ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Внутри меня что-то треснуло. На несколько секунд пронзительная боль ослепила мои голову и грудь. Будто раскаленные иглы вышли сквозь сердце, по пути отрывая от него куски и вместе с тем подобно огненным шипам эта боль прошлась от затылка ко лбу. Лоб запульсировал, и я почувствовала, как к глазам подкатили слезы – но пока ни одна слезинка не выбралась наружу. – Папа? – не узнавая свой голос – таким глухим и слабым он казался мне – спросила я. Борз, не сводя с меня потяжелевшего взгляда, медленно кивнул. Ооочень медленно – для моего сознания это было подобно замедленной съемке. Но в груди мое сердце, напротив, билось очень быстро. Невыносимо быстро – отчего мне казалось – еще чуть-чуть, и оно не выдержит, лопнет. Я не стала отнекиваться, оправдывать папу. Не рвала на себе волосы, не била себя в грудь, крича «он не мог так поступить»! Глядя в любимые глаза, я твердо знала. Мог. Поступил. Сделал. Почти убил. И Борза, и меня. Я и сейчас умирала – иллюзия идеального отца рушилась, как песчаный замок. Смывалась волнами правды, от которой хотелось выть, лезть на стену, но вместо этого я лишь зажмурилась и свернулась калачиком в надежде, что если притихнуть – не будет так больно. Наивная. Глупая я. Боль не волновала ни моя поза, ни закрытые глаза. Она, эта боль, только набирала свои обороты. Становясь все больше, боль разламывала мне ребра и черепушку – так, что я, не сдержавшись, тихо застонала. Мне казалось, что тихо, но видимо для Борза этот звук был достаточно громким. Он порывисто обнял меня и прижал к себе. Я уткнулась носом в его горячую грудь. Его родной запах вперемешку с парфюмом чуть успокоили меня. Я всхлипнула, а потом… Разрыдалась. Горячие потоки, прямо из сердца, хлынули наружу. Обжигая мне лицо, они лились и лились. Меня затрясло, в голове загудело, и сердце стало странно себя вести – то ускорять свой ход, то затихать. И так – по кругу. – Тише, тише, Милашка, – успокаивающе гладя меня по голове и говоря со мной как с маленькой, произнес Борз. В ответ я лишь мотнула головой и продолжила плакать. Борз, вдруг, перевернул меня, и я оказалась у него на руках. Он стал чуть покачиваться, а я, спрятав лицо у него на груди, все рыдала и рыдала. Казалось, во мне скопился океан слез – так много их было! Сначала эти слезы не приносили облегчения, и я подумала, что эта боль теперь всегда будет со мной. Но время шло, слезы уже не лились, а тихо капали, и боль, медленно, но необратимо, стала отступать. Она уходила, взамен оставляя холодные чувства. Разочарование и пустоту. Наконец я перестала плакать. Горящими от недавних слез глазами я несколько минут молча смотрела в стену. А потом запрокинула голову и встретилась взглядом с Борзом. В его черных глазах читалось спокойствие. Ни упрека, ни раздражения, ни злости. Зато я почувствовала злость. Я шумно вздохнула и выпалила: – Я ненавижу его! В любимых глазах мелькнуло понимание. Борз чуть сильнее обнял меня и приглушенно произнес: – Ты любишь своего отца. И потом, когда успокоишься, поймешь это и, может даже, простишь. – А ты простил? – я, перестав моргать, вопрошающе глянула на него. – Раз он живой – выходит, что простил, – Борз провел подушечками пальцев по моим бровям, – но не думай, что мое прощение останется, если он снова попытается отнять тебя у меня. Я сглотнула. Последняя фраза Борза напомнила мне, кем теперь он являлся. Я не осуждала его, просто, выходит, ничего не знала о новом Борзе Ахметове и его другой жизни. – Его можно понять хотя бы потому что он любит тебя, Милашка, и действуя так, твой отец исходил из желания защитить тебя. – Вот уж не думала, что ты станешь его оправдывать, – ощущая на языке горечь, пробормотала я. – Я уже сказал тебе, что мое прощение имеет границы. Я свое отозлился, Милана. К тому же вряд ли это пойдет нашим отношениям на пользу – если я буду лютой ненавистью ненавидеть твоего отца. Я дал ему шанс. И ты дай. – Не могу, – я устало закрыла глаза, – сейчас – точно не могу. – А я и не прошу тебя делать это прямо сейчас. Позлись хорошенько. Выплесни свою злость. Если не получается, хочешь я отвезу тебя в наш зал? Ты сможешь оторваться по полной на боксерской груше. – Ты серьезно? – мои брови поползли вверх. – А почему нет? Я предлагаю тебе один из действенных вариантов. По крайней мере – у меня это точно работает. Может, и в твоем случае тоже окажется эффективным способом. – У меня сил нет, а ты говоришь мне про боксерскую грушу, – заканючила я. – Это потому что ты с утра ничего не ела. Я сейчас нам поесть приготовлю, а дальше – посмотрим, каким станет твое настроение. Договорились? Есть и, правда, хотелось. Теперь, когда я перестала плакать, то почувствовала, как неприятно поднывал мой желудок. Еще немного – и он мог заболеть. Так что есть в любом случае мне было необходимо. – Договорились, – я вздохнула, – я не пойду вниз. Хочу просто лежать. Можно? – Моей очаровашке можно всё, – Борз коснулся теплыми губами моего носа, – я скоро. Когда он ушел, я некоторое время действительно просто лежала. А в голове крутились картинки всего то, что рассказал мне Борз. Невозможно было теперь избавиться от этого знания, выкинуть, как мусор, из головы. Эти мысли все зудели, зудели, не давая мне покоя. Устав от них, я поднялась с кровати. Голова моя сразу же закружилась, и мне понадобилось некоторое время, чтобы головокружение спало. Когда это случилось, я завернула в ванную и сразу же прилипла к зеркалу. Боже мой! Как паршиво я выглядела! Мой нос распух и покраснел, глаза отекли, а лицо покрылось красными пятнами. Что касаемо моих волос, они, как солома, торчали во все стороны. Представляю, какой «ошеломляющий» эффект я бы произвела, появись в таком виде вместе с Борзом в спортивном зале. Хотя сама мысль – слить там злость – мне нравилась. Возможно оторваться на груше был лучшим способом, нежели внутреннее мусолить свои чувства к отцу. Но сначала – мне нужно было привести себя в порядок. Я умылась прохладной водой в надежде, что та хотя бы немного снимет отек с моего лица, затем, аккуратно промокнув его мягким полотенцем, стала расчесывать волосы. По мере этих простых, привычных мне действий, я начала успокаиваться. Конечно, про меня нельзя было сказать, что я окончательно уравновесила свои чувства и пришла в себя, однако недавняя боль, а так же дрожь и подкрадывающаяся тошнота спали. И в целом – я чувствовала себя куда лучше, чем некоторое время назад. – Милашка, ты долго там? А то еда остывает? Я выглянула из ванной – Борз, поставив прямо на пол поднос, сидел там же, на полу и с улыбкой глядел на меня. Моё сердце сладко сжалось от этой картины. – Иду, – я села рядом, и поднос оказался между нами. Борз убрал поднос в сторону и обнял меня за плечи. – Не люблю, когда нас что-то разделяет, даже поднос, – добавил он, целуя мою щеку. Я устало улыбнулась и кивнула в сторону подноса: – Что там? – Вот что, – Борз поставил поднос мне на колени, и я увидела гренки по-нашему. По-нашему – это куски хлеба, пропитанные яично-молочной смесью и обжаренные на сливочном масле. Калорийно, жирно и невероятно вкусно! – Ммм, я их сто лет не ела, – я подняла на Борза глаза – он с задумчивой улыбкой смотрел на меня. – Признавайся, хочешь, чтобы я растолстела? – Хочу, ведь все женщины прибавляют, когда беременеют? – Борз блеснул глазами, и я почувствовала смятение от его слов. Неужели он говорил серьезно?! Ничего не сказав в ответ, я вцепилась в гренки.