Глава 24.

* Александр *

Я уехал от ее дома не сразу. Сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль и несколько минут тупо смотрел перед собой, хотя двор уже давно плыл перед глазами мутным пятном.

У подъезда еще секунду назад стояли Люба и мальчишка.

Данил. Мой сын.

Это слово никак не хотело становиться просто словом.

Оно будто вставало поперек горла, давило, жгло, выворачивало все внутри.

Сын. Одиннадцать лет.

Одиннадцать лет пацан жил где-то рядом, в этом же городе, ходил в школу, тренировался, болел, смеялся, злился, рос, становился похожим на меня, а я ничего не знал.

Ничего. Даже его имени до недавнего времени не знал.

Я смотрел, как он пожал мне руку, серьезный такой, с прямым взглядом, и у меня в груди что-то рвануло так, что я едва не схватил его и не прижал к себе прямо там, посреди двора.

Но нельзя было. Люба стояла рядом вся натянутая, с этим своим лицом “только попробуй”, а мальчишка еще не знал, кто я ему.

Для него я был каким-то Сашей, маминым старым знакомым, мужиком, который помог с машиной.

Не отцом. Не папой. Не тем, кто должен был быть рядом с первого дня. И это слово “должен” било по голове сильнее любой кувалды по наковальне.

Я все-таки завел машину и выехал со двора, но ехал как на злости, на одном упрямстве, потому что внутри уже поднималось такое, что оставаться рядом с Любой было опасно.

Я мог сорваться. Мог начать требовать, давить, говорить лишнее при сыне, а я дал ей слово.

При нем ничего. Без нее ничего. Все через нее.

Только вот в голове у меня уже стоял другой адрес. Мать. Я ехал к ней снова и чувствовал, как пальцы сами сжимаются на руле, как челюсть болит от того, что я стискиваю зубы.

Она знала. Она, мать ее, знала.

Не просто где-то что-то слышала, не просто ошиблась, не просто решила “потом поговорим”.

Она знала, что Любка была беременна. Она знала, что у меня есть ребенок. Она знала, что я живу все эти годы с мыслью, будто меня выкинули из жизни, будто Люба сама ушла, будто я ей стал не нужен.

И молчала.

Смотрела мне в глаза на праздники, на дни рождения, на свои жалкие чаепития, спрашивала, почему я такой злой, почему не женюсь, почему ни с кем не складывается, почему в доме пусто, и молчала.

Вынуждала завести семью и такой плохой опыт был. Плохой опыт, по ее наводке.

Вот это меня добивало больше всего. Не сама ложь даже. А то, что она смотрела, как я живу, и молчала.

К ее дому я подъехал уже в таком состоянии, что охранник во дворе, кажется, даже здороваться передумал.

Я вышел из машины, хлопнул дверью, поднялся на этаж, открыл дверь своим ключом и сразу услышал с кухни ее голос.

Она говорила по телефону, привычно, немного жалобно, как умела, когда хотела казаться слабой и несчастной.

Я остановился в коридоре на секунду и вдруг понял, что ненавижу этот голос.

Раньше он раздражал, давил, доставал, но я терпел, потому что мать. Потому что семья. Потому что она одна, отец давно умер, потому что я, как последний идиот, все равно считал себя обязанным.

А сейчас этот голос резанул по нервам так, что захотелось разбить что-нибудь об стену. Я прошел на кухню, даже обувь не снял.

Она подняла голову, увидела меня и тут же побледнела. Телефон медленно опустила на стол, не завершив разговор. И я уже по ее лицу понял: она знает, зачем я пришел.

— Сашенька… — начала она.

— Не называй меня так, — сказал я, и сам услышал, насколько глухо это вышло. Не крик. Пока нет. Хуже. Когда внутри уже настолько много злости, что голос садится сам.

Она заморгала, пальцы сжали край стола. На ней был домашний костюм, аккуратная укладка, чашка чая рядом, какие-то печенья на блюдце. Все у нее было как всегда. Чисто. Прилично. Правильно.

Ага. Картина маслом.

Только у меня перед глазами стоял не этот ее порядок, а Данил у подъезда. Его глаза. Его рука в моей. Его короткое “здравствуйте”.

Мой сын поздоровался со мной как с дядей с улицы. А моя мать сидела тут с печеньем, трапезничает все.

— Ты его видел? — спросила она вдруг, и этим подписала себе приговор окончательно.

Я медленно поставил ключи на стол. Слишком аккуратно. Специально, наверное, чтобы не швырнуть их ей в ноги.

— Видел.

Она прикрыла глаза, будто ей стало плохо.

— Саша, я…

— Молчи, — оборвал я. — Пока молчи. Потому что если ты сейчас начнешь это свое “я хотела как лучше”, я не знаю, что сделаю.

Она резко подняла на меня взгляд.

— Я действительно хотела как лучше.

И вот тут меня прорвало.

— Для кого?! — рявкнул я так, что она вздрогнула. — Для кого лучше, мать? Для меня? Для Любы? Для моего сына? Для того мальчишки, который одиннадцать лет жил без отца? Для кого ты лучше делала?!

— Она тебе была не пара, — выпалила мать, вцепившись в свою старую фразу, как в спасательный круг. — Я тебе тогда говорила. Говорила! Она не подходила тебе. Девчонка с характером, без положения, без понимания, что такое служба, семья офицера, ответственность. Она бы тебе жизнь перекосила.

Я даже засмеялся. Коротко, зло, без капли веселья.

— Не пара, — повторил я. — Опять. Ты всю жизнь одно и то же твердишь. Не пара. Не та. Не из тех. Не подходит. Да кто ты такая, чтобы решать, кто мне пара, а кто нет?

— Я твоя мать!

— Ты мать? — я шагнул к столу, и она отшатнулась на стуле. — Мать не крадет у сына ребенка. Мать не врет ему в лицо одиннадцать лет. Мать не делает из его жизни кладбище, а потом не пьет чай и не говорит про “не пара”. Ты ведь сама, как ты говоришь мать. А оставила женщину без поддержки. Представь моему отцу обо мне бы так же не сказали?