясь, и наконец-то посмотрел мне прямо в глаза. Как же сильно он изменился буквально за несколько часов. Словно дико устал, опустошен полностью. До самого дна. Ничего. Я наполню тебя до краев. Я настолько полна нами, что мне хватит тебя затопить и останется еще столько же. Все забудем. Начнем сначала. Начнем с чистого листа. Мы сильные. Мы столько пережили вместе и это переживем. Нет ничего, что могло бы нас сломать. Перехватила его руки и прижала к своим щекам.

(с) Черные вороны 8. На дне. Ульяна Соболева

Мы не прощались, но мне казалось, я неумолимо прощаюсь и не могу…не могу ослабить хватку рук на его шее. Просто стиснула и не могу отпустить. Этот казённый воротник жесткой робы, он обжигает мне руки, и меня всю трясет. И его губы касаются моих глаз, скул, шеи. Как же хочется, чтобы эти последние мгновения длились бесконечно, чтобы не заканчивались. Я не хочу, чтобы его уводили, чтобы нас разлучали так быстро. Восемь часов…жалкие восемь часов. Как мало. Как же это ничтожно мало, когда разделяет целая пропасть, и ты словно на разводном мосту над бездной, тянешь руки на ту другую сторону, а между вами дыра размером со вселенную.

Разжал мои руки…отстраняется очень медленно.

– Отпусти…не для них твои слезы, Марина. Они только мои. Слышишь? Никто не видит…мои.

Убирает мои руки, а я хочу заорать, что мне плевать на всех. Плевать на то, что видят.

– Ты…ты сказал, что не навсегда, сказал…поклялся, пожалуйста…Льдинка не видел тебя, девочки…прошу. Один раз.

Поцеловал мои ладони.

– Увидит…если обещал, значит увидит.

– Когда?

С истерической ноткой, чувствуя, как задыхаюсь от нахлынувшей тоски. Сколько можно расставаться? Сколько можно рвать себе душу на части. Почему у меня нет и не может быть счастья? Почему я живу в нескончаемой боли?

Отходит к двери…она вот-вот откроется, я даже слышу шаги по коридору, и мне становится все хуже. Я сейчас закричу. Очень жалко, надорвано, так унизительно сильно. Потому что я больше так не могу. Потому что впервые за столько времени он сказал мне о любви…сказал, потому что знал, что больше не скажет. Хочу держать его намертво и не отпускать. Мне до дикости страшно. Меня всю подбрасывает от этого ужаса, и он это знает. Мой страх отражается в его глазах такой же тоской.

Сдержалась, не закричала. Даже когда пришли, вывели с опущенной головой и руками за спиной. Закрыли за ним дверь, и я прислушиваюсь к его шагам, он отдаляется, и мне физически больно, как будто с мясом отрывают душу от тела. Но не вытерпела, распахнула дверь, догнала и бросилась на шею. Так, что ни один конвоир не смог оттянуть, так, что даже ударов и пинков не почувствовала. В губы его губами впилась и жадно шепчу.

– Люблю тебя…люблю, люблю…Слышишь? Люблю…

– Слышу…Все…все…иди…Маринааа.

А сам своей спиной укрывает от ударов, отталкивает силой и вперед идет. Даже не вздрагивает, когда дубинками бьют и толкают. Меня оттащили за шиворот. А я даже не слышу, что говорят. Мне наплевать.

Потом домой пешком, шатаясь, как пьяная. Из-за слез даже дороги не вижу. Сил нет. Я настолько сломлена, настолько раздавлена, что мне кажется, я могу только ползти. Как же я боюсь его потерять. Боюсь, что с ним что-то случится непоправимое. Ведь я все могу пережить. Могу ждать его до самой старости, могу издалека смотреть и кусать ногти до крови, могу просто всю жизнь…лишь бы знать, что живой, дышит, смеется, ходит.

Домой пришла, дверь за собой захлопнула и завыла, падая на пол, обхватывая голову руками. Почему у меня так? Почему я проклята любить этого человека? Почему мы не можем с ним быть просто вместе, просто счастливы?

Я не могу любить, просто любить, просто просыпаться по утрам рядом со своим мужчиной? Идти на работу и готовить ему завтраки, обеды и ужины? А в моей жизни одна мука, страдания и лишения. Я как на какой-то персональной войне с одними сплошными потерями.

И с каждым разом все больнее и больнее…Сколько слез, сколько воспоминаний, и эти мысли о нашем нерожденном…о том, кого не смогла выносить. Хотелось рассказать и не смогла. Зачем и ему ковырять рану? Зачем делать настолько больно.

«Потому что ты любишь…сверхчеловека, потому что ты выбрала себе не простого мужчину, не слесаря, не айтишника, не учителя. Ты посягнула на сильного мира сего. Ты женщина президента. Ты его женщина несколько лет. Ты родила ему сына…ты пошла за ним в пекло. Держись! Потому что ты должна быть его достойной!»

Голос Гройсмана звучит в голове, и я всхлипываю снова, но уже не так громко, размазывая слезы по щекам, поднимаюсь с колен.

В дверь постучали, и я, выдохнув, вытерла лицо, отворила замок и… чуть не закричала – на пороге Валя и Лариса Николаевна. Не выдержала, закричала и обняла ее с диким воплем. Разрыдалась уже в голос.

– Ну вот… я ее обрадовать пришла, а она ревет. Чайник ставьте, я сейчас пирогов принесу. Гостья устала с дороги. Не реви, Марьянна. Ишь, сопли распустила.

Голос бодрит, но плакать хочется еще сильнее, и от того, что рука женщины гладит мои волосы и хлопает по спине.

– Не смогла без моей девочки. Сдала халупу свою, впустила студентов, вещички забрала и к тебе. Нет жизни мне без тебя и без Льдинки. Зачем мне так самой? Просыпаться по утрам без вас не хочется.

– Лариса…моя тетя Лариса.

Плачу и целую ее в морщинистые щеки, а она слезы мои вытирает и тоже целует.

– Место для бабки Ларки найдется?

– Найдется, – всхлипываю и сжимаю ее еще сильнее.

Валя пришла с пирогами, и запахло черникой, ягодами и тестом. Она сразу по-хозяйски в чашки разлила кипятка, всем наложила пирогов, уселась и выдохнула.

– Как знала. Не зря столько напекла.

Потом на меня посмотрела.

– Со свидания пришла, как с креста снятая. Что не так? Радоваться должна и ходить еле-еле, а она вся как убитая.

– Сказал, что свиданий не дадут больше ни за какие деньги…

Она пирог обратно в тарелку положила.

– Что значит не дадут?

– Не знаю. Что-то там не так…говорит, проблема с этим большая. Я ему никто.

– Все проблемы решаемы…там, и правда, что-то не так. Давят на него. Хотят чего-то другого, значит. Покруче бабла. Кто, ты говоришь, твой?

Я не говорила ей, кто он такой…и что правильно сказать не знаю.

– Просто человек…

– Не просто…Не хочешь говорить, не надо. Но просто человек такого статуса иметь не будет и обычным баблом откупится.

Она явно обиделась за то, что не откровенничаю.

– Ты не думай, что на зоне все менты решают. Там другие решалы есть, там свои законы, и чаще всего их представители совсем не в погонах.

– Не знает она, кто он. Приезжал, на ночь оставался и уезжал. Ничего не рассказывал. Один раз раненного привезли, с того света доставали. Потом опять уехал. Деньги давал, содержал. Вот и все. Не сильно торопился о себе рассказывать, а она – девка умная и не спрашивала. Меньше знаешь – лучше спишь.

Валя на Ларису Николаевну посмотрела и кивнула несколько раз.

– И то верно. Умная баба не в свое дело не лезет…Значит, что-то знает твой мужик или человек у него нужный имеется. Нужный не для ментов…Я через своего пробью, что и как, и скажу тебе. И насчет свиданки узнаю, что не так.

– Спасибооо, узнай, пожалуйста, я с ума схожу.

– Не сходи. Передачи готовь и носи. А еще…мы воров с твоей квартиры поймали, завтра вернет все, что взял. Зятек мой несостоявшийся обчистил. Откуда только узнали…

И снова на меня смотрит.

– А говоришь, мужик твой простой. Он из клетки знает, что у тебя происходит, и уже пригрозил нашим, чтоб трогать не смели. Коляну моему пальцы все сломали. Просто так погоняло Лютый никто не даст.

– Он мне не докладывал, кто он…

– Но ты и сама догадывалась, ведь так?

Кивнула и чай отпила. Не нравились мне эти вопросы, я очень боялась что-то лишнее сказать и подставить Петра. Валя тоже не простая баба и вопросов всегда очень много задает.

– Ладно, вы тут отдыхайте, а я по своим делам побегу. Пироги доедайте. Как что узнаю, заскочу.

Я за ней дверь закрыла и к Ларисе Николаевне обернулась, а она со стула вскочила и снова меня крепко обняла.

– Я к тебе навсегда, дочка…примешь?

***

Я бил этого зека жестоко. За просто так, потому что мне не понравилось якобы, как он на меня посмотрел. Бил, а остальные не лезли и не трогали. Потому что боялись. А страх – это мощный катализатор, страх заставляет людей совершать то, что они никогда не совершили бы из благих намерений. От страха убивают, от страха предают или наоборот преданы кому-то из страха. Страхом можно владеть, как самым мощным ядерным оружием. Даже за блага этого мира человек не будет настолько готов предать самое дорогое, что у него есть. Только страх заставит всю человеческую подлость вылезти наружу…Как и человеческую силу.

Страх заставляет молчать и бездействовать и вгоняет в ступор. Когда я сломал ему пальцы и кисть руки, меня остановили ударами резиновых дубинок. Я принял их с благоговением. Наконец-то, б*ядь! Где вы, суки, были? Мне что, надо было его убить, чтобы вы пришли? Воняет перегаром. Пьяные, сраные ублюдки при исполнении бухали. Мне бы мою власть обратно, я бы проехался по этой колонии танками.

Отреагировали, мрази. Теперь будет карцер. Отсрочка на неделю максимум. А потом опять думать, как связываться на воле с ублюдком, которого я в глаза никогда не видел. Меня затолкали в камеру, закрыли за мной дверь, и я наконец-то выдохнул. Посмотрел на сбитые в кровь пальцы и посочувствовал бедняге, которому выбил зубы. Но у меня не было выбора. Или я, или он.

Ни дня отсрочки, Дед поджимает, давит, спрашивает – когда. А я понимаю. Что после первой же строчки мне вырежут сердце.

И лучше карцер на похлебке и воде, с вонючей парашей. Зато пока живой. Я очень захотел последнее время жить.

А еще именно здесь…когда остался наедине с собой, я смог наконец-то думать о НЕЙ. Смог говорить с ней вслух…говорить так, как будто бы видел ее напротив себя. И понимать, что, скорее всего, уже никогда не увижу.

Если бы я мог хотя бы надеяться, что она меня услышит. Все то, что я не сказал ей за эти долгие годы нашего с ней проклятия. Стала бы меня слушать? Дала бы мне право столько говорить? Смогла бы ответить на тысячи вопросов, которые я так и не смог задать. И я лежу здесь один на вонючих нарах и совершенно не узнаю сам себя. Я готов. Я хочу раскрыться перед тобой, Марина. Я хочу, чтобы ты узнала настоящего меня. Я хочу произносить те слова, которые всегда были выжжены на моем сердце и никогда не могли быть произнесены вслух. Я бы обнажился перед тобой до костей, я бы снял даже мясо и сухожилия, так, чтобы ты видела голый скелет и понимала, насколько я открыт для тебя. И если раньше я ощущал презрение к самому себе, не позволял даже рта открыть, ненавидел эту адскую слабость, то сейчас я понимаю, что ошибался. Нет, ты не моя слабость – ты моя сила. Благодаря тебе я выживал, я дышал тогда и там, где другой бы на моем месте задохнулся. Ты моя сила. Ты делаешь из меня твердую скалу. Я твой Айсберг, способный потопить все живое, лишь бы ты дышала этим воздухом. Ты и мои дети. Я всегда считал себя человеком с мертвым сердцем. Моя мать сделала все, чтобы в моей груди пульсировала огромная ледяная глыба. Но я еще не узнал тебя. Мой яркий, мой невероятно смертельный огонь. Ты – Марина. Ты огонь. Ты огненное море, которое растопило эту глыбу. И я попросту боялся ступить в твои глубины, потому что понимал – сгорю дотла. От меня больше ничего не останется. Я не хотел становиться зависимым от тебя…но ты просочилась своим огнем в каждую пору моего организма, проникла в каждую молекулу и атом. И подожгла их собой.

И я узнал, что такое адская ревность, что такое соперничество, и как люто можно ненавидеть каждого, кто посмел просто посмотреть на тебя. Ненавидеть настолько, чтобы убивать и не сожалеть об этом.

А еще жаждал, чтобы ты смотрела на меня по-другому. Смотрела на меня, и я ощущал себя человеком, а не куском ненавистного дерьма. Когда…когда я убивал тебя… я умирал вместе с тобой сам. Я понимал, что от меня тоже ничего не останется, и я хотел стереть нас обоих с лица земли. Потому что уже задыхался от боли безответности.

Я мечтал, что ты будешь смотреть на меня без разочарования. Да, в твоих зрачках иногда горела дьявольская страсть…но потом они гасли, и там появлялось презрение, ярость. Что угодно, кроме любви.

Если бы наше проклятие началось по-другому. Я сотни раз представлял себе это и сотни раз понимал, что нам был предназначен именно этот путь. И мне хотелось, до боли, до ломоты в пальцах задушить тебя за это разочарование, забить до смерти, лишь бы больше никогда не знать, что ты могла бы предпочесть мне другого. И нет большего безумия, чем ревность. Не важно к кому. Пусть даже к воображаемому сопернику, пусть даже к тому, кого никогда не видел, но мог себе просто представить.

С самого начала мне казалось, что это игра…что я просто играю с тобой в хозяина и его собственность. Что мне скоро надоест. Я поиграю и вышвырну тебя из своей жизни. И я пытался. Много раз пытался это сделать и понимал, что увяз, встрял, запутался настолько, что у меня в костях отточено твое имя. И я попробовал по-другому, позволил тебе приблизиться, чтобы понять – ты мне все-таки не нужна и…я потерпел поражение. Такое оглушительное, такое невероятно сильное поражение, что меня всего сотрясло от понимания – я больше не я. Ты просто взяла и выдрала мое сердце. Ты подожгла его, и теперь оно горело в твоих руках, и каждый раз, когда ты сжимала ладони, я умирал…но, когда ты хотела его выбросить, я по-настоящему корчился в агонии. И лишь сейчас…здесь, когда увидел тебя в этой дыре… я стал по-настоящему счастлив. Я, б*ядь, воскрес там, где остальные сдыхали. Я знал только одно. Я ХОЧУ ЖИТЬ! Теперь я хочу жить.

Я хочу знать, что такое быть любимым тобой.

Дверь громыхнула, лязгнул замок. За мной пришли. Это могло означать что угодно. Возможно, смерть прямо здесь и сейчас. Напрягся готовый к обороне, готовый выгрызать и выдирать жизнь зубами и ногтями.

– Лицом к стене! Руки за спину!

Привычный окрик, и от него становится спокойнее. Значит не здесь и не в эту секунду. Значит еще подышу.

– Пшел вперед!

Иду по коридорам. Вначале думал – к куму на допрос, но ведут в другое место, и опять мысль о том, что поставят к стенке и пробьют башку свинцом. А я так много ей еще не сказал, а я так мало успел ее любить. Я не успел любить моих детей, я не успел назвать их по именам и поцеловать, вдохнуть их запах. Я не знаю, как сейчас выглядит мой сын.

Завели в какое-то помещение. Тоже кабинет, но более просторный, с приоткрытым окном. Оставили ждать. Вряд ли меня здесь пристрелят. Тогда зачем? Кого я здесь жду?

Дверь открылась, и в нее вошел какой-то человек…а когда он поднял голову, у меня все похолодело внутри. Я его узнал…а он узнал меня. Это многое могло означать. Это могло означать, что теперь настанет мой конец.

– Ну здравствуй…Петя. Наконец-то я тебя нашел!