Глава 25.

* Александр *

Она начала плакать. Так типо нервно, с этим своим тонким всхлипом, который раньше иногда меня останавливал. Сейчас нет.

Сейчас каждое ее всхлипывание только сильнее раскручивало злость. Потому что я уже видел, как она будет играть: слезы, сердце, давление, “я старая женщина”, “я все для тебя”.

Сколько раз это было. Сколько лет я под это молчал.

— Ты ничего не понимаешь, — проговорила она сквозь слезы. — Ты тогда был молодым. У тебя карьера начиналась. Тебя ждали назначения, море, люди. А она беременная. Она бы тебя привязала. Ты бы все бросил.

— Да! — заорал я. — Бросил бы! Если надо было — бросил бы! Или перестроил бы. Или нашел бы выход. Это была моя жизнь, слышишь? Моя. Не твоя. Не твой штаб, не твой чертов план на мое будущее. Моя женщина. Мой ребенок. Мое решение.

— Ты бы потом пожалел.

— Я жалею сейчас! — ударил я ладонью по столу так, что чашка дернулась, чай плеснул на скатерть. — Сейчас, мама! Сегодня! Вчера! Все эти годы! Я всю жизнь жил как выжженный, потому что думал, что Люба меня бросила. Ты хоть понимаешь это? Я жил с мыслью, что она сама ушла. Что не дождалась. Что выбрала кого-то другого. Я каждую женщину после нее сравнивал с ней и злился, потому что ни одна не была ею. Я домой приходил и не понимал, зачем мне этот дом. На службу уходил и радовался, что там хотя бы думать некогда. Я пил, дрался, срывался, лез в море, в риск, в работу, куда угодно, лишь бы не помнить. А ты знала. Ты все знала… как твой ребенок страдает.

Она прикрыла рот рукой. Слезы текли по лицу, но мне уже было все равно. Я хотел, чтобы она слышала. Каждое слово. Пусть хоть сейчас поймет, что натворила. Пусть ей станет так же больно, как мне, когда я смотрел сегодня на сына и понимал, что незнаком ему.

— Я же тебе письмо передала, — прошептала она.

Я застыл.

— Какое письмо?

Она дернула плечом, словно сама испугалась того, что сказала.

— То письмо. От нее. Где она писала, что устала ждать, что ей такая жизнь не нужна, что она хочет строить свое будущее без тебя.

— Она ничего не писала, — сказал я медленно. — Я спросил ее. В глаза спросил. Она ничего не писала.

Мать поджала губы.

— Она могла соврать.

— Она могла? — я наклонился к ней через стол. — А ты, значит, святая? Ты, которая скрыла от меня сына, сейчас мне будешь рассказывать, кто мог соврать?

— Я не хотела, чтобы ты разрушил свою судьбу.

— Ты ее разрушила, — сказал я. — Ты. Своими руками. Ты вырвала у меня Любку, сына, нормальную жизнь. И знаешь, что самое поганое? Ты еще сделала так, чтобы я ненавидел ее. Чтобы не искал. Чтобы гордость моя встала поперек горла. Ты прекрасно знала, куда бить. Знала, какой я. Знала, что если мне подсунуть письмо, где она сама отказывается, я не пойду унижаться. Не буду бегать. Не буду просить. Ты знала меня лучше всех и этим воспользовалась.

Она резко поднялась.

— А что мне оставалось? Смотреть, как ты губишь себя рядом с этой девчонкой?

— Я любил ее!

— Любовь проходит.

— У меня не прошла! — крикнул я ей в лицо. — Не прошла, мама. Слышишь? Не прошла. Я сегодня увидел ее и понял, что все эти годы просто себя обманывал. Я думал, что переболел, что выжег, что забыл. А ни хрена. Она стоит у подъезда, вся злая, уставшая, с пакетом в руке, и я опять хочу к ней. Сразу. Как тогда. И рядом стоит мой сын. Мой. С моими глазами. С ее упрямством. И он мне руку жмет как незнакомому мужику. Ты понимаешь, что ты сделала?

Она опустилась обратно на стул, будто ноги отказали.

— Я думала, потом… может быть… когда-нибудь…

— Когда-нибудь? — я выдохнул, и меня даже качнуло от ярости. — Когда ему сколько будет? Двадцать? Тридцать? Когда я помру? Когда ты помрешь? Когда-нибудь она решила. Одиннадцать лет, мама. Одиннадцать лет он рос без меня. Одиннадцать лет Люба одна тащила то, что мы должны были тащить вместе. Она, может, ночами не спала, болела, работала, считала деньги, водила его на тренировки, в школу. А я где был? В море. На службе. С пустотой в башке. С твоим письмом, которого, выходит, могло вообще не быть. Ты хоть понимаешь, что если это письмо не она написала, то ты не просто соврала. Ты нас похоронила живыми.

— Не говори так, — прошептала мать.

— А как говорить? Аккуратно? Чтобы тебе легче было? Нет. Не будет легче. Ты хотела контролировать мою жизнь — получи. Вот она, моя жизнь. Мне тридцать семь. Женат был — развелся. Семьи нет. Дома нет. Счастья нет. Женщины, которую любил, нет рядом. Сын вырос без меня. Зато карьера, да? Зато погоны. Зато тебе было удобно рассказывать знакомым, какой у тебя сын офицер. Поздравляю. Выиграла.

Она плакала уже открыто, плечи дрожали, лицо стало старым, растерянным. И где-то глубоко внутри привычная часть меня дернулась: пожалей, остановись, это же мать. Но я задавил это. Потому что сколько можно? Сколько можно жалеть человека, который не пожалел ни меня, ни Любу, ни ребенка?

— Ты не понимаешь, каково быть матерью, — выдохнула она. — Я хотела защитить тебя.

Я посмотрел на нее и вдруг стало тихо внутри. Не легче. Нет. Просто злость на секунду стала холодной.

— Теперь понимаю, — сказал я. — У меня есть сын.

Она подняла голову.

— Саша…

— И вот я смотрю на него и думаю: если когда-нибудь он полюбит женщину, если у него будет ребенок, если он придет ко мне со своей жизнью, я лучше себе язык откушу, чем полезу решать вместо него. Потому что ребенок — это не вещь, которую можно спрятать в шкаф, пока “не время”. Любовь — не мебель, которую можно переставить, чтобы интерьер лучше смотрелся. Ты сделала не защиту. Ты сделала подлость. Большую, грязную, мерзкую подлость.

Она закрыла лицо руками.

— Я боялась потерять тебя.

— И потеряла, — сказал я.

Она замерла.

Вот эти два слова попали в нее сильнее всего. Я видел. Слезы будто оборвались, лицо вытянулось, губы задрожали.

— Не говори так.

— Говорю. Потому что после этого я не знаю, кто ты мне. Мать? Мать так не делает. Ты забрала у меня сына. У него — отца. У Любы — возможность быть не одной. И все ради чего? Ради своих представлений, кто мне пара? Ради своей гордости? Ради того, чтобы я жил по твоей схеме?

— Я люблю тебя.

— Любовью это не называется.

Она встала из-за стола и пошла ко мне, но я отступил. Первый раз в жизни отступил от собственной матери так, будто от чужого человека. Она остановилась, поняв, и на лице у нее снова появилась паника.

— Саша, сынок…

— Не надо.

— Дай мне все объяснить.

— Объясняй, — сказал я. — Только без слез.Конкретно. Откуда письмо? Кто его написал? Почему ты сказала Любе про беременную женщину? Как эту хуйню прижумала? Кто была на фотографии? И почему я узнаю о сыне только сейчас?

Она молчала.

Вот тут я понял: она не готова говорить правду. Даже теперь. Даже когда все раскрылось. Даже когда я стою перед ней и прошу не как сын, а как человек, которому развалили жизнь. Она все еще считала, что может выбрать, какую часть мне дать, какую оставить себе.

Я кивнул.

— Понятно.

— Нет, подожди…

— Нет. Ты подождала уже одиннадцать лет. Хватит.

Я развернулся к выходу, но у двери остановился. Потому что было еще одно. Самое важное. То, что надо было сказать, чтобы она не вздумала лезть к Любе сама, давить, рыдать, просить встречи с внуком, устраивать свою привычную драму.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, не оборачиваясь. — К Любе ты не пойдешь. К Дане тем более. Не позвонишь, не напишешь, не появишься у их дома, у школы, у секции. Если я узнаю, что ты полезла к ним без меня, я сделаю так, что ты вообще их никогда не увидишь. Поняла?

— Он мой внук, — прошептала она.

Я медленно повернулся.

— А ты ему кто? Женщина, которая украла у него отца? Подумай над этим, прежде чем произносить слово “внук”.

Она всхлипнула, но я уже не слушал. Вышел в коридор, хлопнул дверью и только в лифте понял, что руки трясутся. Не от слабости.

От того, как сильно я держал себя, чтобы не разнести эту кухню к чертям. Лифт ехал вниз, а я смотрел на свое отражение в мутном зеркале и видел мужика, который за один день постарел лет на десять. Смешно.

Вчера у меня был отпуск после ссоры с начальством, мотоцикл в гараже, пустая квартира и старая злость на женщину, которая когда-то исчезла.

Сегодня у меня есть сын. Есть Люба, которая смотрит на меня как на угрозу. Есть мать, которой я больше не доверяю ни на грамм. И есть одиннадцать лет, которые никто мне не вернет.

На улице я сел в машину и долго не заводился. Просто сидел, смотрел на двор и пытался дышать. В голове снова и снова всплывал Даня. Его рука в моей. Его вопрос:

— А вы откуда знаете?

 Господи. Пацан спросил, откуда я знаю его имя. А я хотел сказать: потому что я должен был выбрать тебе это имя. Должен был спорить с твоей матерью, как тебя назвать. Должен был забирать вас из роддома.

Должен был стоять над кроваткой и думать, что у меня теперь есть сын. Должен был учить тебя завязывать шнурки, держать удар, не лезть на рожон, защищать мать. Должен был быть рядом. А вместо этого стоял у подъезда, как прохожий.

Я достал телефон. Открыл переписку с Любой. Пальцы зависли над экраном. Хотел написать много. Что мать все подтвердила. Что я не знал. Что мне жаль. Что я готов ждать. Что хочу увидеть его снова. Что хочу поговорить. Что хочу ворваться в их жизнь и в то же время понимаю, что не имею права. Все это крутилось в голове, но на экран легла только одна фраза.

Он на меня похож.

Я отправил и откинулся на сиденье. Потому что это было единственное, что я мог сказать сейчас без крика. Без требований. Без боли, которая разрывала грудь. Он похож. Да.

И теперь я не собирался делать вид, что могу дальше жить, будто этого не знаю. Назад дороги уже не было. Ни для меня. Ни для матери. Ни для Любы.

Ни для этого мальчишки, который даже не понял еще, что его отец сегодня впервые в жизни стоял рядом с ним и едва не развалился от одного рукопожатия.