Глава 31.

* Любовь *

Я стояла напротив этой желчной женщины в коридоре отделения и держалась только потому, что рядом был Даня.

Губа болела, нос снова начинал саднить, под глазами тянуло от усталости, голова после удара о шкаф гудела, а мне еще надо было стоять и слушать ее, потому что, видимо, одного Валеры на сегодня судьбе показалось мало.

Вот же песня…

Она подошла ко мне не сразу, сначала стояла возле мужчины в погонах, говорила с ним вполголоса, то и дело косилась на меня, на сына, на дверь кабинета, куда увели Сашу, а потом все-таки направилась к нам, и я уже по одному ее лицу поняла: добра ждать не стоит.

Ни извинений, ни раскаяния, ни хотя бы человеческого вопроса о том, что случилось.

Размечталась я, куда там.

Она смотрела на мое разбитое лицо так, как смотрят на грязное пятно на скатерти, и от этого меня начало трясти еще сильнее, чем в такси.

Даня сидел на лавке, сжимал рюкзак на коленях, и я специально встала чуть впереди, закрывая его собой, потому что не хотела, чтобы эта женщина даже взглядом до него дотронулась.

Не после того, как она одним своим “как лучше” вырвала у него отца на одиннадцать лет.

Она остановилась передо мной, поджала губы, окинула меня с ног до головы и сказала так, что у меня сразу зазвенело в ушах:

— Ну что? Пришла? Тебя тут ждали, что ли?

Я медленно повернула голову к сыну:

— Дань, отойди, пожалуйста, на минуту.

Он сразу понял, что сейчас будет не обычный разговор, встал нехотя, отошел к стене, но далеко не ушел, а я мысленно сказала себе: только не при нем, Люба, только держи рот на замке, не дай этой женщине устроить ребенку еще один спектакль.

Только вот она, конечно, не собиралась щадить ни меня, ни его.

— Нечего мальчика прятать, — усмехнулась она. — Все равно уже вырос, раз по отделениям с матерью катается.

— Не смейте говорить о нем! Вообще ни слова. Вы к нему никакого отношения не имеете.

 — Надо же, — протянула она и поправила ворот пальто, будто я ей не запретила лезть к моему сыну, а сделала замечание из-за ерунды. — Какая строгая стала. Раньше такой не была. Раньше глазками хлопала, Сашеньку ждала, ко мне за советами бегала. А теперь, смотрю, характер вырос. Только вид у тебя, Любовь, конечно... Кто тебе лицо-то так разукрасил? Муженек? Или ты опять сама все довела?

Я смотрела на нее и чувствовала, как в голове становится тесно от злости. Вот она. Та самая женщина, которой я когда-то верила.

Которая гладила меня по плечу, говорила, что я ей почти дочь, что Саша упрямый, но любит глубоко, что служба у него такая, надо потерпеть.

А потом тем же самым ртом сказала мне про другую женщину. Про беременность. Про то, что мне лучше не мешать.

— Вы пришли зачем? — спросила я. — Убедиться, что я плохо выгляжу? Убедились. Можете идти.

— Я пришла к сыну, — отрезала она. — Не к тебе. Ты всегда была временной неприятностью. Я тогда это понимала и сейчас понимаю. Саша тебе не пара был. Не пара. Я ему всю жизнь говорила. У него дорога, служба, положение, а ты… — Она снова посмотрела на мое лицо, на куртку, на руки, на ватный диск у носа и скривилась. — Ну вот и результат. С кем связалась, то и получила.

Я даже засмеялась.

— Не пара, — повторила я. — Вы за эти годы новых слов так и не выучили? Все одно и то же? Не пара. Не подходит. Не тот круг. Не та женщина. Вам самой не надоело?

— Мне надоело смотреть, как мой сын из-за тебя жизнь себе ломает, — резко ответила она. — Он мог нормально жениться, мог детей в семье растить, мог не таскаться за прошлым, если бы ты опять не появилась со своими бедами.

— Я появилась? — я шагнула к ней ближе, и она чуть дернула подбородком, но отступать не стала. — Это я появилась? Это я к нему домой пришла? Это я ему письма подсовывала? Это я сказала ему, что мне ничего не надо? Это я пришла к беременной девочке и сказала, что у ее мужчины другая?

— Не устраивай сцену, — процедила она. — Здесь люди.

— Люди? — я оглянулась по коридору, где действительно уже смотрели на нас: дежурная за стойкой, женщина с папкой, какой-то парень у автомата с водой. — Вот и отлично. Пусть люди слышат. Пусть слышат, как одна мать решила за сына, с кем ему жить, а потом одиннадцать лет молчала про родного внука.

— Не называй его так, — резко сказала она. — Еще неизвестно, что там у тебя за история.

— Что? — я даже переспросила, потому что на секунду не поверила своим ушам. — Ты прекрасно поняла. Сын вырос, похож — и что теперь? Саша мягкий на такие вещи, его этим можно взять. А ты всегда знала, куда ударить.

— Да вы больная, — выдохнула я. — Вы правда больная на всю голову.

Она усмехнулась, скотина, ни на секунду не сомневалась в себе.

— Ой, ладно тебе, — сказала она, махнув рукой. — Сволочь так сволочь, больная так больная. Зато я хотя бы со своим выродком по мужикам не таскаюсь.

Коридор для меня в эту секунду стал глухим. Я слышала только это слово. Выродком??? Моего Даню.

Я не подумала. Я не выбирала.

Рука поднялась сама, и пощечина вышла такая звонкая, что несколько человек в коридоре одновременно повернулись к нам.

Она схватилась за щеку и уставилась на меня с таким возмущением, как будто это я сейчас перешла черту, а не она назвала моего ребенка этим мерзким словом.

— Рот свой закрой, — прошипела я сквозь зубы. — И не смей так говорить о моем сыне. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Выродком ты своего внука назвала, поняла? Родного внука. Мальчика, которого сама лишила отца.

— Ты не имеешь права поднимать на меня руку, — прорычала она, а я уже не могла остановиться.

— Пошла нахер, стерва.

Она открыла рот, но я подняла руку, останавливая.

— Нет. Сейчас не вы говорите. Сейчас я. Вы уже наговорились тогда, когда решили за всех. Вы уже достаточно сделали. Теперь слушайте. Моего сына вы не тронете. Не подойдете к нему. И я не позволю вам еще и сверху свою желчь вылить. Хотите рыдать — идите к Саше. Хотите оправдываться — тоже к нему. Хотите рассказывать, какая я не пара, — расскажите зеркалу. Никто другой суку такую просто не вытерпит. Мне все равно. Но если вы еще раз откроете рот про моего сына, я забуду, что мы в отделении полиции. Поняли? Пощечина покажется вам сказкой.

Она смотрела на меня, прижимая ладонь к щеке, и в ее лице мелькало то зло, то растерянность, то привычное желание поставить меня на место.

Но я уже не та девочка, которая когда-то сидела у нее на кухне и слушала про “надо подождать”.

Не та далеко.

Я развернулась и пошла к сыну. Ноги дрожали, голова снова поплыла, губа противно пульсировала, но я шла.

Один шаг, второй, третий. Даня поднялся мне навстречу, и я увидела, что он все слышал. Конечно слышал. Что бы я ни делала, защитить его полностью уже не получилось.

Он смотрел на меня так внимательно, что я не выдержала и только тихо сказала:

— Все хорошо, Дань. Садись.

— Мам, она кто? — спросил он.

Я сглотнула, села рядом с ним на лавку и взяла его за руку.

— Потом, сынок. Я все объясню. Не сейчас.

Он кивнул.

Я подняла глаза и увидела Сашу в другом конце коридора. Он стоял рядом с тем мужчиной в погонах, который вывел его из кабинета, и смотрел на нас. На меня. На Даню.

Потом на мать, которая все еще стояла с рукой у щеки. По его лицу я поняла: он видел. И пощечину видел, и то, как я ушла.

Может, слов не слышал, но, наверное, догадался. А мне в этот момент стало страшно. Не перед свекровью. Не перед отделением. Перед тем, что будет дальше.

Валера наверняка уже там сочиняет, что он жертва, что Саша ворвался и избил его без причины, что я сама виновата, что Даня все перепутал.

А Саша офицер. У него служба.

Его и так держали, разговаривали с ним жестко, а теперь все это из-за меня.

Из-за моего мужа, моего дурацкого решения когда-то выйти за Валеру, чтобы у нас с Даней была семья в кавычках.

Я смотрела на Сашу и хотела крикнуть ему, чтобы он не лез больше, чтобы не портил себе жизнь, чтобы дал мне самой разобраться.

И одновременно хотела, чтобы он подошел, сел рядом и просто был тут.

Вот такая я молодец. Сама не знаю, чего хочу.

Только одно знала точно: сына я больше никому не отдам. И говорить про него, что он выродок — не позволю никому.