Глава 13

Я не торопился его приветствовать…Эта встреча могла много чего означать. И далеко не саму радость. Артем Витальевич Рогозин. Генерал спецслужб, человек, который занимался госбезопасностью и был знаком мне еще со времен армии.

Мы дружили. Он был старше на восемь лет, но какое-то время судьба тесно свела нас вместе в горячих точках и на спецоперациях. Потом жизнь развела нас. Не настолько, чтоб мы стали чужими, но достаточно для того, чтобы перестали быть близкими. Он был моим подчиненным и выполнял мои приказы.

Я не знаю, на чьей он был стороне, когда произошел переворот и когда меня «убили», под чью дудку он пляшет сейчас и с какой целью он меня нашел.

Наш последний с ним разговор прошел не на лучшей ноте. Он был резким и практически исчерпывающим. Судьба генерала висела на волоске, и я мог его разжаловать и арестовать…Но в память о нашем прошлом, а память о том, как он нес меня на своей спине, а я в свое время прикрывал его задницу…заставили меня закрыть глаза на его промах и оставить его при должности. Но это было позже. После того как он вышел из залы заседаний весь пунцового цвета, а потом слег с сердечным приступом в больницу.

Тогда я его пожалел…Но при моей должности нет друзей. Ни одного. Нет преданности. Она длится ровно до того времени, пока ты на троне. Стоит твоему трону пошатнуться, как появляются желающие подрубить топором или подбить ногами шатающиеся ножки. Так, чтоб ты рухнул мордой в грязь к их ногам, а они растоптали твою корону и запинали тебя до смерти, захаркали, обоссали и обгадили.

Как говорят, что тот, кто рукоплещет твоей коронации, точно так же будет рукоплескать при твоей казни. Я в этом убедился на собственной шкуре. У меня был лишь один верный мне человек, и теперь он мертв.

– Рад меня видеть?

– Вы ошиблись, я вас не знаю.

Ответил и скрестил руки на груди.

– Неужели? Здесь нет жучков и нет прослушки. Это кабинет, где выбивают признания и крошат зубы и кости. Так что мы с тобой здесь совершенно наедине…Лютый. Если так тебе нравится больше.

Кивнул на стены, и я сглотнул слюну, когда увидел пятна, тщательно затертые, но не очищенные до конца.

– Мне вообще ничего не нравится…но да, Лютый сейчас намного ближе. Чем обязан?

– Мы друг другу много чем обязаны…Лютый. Если помнишь. А вообще, обязан все же я, а я не забываю ничего и никого и долги привык возвращать.

Он открыл кейс, достал какие-то бумаги и протянул мне.

– Прочти. И поймешь, зачем я пришел. Читай внимательно…времени у нас предостаточно.

Я читал и чувствовал, как пробегает холодок вдоль позвоночника, как немеют кончики пальцев.

– Какого хера…он…он совсем ополоумел? Он…е*нулся настолько, что готов это сделать?

Поднял глаза на Рогозина, и тот молча кивнул.

– И никто не может помешать. Подчищены все структуры, уволены все свои…только его прихлебатели, только его конченая команда, готовая распродать нашу землю по клочкам…готовая начать всемирный апокалипсис.

Тяжело дыша, снова пробежался глазами по бумаге и ощутил давление в грудной клетке.

– Сколько человек с этим согласны?

– Пятьдесят на пятьдесят…многие понимают, что это конец, и сейчас просто начнется нечто ужасающее по своим масштабам. Ты нам нужен.

Посмотрел внимательно на Рогозина и смял пальцами бумагу.

– Как ты себе это представляешь? Сам сказал, никого не осталось! За моей спиной пусто, Артем.

– Не пусто. За твоей спиной вся страна. Армия за твоей спиной. Я подниму людей…уже поднял. Но никто не потянет и не наведет порядок. Нет кого-то, за кем встанет народ, а за тобой встанут. Толпы поднимутся. Сейчас везде беспорядки, забастовки, людей травят газом и забивают дубинками. Само твое имя под запретом…Но чем больше он старается и затыкает рты, тем сильнее распаляется масса. Им нужен вождь…

– Не выйдет – я мертв!

– Выйдет…когда поймут, что ты жив и вернулся к власти, решат, что это второе пришествие. Отец Михаил поможет нам в этом.

– И? Допустим, я соглашусь…как отсюда выйти? На твоем воронке точно далеко не уехать.

– Устроим тебе побег. Самый настоящий…Николай должен исчезнуть, сбежать. Так, чтоб не подкопаться. Но…я сразу скажу – это риск. Если у нас ничего не выйдет, тебя могут расстрелять, как только ты появишься перед людьми. Все может быть. Даже при той охране, что я тебе обеспечу. Я не могу гарантировать ничего…только военных. Полиция пойдет за ним, у него своя команда, свои отморозки, которые действовали при перевороте. Это риск, Петя. Смертельный. Ты можешь отказаться, можешь отсидеть здесь свои пятнадцать и выйти на свободу. Откопать свои миллионы и жить припеваючи. Выбирай.

То, что он предлагал, означало идти с голыми руками на амбразуру и надеяться на чудо. Успех даже не пятьдесят на пятьдесят. Эдак процентов двадцать. Пойдет ли и поднимется народ – тоже под вопросом. Народ меня давно похоронил.

– Я выбрал…готовь побег.

Усмехнулся и, шагнув ко мне, сгреб в свои стальные объятия.

– Б*яяядь, Петя! Я в тебе никогда не ошибался! Я знал, что ты не откажешь…знал. Ты сердце этой страны, ты ее душа. Смести тебя, означало уничтожить наше государство, лишить его целостности. Я тогда не успел…меня командировали нарочно. Я бы и тогда не позволил, чтоб тебя вот так…Знал, что не умер. Искал долго. Ты хорошо спрятал все концы.

– Но не так уж и хорошо, если ты нашел.

Смеется и хлопает меня по плечу.

– Помнишь, что говорил Филатов когда-то, когда мы шли в разведку. Он говорил, что погубить операцию может только две вещи – трусость и женщина. Но если трусу можно выстрелить в спину, и он все равно пойдет дальше…то с женщиной трудно соперничать. Твоя женщина привела меня сюда.

Отвернулся и отошел к столу. Мысль о Марине больно резанула по венам, так больно, что стало тяжело дышать.

– Прежде чем начнем, я хочу ее увидеть.

– Палевно…особенно если учесть, что она тебе никто.

– Я не спросил у тебя твоего мнения, я сказал, чего хочу. Ты устроишь нам встречу…и найди священника.

– Хочешь исповедаться?

Посмотрел на него исподлобья.

– Возможно. Кто знает, выживу ли я. Покаюсь в грехах. И еще…мне нужна информация про некоего Захарчика. Он был корешем Николая и остался на воле…мне нужно, чтобы он слил мне информацию, и как можно быстрее. Дай бумагу.

Рогозин протянул мне лист и ручку, и я быстро набросал ему те сведения, которые должен был получить для Деда.

– Если не узнаешь для меня, то вместо побега повезешь на кладбище. У моего протеже, чье имя я себе взял, есть должок перед Дедом.

– Инфа завтра будет у тебя… женщина и священник – через неделю.

Протянул мне руку, и я крепко ее пожал. В крови вскипел адреналин и зашкалил с такой силой, что потемнело перед глазами.

***

– Эй, соседка! Тебя на свиданку зовут, через меня передали маляву. На, читай.

Ткнула мне в руки записку, и я от неожиданности выронила сырое яйцо на пол. Желток растекся, и Валя, всплеснув руками, принялась его вымакивать тряпкой, пока Лариса Николаевна хлопотала над завтраком.

«Я обещал, что увижу тебя снова…завтра утром приходи, тебя пропустят»

И все. Одно предложение. Всего лишь несколько слов, и в них ничего нет, а я вижу его лицо и слышу его голос. Меня шатает от счастья, шатает от удовольствия, подбрасывает от адского наслаждения этим пониманием – хотел меня видеть и сделал ради этого все. Сдержал свое слово. Айсберг всегда держал свое слово. Я помню, как он говорил мне: «Девочка, обещание человека – это вотум твоего доверия. Это тот запас, который он дает вроде бы тебе, но на самом деле он носит его глубоко в себе. Ничерта не стоит человек, который не держит свое слово. Он пустозвон, он просто горшок без дерьма, потому что дерьмо – это хоть какая-то наполненность, а пустота – это дыра. Так вот, человек лжец – это человек пустота, дыра, никто. И если ты пообещала – сдохни, но выполни. Пусть с опозданием, но всегда выполни. Штопором в потолок ввернись, но сделай. Потому что иначе ты станешь никем. А никто – хуже ничтожества. Никто – это полное отсутствие».

Он говорил это в один из наших лучших дней вместе, когда мы были на яхте, и в моей комнате ежедневно стояли вазы с цветами.

Я всегда знала одно – если Айсберг сказал, значит так оно и будет.

Все эти дни после нашей встречи я перебирала в памяти все, что он говорил, то, как прикасался ко мне. Как будто вышла из непроглядной тьмы на свет, как будто вынырнула из черного тоннеля тоски в ярко освещенный ароматный уголок природы. И я настолько привыкла находиться во мраке, находиться в кромешной темноте, что от этого фантастического снопа яркости сводит судорогой все тело и болят склеры. Мне хочется одновременно и закрыться от этого света, и вынырнуть к нему ближе, отогреться в его лучах. Но ведь этот свет может оказаться губительным, может оказать смертельным, как и само солнце. Но, к моему удивлению, моя кожа не обуглилась, а кости не превратились в пепел, и свет меня не уничтожил…Этот арктический, яркий и ослепительный огонь. Он отразился от самого холодного льда и превратился в благодатное тепло.

И мне так страшно, что я обожгусь или замерзну насмерть, если поверю в это раннее холодное солнце, что я непременно погибну, если все же позволю себе раствориться в этих лучах и дотронусь до них своими жадными руками.

Но мне, и правда, тепло…меня не ранят, не жгут, не дробят мне кости…меня впервые ласкают. И я перестаю бояться, что снова станет больно, что этот арктический лед отморозит мне пальцы, обожжет внутренности, искорежит легкие. Я начинаю верить, что он несет тепло и сможет укутать им нас обоих.

После черноты перед глазами сверкает разноцветная радуга, переливаются сотни оттенков. Я вижу свой собственный рай и смертельно боюсь к нему прикоснуться, чтобы он не исчез.

Нет, мне не страшно умереть… за эти секунды и минуты счастья можно потом навеки упасть в глубокую могилу и позволить засыпать себя комьями земли.

Я чувствовала себя именно так, когда шла на закрытую территорию. Снова одета как можно проще, на голове платок, под ним спрятаны волосы, уложенные в узел, на мне скромная юбка по колено и серый свитер под горло, сверху бесформенное пальто. На ногах сношенные сапоги и толстые шерстяные колготы, потому что холод зверский, и мерзнут слезы и сопли. На ресницах замирает иней, как и на бровях.

Но я не чувствую этого холода, я согрета изнутри, я настолько свечусь и благоухаю, мне кажется этот день самым невероятным. Потому что я снова увижу ЕГО. Потому что…потому что война окончена, и в этом жутком и забытом Богом месте я наконец-то обрела свое мизерное и такое хрупкое счастье. Оно спрятано за семью замками и колючей проволокой, и касаюсь его так редко…но оно все же есть.

Меня провели все теми же путями по узким длинным коридорам. В этот раз вместе со мной досматривали еще одного человека. Он не сказал ни слова, в руках у него была какая-то папка и сумка, ее очень тщательно досмотрели. Он постоянно смотрел на меня, но ничего не говорил. По коридору он шел позади меня с тем же конвоем. Это немного настораживало, хотя, может, он тоже пришёл на встречу с кем-то из заключенных.

В этот раз мы не прошли в другой корпус, в этот раз меня сопроводили по ступенькам наверх в офисное помещение, если вообще так можно назвать здание колонии. По коридору много кабинетов, меня завели в один из них…

На этот раз ждать не оставили…Петр был уже там, и, когда я его увидела, у меня зашлось сердце.

Как будто с огромной высоты я падаю вниз и лечу, лечу так, что дух захватывает и мурашки разбегаются по коже. На нем арестантская роба, но он аккуратно побрит, не так, как было в прошлый раз. На меня смотрит не улыбаясь, а следом заходит и тот человек с чемоданчиком.

Меня это сильно настораживает, и я не понимаю, что происходит.

– На всю церемонию у вас десять минут!

Сказал человек в форме и отошел к двери. Какую церемонию? О чем они говорят? Они сумасшедшие? Что здесь происходит? А что, если… что, если это перед казнью или расстрелом. От ужаса прижала руки к груди, но Петр сделал шаг ко мне, в этот момент его окрикнули.

– Не приближаться! Дистанция!

Но какое это тогда свидание? Я даже прикоснуться к нему не могу! Что он придумал?

Резко обернулась и ощутила бешеное биение сердца. Человек с чемоданчиком надел на себя рясу и тиару, на его груди красовался большой серебряный крест. Боже…это что, последняя исповедь при мне? Петр хочет попрощаться? Его приговорили?

Наверное, я не просто побледнела, а буквально похолодела от ужаса.

– Прежде чем я проведу церемонию, мне нужно знать – согласна ли невеста…

– Марина, – голос Петра прозвучал так оглушительно, что мое сердце стало биться с адской силой до боли в ребрах. – Ты согласна стать моей женой? Этот человек обвенчает нас сегодня…прямо здесь и сейчас. Ты согласна стать моей навечно? Перед Богом?

В горле пересохло, и затряслись колени, я судорожно схватила ртом воздух. Наверное, мне слышится… или я сплю. Боже… я ведь не слышу это на самом деле?

Глаза начинает печь, так печь, что мне очень больно, и я чувствую, как они наполняются слезами.

– У меня нет роскошного букета, у нас не будет шествия по зале, не будет гостей, свадебного платья и фаты, не будет прекрасных колец…только эти. Но у тебя будет моя черная душа и мое черное сердце…если они все еще тебе нужны.

Кивает на стол, и только теперь я вижу на обыкновенном блюдце со щербатым краем два сложенных вместе обручальных кольца.

– Ты согласна?

– Да…, – очень тихо, – ДА! Боже! ДА! – оглушительно громко, чувствуя, как по щекам градом покатились слезы.