Глава 30.

* Александр *

— Офицер, а такое вытворяешь, — мамин дружок выводил меня по коридору отделения за локоть, будто я не сам на своих ногах идти мог, и от этого меня вело еще сильнее.

Не от страха, не от стыда, а от неистовой ярости.

Потому что стоило мне закрыть глаза, я снова видел Любу у окна, кровь на ее лице, видел Даню в коридоре, бледного, с этим взрослым испугом в глазах, и видел этого лысого урода, который еще имел наглость раскрывать рот.

Если бы не форма вокруг, если бы не сын рядом, если бы не Любин голос за спиной, я бы там закончил все иначе. И Виктор Петрович это понимал.

Држал меня возле себя, шипел что-то про службу, репутацию, рапорт, про то, что я совсем башку потерял, а я слышал через раз. Мне было плевать.

На рапорт, на корабль, на его звезды, на все их бумажки. В голове стояла только одна мысль: я приехал вовремя. В этот раз приехал вовремя.

И если за это теперь придется выслушивать начальника, пусть хоть охрипнет.

Я бы снова сделал то же самое.

Мы уже почти дошли до конца коридора, когда я обернулся. Просто дернуло. Я искал глазами Любу. Она стояла чуть дальше, напротив моей матери.

Мать в своем пальто, с этим лицом страдающей святой, рядом с ней какой-то сотрудник, еще женщина за стойкой смотрит, Даня сидит на лавке у двери, ссутулившись, и держит рюкзак на коленях. Я даже не сразу понял, что происходит.

Мать что-то сказала Любе. Я не расслышал слов, но увидел Любину спину, ее плечи, то, как она замерла на секунду.

А потом она развернулась и дала моей матери пощечину.

Звонко. На весь коридор.

Так, что даже Виктор Петрович осекся на полуслове.

Я остановился.

Просто встал, как вкопанный, и пару секунд смотрел, не веря глазам.

Люба… моя Любаня, с разбитой губой, с лицом после удара этого урода, стояла перед женщиной, которая украла у нас одиннадцать лет, и дала ей пощечину. Один удар ладонью.

И в этом ударе было все, что она, видимо, держала в себе с того самого дня, когда мать сказала ей про мою “другую” и похоронила нас обоих живыми.

Мать схватилась за щеку, раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но Люба уже не слушала. Она развернулась и пошла по коридору к выходу. Не побежала, не стала объясняться, не начала оправдываться перед полицейскими. Просто пошла.

Прямая, бледная, с этой ватой у носа, с распухшей губой, но такая, что у меня внутри все сжалось. На секунду она подняла глаза на меня. Только один взгляд.

И я в нем увидел столько боли, что мне захотелось вырваться из рук Виктора Петровича и пойти к ней. Просто подойти. Забрать ее оттуда, посадить рядом с Даней, закрыть собой от моей матери, от Валеры, от полиции, от всего этого проклятого коридора. Но она отвела взгляд и села на лавку рядом с сыном, прямо у двери.

Даня сразу подвинулся к ней, она положила ладонь ему на затылок, притянула ближе, и меня этим добило окончательно.

Блять. Сука. Что мать ей опять сказала?

Что можно было сказать женщине после всего, чтобы та, избитая, уставшая, с ребенком рядом, не выдержала и ударила? Я головой понимал, что мать заслужила.

Заслужила еще тогда, одиннадцать лет назад. Но видеть это было так неожиданно, так по живому, что я вообще перестал слушать, что твердит мне начальник.

— Шарапов, ты меня слышишь вообще? — Виктор Петрович резко дернул меня за рукав. — Саша, мы сейчас тебя отмазываем, понял? Сейчас. Пока этот лысый клоун не развернул тут жалобу, пока дежурный еще готов слушать, пока все видят, что ты за женщину встал, а не по пьяни морду бил. И через неделю ты уходишь.

— Не хочу, — сказал я, даже не глядя на него.

Смотрел только на Любу и Даню у двери. Она сидела, чуть наклонившись, будто сил держать спину уже нет, а сын был рядом, плечом к ней прижался и смотрел в пол.

Мой сын. Мой мальчишка, который сегодня вызвал полицию, потому что какой-то урод орал на его мать. И я должен сейчас слушать про корабль? Про выход? Про службу?

— Не хочу, — повторил я уже тверже. — Я в отпуске. Ты сам меня списал.

— Да хоть в монастырь я тебя списал, — зло ответил он. — Хватит дурить. Корабль будет готов, и ты придешь. Иначе тебе этот сегодняшний вечер так припомнят, что сам пожалеешь. Ты думаешь, я тут просто так стою? Я твою задницу прикрываю, Шарапов. Тебя сейчас можно оформить так, что мало не покажется. Ворвался, устроил драку, угрожал. Да, защищал женщину, да, ситуация на твоей стороне, но если начнут копать, тебе легче не станет. А мне еще объяснять, почему капитан первого ранга в отпуске бегает по квартирам и валит гражданских мужей на пол.

— Он ее ударил, — процедил я, поворачиваясь к нему. — При ребенке. При моем сыне.

Виктор Петрович моргнул. Я увидел, как до него дошло сука до конца.

Может, мать ему уже что-то успела сказать, может, он сам сложил два и два, но сейчас он посмотрел на Даню у двери, потом на меня, и лицо у него стало другим. Не добрым, нет. Он вообще добрым не был. Но в глазах мелькнуло понимание.

Или досада, что влипли мы все теперь глубже, чем казалось.

— Это твой пацан? — спросил он ниже.

— Мой.

— Мать твою…

— Вот именно.

Он провел ладонью по лицу, глянул туда, где моя мать все еще стояла, держась за щеку, а потом снова на меня.

— Значит так. Дело твое. Ты можешь сейчас пойти домой, можешь быть с ними, — он кивнул на Любу и Даню, — можешь изображать героя дальше. Или можешь посидеть, подождать в обезьяннике, пока наши очень быстрые коллеги будут разбираться в ситуации, опрашивать всех, писать бумаги, принимать заявление от того лысого, если он совсем дурак, и проверять, не надо ли тебя закрыть до утра для порядка. Я тебе сейчас говорю не как мамин… — он запнулся, скривился, — не важно как кто. Как начальник говорю. Не сейчас показывай характер. Сейчас выдохни, подпиши где надо, дай объяснение и иди к ним. А через шесть дней придешь на службу.

— Через неделю говорил.

— Уже шесть дней осталось, пока ты тут морды бил.

Я хотел послать его снова. Очень хотел. Прямо в лицо. Потому что он тоже был частью этой маминой жизни, этой ее сети, где все решали за меня. Он слишком давно крутился рядом, слишком хорошо знал мою мать, слишком удобно сейчас стоял в форме и распоряжался моей судьбой. Но я посмотрел на Любу.

Она сидела на лавке, закрыв лицо ладонью, Даня рядом что-то ей говорил, а она кивала, явно через силу. Я видел след от удара. Видел кровь. Видел, как она старается держаться ради сына, хотя сама на пределе.

И я понял, что если сейчас упрусь, начну качать права, полезу в драку уже с системой, меня правда могут оставить здесь до утра. А она выйдет из отделения одна. С сыном. После полиции, после Валеры, после моей матери в коридоре.

Я не мог. Не хотел. Мне надо было быть рядом с ними хотя бы сейчас. Хотя бы эту неделю. Хотя бы шесть дней. А потом… потом, значит, рейс.

Море. Корабль. Все как всегда. Только теперь уже не как всегда. Потому что на суше останутся не просто дела. На суше останется самое дорогое мне.

Я смотрел на нее и вдруг очень ясно понял, чего хочу прямо сейчас. Подойти, сесть рядом, забрать у нее эту дурацкую салфетку, посмотреть, насколько сильно разбита губа, вызвать врача, если надо, отвезти домой, уложить на диван, сделать чай, посадить Даню рядом и сказать им обоим, что все, этот урод больше не войдет.

Хотел прижать Любу к груди и закрыть ее от всех. Дать ей хоть минуту, где не надо держаться, не надо объяснять, не надо бояться, что со мной будет. Потому что я уже видел это в ее глазах.

Она не только за себя боялась. Она за меня боялась тоже. За мою службу, за разбирательство, за то, что Валера напишет заявление. А я хотел, чтобы она хоть раз подумала не обо всех вокруг, а о себе. Но Любка такой не была. Она и с разбитым лицом сначала кричала, что я не виноват.

— Куртку, — сказал я Виктору Петровичу.

— Что?

— Куртку мою дай.

Он посмотрел на меня с подозрением, но куртку протянул. Я выхватил ее из его рук, дернул на себя, потом встретился с ним взглядом.

Он ждал, что я снова начну спорить. Ждал, что сорвусь. А я уже принял решение. Не потому что он меня продавил.

Нет. Не дождется.

Просто сейчас рядом с Любой и Даней я был нужнее, чем в этом коридоре с гордой мордой и перспективой сесть на лавку за решеткой до утра.

— Буду через шесть дней, — сказал я.

Он коротко кивнул, будто именно этого и добивался. — И без фокусов, Шарапов.

— Фокусы закончились.

— Очень надеюсь.

— Зря, — бросил я уже на ходу, но спорить дальше не стал.

Я пошел к ним. По коридору, мимо моей матери, которая попыталась сделать шаг ко мне. Я даже не посмотрел в ее сторону. Если бы посмотрел, сорвался бы. А мне нельзя было.

Когда я подошел, сын первым поднял голову.

Я присел перед ними на корточки, чтобы быть ниже, чтобы не нависать. Посмотрел сначала на него.

— Ты молодец, — сказал я. — Полицию вызвал быстро.

Даня сглотнул и кивнул.

— Я думал… он маму…

— Ты все правильно сделал, — перебил я. — Слышишь? Все правильно.

Потом я посмотрел на Любу. Она пыталась отвернуться, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо. Поздно. И эту ее боль, которую она опять пыталась спрятать за злостью.

Я протянул руку, но остановился на полпути.

— Люб.

Она подняла глаза.

— Тебя отпустили?

— Отпустили.

— А Валера?

— Валера пусть пока радуется, что живой.

— Саша…

— Я молчу, — сказал я. — При ребенке молчу.

Даня вдруг фыркнул. Совсем коротко, нервно, почти без улыбки, но я услышал. И у меня от этого внутри что-то дернулось. Впервые за этот вечер не от злости. От чего-то другого.

Люба тяжело выдохнула, прижала салфетку к губе и посмотрела куда-то в сторону, туда, где у стойки снова маячила моя мать. Я проследил за ее взглядом, потом вернулся к ней.

— Что она сказала?

Люба сжала губы.

— Потом.

— Люб.

— Потом, Саш. Не сейчас.

Я кивнул. Не стал давить. Хотя внутри снова закипало. Потому что если мать сказала что-то про Даню, про меня, про то, что Люба сама виновата, я… Нет. Потом. Сейчас не об этом.

Я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдем. Дадим объяснения и уедем.

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня. Несколько секунд. Долго. Будто решала, можно ли ей сейчас опереться на меня. И это было больнее любого крика.

Потому что когда-то она прыгала мне в руки с пожарной лестницы без мысли, что я не поймаю.

А сейчас думала, можно ли взять мою руку в отделении полиции после того, как ее муж ударил ее, моя мать снова влезла в ее жизнь, а я вот такой явился и устроил драку.

Наконец она вложила пальцы в мою ладонь.

Я сжал их. Не сильно. Так, чтобы она знала: я рядом.

— Буду через шесть дней, — повторил я уже самому себе где-то внутри.

Потому что через шесть дней мне придется уйти.

Но до этого я не отойду от них ни на шаг.