Глава 34.

* Александр *

— Пойдем спать... Если честно, я сейчас усну прямо на диване.

— Пойдем.

Она поднимается первой. Я тоже встаю следом.

Мы идем в спальню медленно, будто специально растягиваем эти несколько шагов.

Люба открывает дверь, включает маленький ночник возле кровати, и комната сразу становится уютной.

Я задерживаюсь на пороге. Странное чувство. Когда-то давно я мечтал просыпаться рядом с этой женщиной каждое утро. Представлял нашу спальню. Наш дом. Нашу жизнь.

Потом решил, что этого никогда уже не будет. А сейчас стою в ее комнате и до сих пор не верю, что все происходит со мной.

Люба садится на край кровати и осторожно касается пальцами переносицы.

Я сразу замечаю.

— Болит? — Я присаживаюсь перед ней на корточки, осторожно беру ее за запястье, не давая снова трогать синяк, и заставляю посмотреть мне в глаза. Лицо за эти часы стало еще бледнее, под глазами залегли тени, а на переносице проступил темный след. Меня снова накрывает злость. — Только не говори, что ерунда. Я же вижу.

Она виновато улыбается и тихо вздыхает.

— Очень болит. — Люба пожимает плечами и пытается перевести все в шутку. — Но если честно... сейчас больше спать хочется, чем лечиться.

— Не получится.

— Почему?

— Потому что я тебе не дам.

Она вопросительно поднимает брови.

— Шарапов...

— Сиди здесь. — Я поднимаюсь, легко касаюсь ладонью ее щеки и, прежде чем выйти из комнаты, тихо добавляю: — Даже не думай без меня лечь.

— Есть, товарищ командир.

— Вот именно.

Я возвращаюсь через минуту с аптечкой, таблеткой и бутылкой воды. Люба, увидев все это, начинает смеяться.

— Господи... Я же не при смерти.

— Не при смерти. — Я сажусь рядом, открываю упаковку и вкладываю таблетку ей в ладонь. Наши пальцы соприкасаются, и я задерживаю ее руку в своей чуть дольше, чем нужно. — Но у меня сердце каждый раз переворачивается, когда я на тебя смотрю.

Улыбка медленно исчезает с ее лица.

Она молча запивает таблетку, ставит стакан на тумбочку, а потом неожиданно кладет ладонь мне на грудь.

— Я думала... ты никогда больше не приедешь. — Она медленно проводит рукой по моей футболке, словно сама проверяет, что я настоящий, а не очередной сон. В глазах появляются слезы, но она продолжает улыбаться. — Столько раз представляла себе этот вечер... Потом сама себя ругала. Говорила: "Хватит, Люба. Он давно живет своей жизнью". А сегодня ты лежишь рядом со мной... И знаешь... я до сих пор поверить не могу. Даже представить не могла, что еще хоть раз в жизни окажусь с тобой в одной кровати…

Кузнецова устраивается рядом сама.

Медленно ложится на бок, подтягивает под голову подушку и несколько секунд просто смотрит на меня.

Так внимательно, будто боится моргнуть. Будто стоит ей закрыть глаза — и я исчезну.

Я улыбаюсь ей, а самому до сих пор не верится, что все это происходит. Не где-то в голове. Не в воспоминаниях. Не в очередном сне, после которого просыпаешься с тяжелой грудью. Она рядом… на расстоянии вытянутой руки.

Я осторожно придвигаюсь ближе. Между нами остается всего несколько сантиметров. Люба сама сокращает их до нуля. Осторожно кладет ладонь мне на грудь.

Через футболку чувствуется тепло ее пальцев. Я накрываю ее руку своей и несколько секунд просто держу.

Ни один из нас не торопится что-то сказать. Слова сейчас только мешают.

— Я думала, ты никогда больше не приедешь. — Люба медленно проводит ладонью вверх по моей груди, останавливается на плече и грустно улыбается. Глаза блестят, но плакать она уже не хочет. Кажется, слез за сегодняшний день не осталось. — Столько раз представляла, что однажды услышу звонок в дверь... Потом сама над собой смеялась. Говорила: "Хватит, Люба. Он давно живет своей жизнью". А сейчас лежу рядом с тобой... и до сих пор не верю, что это правда.

Я не отвечаю сразу. Вместо этого поднимаю руку и очень медленно заправляю ей волосы за ухо.

Кончики пальцев скользят по виску, по щеке, задерживаются возле подбородка. Господи... сколько раз я вспоминал это лицо.

Каждую веснушку помнил. Каждую ямочку на щеках, когда она смеялась. И сейчас мне страшно убрать руку.

Кажется, отпущу — и она опять исчезнет.

— А я думал… Представлял, что если мы когда-нибудь встретимся, ты даже смотреть на меня не захочешь. Пройдешь мимо... будто меня никогда и не было.

Она качает головой, придвигается еще ближе и неожиданно утыкается лбом мне в плечо.

— Очень старалась. — Она тихо усмехается сама над собой, а пальцы продолжают лениво рисовать какие-то круги у меня на груди. — Каждый день старалась. Когда Даня спрашивал про папу. Когда по телевизору показывали корабли. Когда на улице встречала моряков. Я каждый раз говорила себе: "Все. Забудь его". А вечером ложилась спать... и вспоминала, как ты ловил меня под окнами. Как мы убегали в кино. Как сидели на пирсе до утра. Представляешь? Хотела помнить плохое, а память все равно подсовывала счастливые дни.

Я тихо смеюсь.

— А помнишь, как ты каблуком за пожарную лестницу зацепилась?

Она сразу поднимает голову.

— Господи... — На ее лице появляется такая живая улыбка, что я сам начинаю смеяться. — Я тогда решила, что точно вниз полечу.

— А я тебя поймал.

— Ты потом еще полчаса ворчал.

— Потому что ты сумасшедшая.

— Потому что мама меня не отпускала.

— А ты все равно лезла через окно.

— Потому что ты ждал.

Она произносит последние слова совсем тихо.

Я чувствую, как внутри снова становится тяжело.

— Всегда ждал.

Она поднимает руку и осторожно касается моей щеки.

— И сейчас дождался...

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Без разговоров. Без шуток. Только ее пальцы медленно скользят по моей щетине. Она словно заново запоминает мое лицо.

Я закрываю глаза на мгновение, потому что от этого простого прикосновения по всему телу проходит волна мурашек

Господи... я ведь действительно забыл, что такое, когда любимый человек касается тебя просто так. Без повода.

— Колючий стал. — Она улыбается уже веселее и легонько проводит ногтем по моей щеке. — Раньше ты гладкий был.

— Возраст.

— Стареешь, Шарапов.

— Кто бы говорил.

Она тихо смеется, но сразу морщится и прижимает ладонь к переносице.

— Ай...

Я моментально становлюсь серьезным.

— Сильно?

— Когда смеюсь...

— Значит, не буду тебя смешить.

— Нет. — Она быстро качает головой, берет меня за футболку и тянет обратно к себе, потому что я уже собирался отодвинуться. — Не уходи никуда. Мне хорошо вот так.

Эти слова проходят насквозь.

Я ложусь ближе, обнимаю ее одной рукой, очень осторожно, чтобы случайно не задеть лицо.

Она сразу устраивается у меня под боком, кладет голову мне на плечо и тихо выдыхает.

Я чувствую, как постепенно уходит напряжение из ее тела.

Еще час назад она сидела в отделении полиции, ругалась с моей матерью, переживала за сына, за меня, за все сразу. А сейчас просто лежит рядом. Слава Богу.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку.

Она улыбается.

— Знаешь... — Люба не поднимает головы, продолжая слушать мое сердце. — Самое странное не то, что ты сейчас здесь.

— А что?

— Самое странное... что рядом с тобой мне опять двадцать. — Она тихонько сжимает пальцами мою футболку и смеется уже совсем осторожно. — И это ужасно несправедливо.

— Почему?

— Потому что утром проснусь... а мне снова тридцать с лишним, работа, свадьбы, счета, список покупок...

— А мне рейс через шесть дней.

Она сразу перестает улыбаться.

Пальцы на моей груди замирают.

Я понимаю, что зря сказал это вслух.

Люба поднимает голову и долго смотрит мне в глаза.

— Тогда давай... — Она осторожно касается губами моего подбородка, словно сама стесняется этого порыва. — Давай хотя бы эти шесть дней проживем так, чтобы потом было что вспоминать.

Я прижимаю ее к себе крепче.

— Не "что вспоминать", Кузнецова.

Она вопросительно смотрит на меня.

— А что?

Я улыбаюсь.

— Чтобы было ради чего возвращаться. Я ведь вернусь к тебе, если ты меня дождешься.