ГЛАВА 2

Дубравин звонил, и звонил, и звонил… В настойчивости ему никогда нельзя было отказать, в свое время это было одним из качеств, которые меня в нем покорили. Теперь же я лишь пялилась в телефон, молча кусая губы и не решаясь ответить.

Все внутри меня звенело расстроенным инструментом. Что я могла сказать своему мужу в таком состоянии?

— Навязчивый ухажер? — не удержалась от любопытства Рита.

— Муж, — пробурчала я. — Объелся груш который.

— О как… — проронила она и замолчала, не став дальше расспрашивать.

А я вдруг отчетливо поняла, что не хочу говорить с Дубравиным. Не сейчас так точно. Я оказалась не готова устраивать разборки, мне нужно было хоть немного отдышаться, успокоиться и нащупать в себе железный стержень, чтобы не превратиться в обыкновенную размазню.

За спиной сильного мужчины очень легко стать слабой, а вот возвращать себе эту силу ох как нелегко на самом деле.

Я просто переставила телефон на беззвучный режим и спрятала его в сумочку, решив на время отложить разборки. Хотя прекрасно знала, что Кеша терпеть не может игнор в любом его проявлении.

Трусливо?

Я могла позволить себе эту маленькую слабость.

— Василиса Дмитриевна, ну как вы? — заглянул в машину Слава. Он выглядел встревоженным и виноватым.

— Насчет аварии все улажено?

— Конечно. Остались нюансы, но это уже завтра, время терпит, — сказал телохранитель. — Простите, что недоглядел.

— А ты тут при чем? — выгнула брови я. — Если на ком-то и лежит ответственность за произошедшее, то только на мне.

— Не нужно было оставлять вас одну, особенно когда мучили головные боли…

— Мигрень не признак сумасшествия, Слава, — фыркнула я. Хотя прекрасно понимала, что мой ночной забег по трассе был далек от адекватной реакции нормального человека. — Не сгущай краски.

— Но в больницу все же стоит съездить и проверить, все ли хорошо, — вклинилась в разговор Рита, таким образом перевесив чашу весов в нужную сторону.

Пока ее человек остался решать вопросы со страховщиками, Вячеслав отвез нас в ближайшую частную клинику, где я подверглась настоящим пыткам.

Нет, иголки под ногти мне никто не совал, но вот проверить вдоль и поперек — проверили, отвертеться не смогла.

— Мне не нравится ваше правое бедро, Василиса Дмитриевна, — заявил некий доктор Авдеенко, когда со всеми ненавистными мне процедурами было покончено.

— А мне ваш нос не внушает доверия, — брякнула я. — Но я же при этом громко не жалуюсь, правда?

— Что? — выпучил глаза этот седовласый представительный дядечка в очках, а потом хмыкнул: дошел весь курьез ситуации. — Простите, я неправильно выразился. У вас сильный ушиб, кости целы, но кровоизлияние…

— Рассосется, — постановила я. — Ничего смертельного же нет?

— Нет, но боли…

— И не такое терпеть приходилось, — опять перебила его я. И сама на первый взгляд смогла определить, что буду в порядке, отцовские гены сказывались. Он прочил мне блестящее будущее врача, хотел, чтобы переняла его опыт, продолжила дело, а я ушла в танцы и стала настоящим семейным разочарованием. А когда еще и уехала колесить с труппой Хорькова в евротур, мой благочестивый отец обвинил меня в проституции и изгнал, как позорище рода. Я даже сама к алтарю шла, отрезав все попытки семьи наладить отношения. Слишком сильна была моя обида. — Если у вас все, то я спешу.

— Рецепт на обезболивающее возьмите, — поджал губы Авдеенко. Хамить мне не стал — работа в частной клинике обязывала быть улыбчивым и обходительным с пациентами, — но явно имел сильное желание. И я его прекрасно понимала. — Не болейте.

Его пожелание прозвучало посылом в места куда более прозаичные, чем страна здоровья, но я не обиделась. Всегда умела трезво оценивать степень собственной язвительности.

— Благодарствую, доктор, — улыбнулась врачу и поспешила поскорее уйти отсюда.

Нога действительно беспокоила, ныла, но я даже не прихрамывала. А эта боль помогала мне не зацикливаться на тяжелых мыслях, срабатывала переключателем.

— Ну что? — спросила Рита, как только я вышла в коридор.

Она справилась гораздо раньше меня и осталась дожидаться результатов моего обследования вместо того, чтобы уехать по своим делам.

— В рубашке родилась, — выдала я, почти не слукавив.

Селезнева тоже отделалась простым испугом и заработала лишь шишку да несколько ссадин, что откровенно меня порадовало. Попасть в неприятности из-за собственной глупости — одно, а вот подставить под них другого живого человека — совершенно иное. Последнее, чего мне хотелось, чтобы Рита пострадала.

— Может, ответишь? — спросила меня она, когда телефон опять надорвался гулом.

— Потом, — поморщилась я.

От Дубравина уже поступило несколько десятков звонков, я даже удивилась, как еще его люди не прискакали за мной. Зная темперамент мужа, этого стоило ожидать в ближайшее время. И поэтому мне нужно было побыстрее отыскать местечко, чтобы переждать грядущую бурю. Возвращаться домой совершенно не хотелось, как и выяснять отношения.

После того как едва не угодила под колеса, я чувствовала ужасную усталость. Не физическую — душевную. Словно не спаслась чудесным образом, а действительно погибла от фатального удара.

Дубравин

— Ты будто и не здесь, — шепнул Стас — давний друг и юрист по совместительству. Богомолов частенько помогал Дубравину в делах, он был толковым профессионалом, консультации которого не каждый мог себе позволить. — Неужели так финны утомили?

Иннокентий пожал плечами.

Он привык к большим нагрузкам, работе 24/7, но сегодня что-то было неспокойно. И представителей известной дорожной компании он слушал вполуха, а ведь никогда себе такого не позволял.

Ресторан на первом этаже «Аскара», в котором они расположились, всегда отличался безупречным обслуживанием и вкусными блюдами. Только сегодня Дубравина это совсем не радовало. Он к заказу едва притронулся да все ерзал на месте, злясь на медлительность этих переговоров.

Иностранцы частенько любили обсуждать дела в непринужденной обстановке, а скреплять договоренность, как положено, в офисе. И раньше Дубравина это не напрягало, но сегодня…

«Отдохнуть нужно», — решил он, списав все на обыкновенную усталость.

— Тебе нельзя запороть этот контракт, — вполголоса заметил Богомолов то, что его друг и сам знал.

Качественный ремонт дорог в области помог бы рейтингу Дубравина возрасти, и тогда политик занял бы лидирующие позиции. Он и так не пас задних, но в предвыборной гонке каждый голос важен.

— Все будет отлично, как и всегда, — сказал Иннокентий. — Мы уже обговорили все основные моменты, завтра подпишем бумаги.

Богомолов кивнул.

— Тогда сделай мину попроще, чтобы они не передумали в последний момент, — хмыкнул друг.

Иннокентий ничего не ответил. С каким бы удовольствием он сейчас оказался дома, но… дела не терпели отлагательств.

Через полчаса встреча завершилась, финны остались в ресторане, а представители команды Дубравина стали разъезжаться по домам.

— Можно тебя? — тронула его за рукав Инга — переводчик и помощница Богомолова.

— Что? — он постарался, чтобы прозвучало не грубо, но усталость давала о себе знать.

— Нам нужно поговорить. — Блондинка стояла едва ли не вплотную, делая вид, что поправляет ему воротничок.

От приторных духов девушки у мужчины защипало в носу.

— Не наговорилась еще? — изогнул брови он и остановил ее руки, отстраняясь.

— Ну Кеша, — надула губы Инга. — Ты же сам знаешь, что…

— Не называй меня так.

Загорская вспыхнула, прожгла его гневным взглядом, но скандал закатывать не стала.

— Прости, я забыла, — сказала она.

— И забылась, — добавил мужчина.

— Что поделать? Рядом с тобой я всегда теряю голову, — кокетливо поправила волосы Инга. — Уделишь мне несколько минут своего драгоценного внимания? Пожалуйста.

— Ладно, давай поговорим, — вздохнул он и послушно пошел за девушкой.

За ними следовали два телохранителя. В последнее время обстановка вокруг Дубравина была неспокойной, и он даже стал задумываться об усилении охраны.

— Я сняла здесь номер, неудобно будет добираться ночью за город, — объясняла Загорская, пока они поднимались на лифте.

— А Матвей? — нахмурился Дубравин.

— С няней.

— Инга, — недовольно начал мужчина, но договорить ему не дали.

— Он уже не маленький мальчик, Дубравин, — отмахнулась она. — Все будет нормально.

— Именно, он всего лишь маленький мальчик, — поправил девушку Иннокентий. — С особенными потребностями. Только ты почему-то постоянно об этом забываешь.

Загорская закатила глаза, но спорить не стала. Она отличалась покладистым нравом, особенно когда ей это было выгодно.

Вскоре они оказались возле нужного номера.

— Если бы я хотела говорить при людях, то не пыталась бы уединиться, — кивнула Инга на вошедших с ними охранников.

— Подождите в коридоре, — попросил их Дубравин. — Я скоро.

Едва телохранители вышли, как Загорская закрыла дверь на замок. Иннокентий зажал переносицу. Финалом этого невыносимо тяжелого дня ему не хватало еще разборок с Ингой.

— Ну? О чем ты хотела поговорить? — спросил мужчина.

Вместо слов девушка накинулась на него с поцелуями.

* * *

Мы вышли на крыльцо клиники. Дул пронизывающий ветер.

Я поежилась, обхватила себя руками: телом шла дрожь.

— Ну ладно, — сказала Селезнева. — Пока. Не бросайся больше под колеса. Если надумаешь прервать свою жизнь, то сделай это безопасно для других.

— Я не настолько глупа, — фыркнула я, хотя голову на отсечение не отдала бы. Слишком непредсказуемый нрав имела, особенно в пиковые эмоциональные моменты.

Нет, накладывать на себя руки я даже и пытаться не собиралась, считала, что это удел слабых. Но вот заверять, что не влипну в какие-то неприятности…

— Сгорел сарай, гори и хата? — пошутила Рита. — Не умеешь ты страдать в одиночестве, обязательно нужно подвязать всех вокруг.

Это было чистой правдой, я даже не нашлась с ответом.

По всему, стоило расходиться, разговор не клеился, но мне ужасно не хотелось отпускать Риту, и я ухватилась за призрачный шанс.

— Прости, — словно в пропасть сиганула я, схватив Селезневу за руку.

— Да я-то что, — пожала плечами она. — Обошлось все, и ладно. Будем считать, что сегодня удача была повернута к нам передом, а к лесу задом. Возрадуемся?

Я всегда тормозила, когда стоило попросить прощения. Казалось бы, все просто, но в горле сразу вставал ком, мысли разбегались и язык не слушался.

Наверное, мне мешала гордость, чтобы признать собственные ошибки. Это было семейной чертой Роговых. И меня не обошло таким «наследством».

— Нет, ты не поняла, Рита. Прости меня, пожалуйста. Меня. За все, — зачастила я, побоявшись, что не дадут высказаться до конца. Но Рита больше не спешила уходить. — Я такая идиотка…

— Хочешь, чтобы я поспорила с последним? — выгнула брови она.

Тоже храбрилась и старалась держать лицо, только вот скрыть, что мои слова ее задели, не смогла.

— Я очень жалею, что потеряла тебя тогда, — признала я очевидное. — Я совершила много ошибок, но эта самая страшная. Ты даже не представляешь, как я жалею.

— Ты права. Не представляю.

— Рит… — У меня словно сердце остановилось.

Признать собственные ошибки сложно, а не получить прощения еще и очень больно.

— Мне очень жаль, что я не поддержала тебя после смерти матери. Боялась, что прогонишь. Знаю, что предательства не прощают, но, может…

Подруга из меня оказалась так себе. Мало того, что заняла место, которое предназначалось Селезневой, еще и сбежала, словно самый подлый трус. А ведь ей тогда нужна была моя поддержка, я же выбрала… карьеру.

«И правильно, что такое не прощают. Не заслужила», — подумала я, ссутулившись.

— Вась, на самом деле я давно жалею о тех громких словах, — вдруг сказала Рита. — Ну какая из тебя предательница? Это был тот шанс, не ухватиться за который просто нельзя. Ты все сделала правильно, приняла выгодное предложение. Каждый так поступил бы.

— Не каждый. Ты выбрала бы нашу дружбу.

— Ты зря возводишь меня в ранг святых, — хмыкнула она. — Если над моей головой и светится нимб, то скорее это сросшиеся рожки.

— Знаешь, ведь получается, я заняла твое место. Хорёк его для тебя держал. Ты должна была сделать карьеру, как одна из лучших танцовщиц на потоке. Сейчас наверняка звездой мирового масштаба уже стала бы…

— Ерунда, — отмахнулась Рита. — Разве вакансия была именная? Я получила травму, не рассчитала собственные силы, отказалась от адекватного лечения. Какая уж тут карьера?

— Ты правда так думаешь? — не могла поверить я.

— И какой резон мне врать? Тем более по прошествии стольких лет.

Я раздумывала буквально долю секунды, а потом кинулась к подруге.

— Спасибо, — выдохнула ей в волосы. В этот момент меня охватило блаженное спокойствие, будто тяжелый груз с души упал.

— Это тебе спасибо, — оттаяла Рита. — Только благодаря тебе, считай, я не осталась инвалидом. Ты ведь помнишь, как заставляла меня лечиться?

— Знаешь, а я никак не могла отделаться от мысли, что заняла чужое место, — озвучила наболевшее я. — Все это время… Ты не представляешь, насколько мне легче стало, когда ушла из труппы Хорька, а потом и танцы бросила.

— Подожди, подожди, — отстранилась она. — Ты бросила танцы?

— Кеша не хотел, чтобы я выступала, да и не для всех танцы — призвание. Я и без них отлично живу, — рассказала половину правды.

Мне действительно не хватало танцев. Только возвращаться на сцену по прошествии стольких лет было бы откровенным безумием. Да и не звал меня никто.

— Кеша?

— Дубравин, мой муж. Мы познакомились после одного из моих выступлений. Ты бы видела, какие букеты он таскал в театр…

Мне даже глаза прикрывать не стоило, все помнилось, словно случилось только вчера. Кеша был щедрым и настойчивым поклонником, у меня просто не осталось шанса спастись. Конечно, я влюбилась!

Причем так сильно и отчаянно в первый, да и наверняка уже в последний раз. Если Дубравин действительно предатель, то я не соглашусь больше подвергать свое сердце такому риску.

«От любви слишком много боли», — решила я.

— Постой, — опешила Рита. — Иннокентий Дубравин — известный политик, кандидат в мэры города, твой муж?

— Да, звезда в нашей семье кто-то один, — развела руками я. — Жена же не должна портить безупречный имидж супруга.

Открыто Кеша не запрещал мне заниматься танцами, но я видела, что ему не нравилось, когда мне уделяли внимание другие мужчины. Дубравин ревновал и сам злился от этого чувства, словно оно делало его слабым.

И в какой-то момент я сама ушла из театра, выбрав семью и жизнь в тени известного мужа.

Дубравин

— С ума сошла? — выпалил Дубравин, с трудом отстранив Ингу от себя.

Он был не робкого десятка, но сразу прекратить поцелуй не получилось. Растерялся, да и Загорская присосалась так, что пришлось постараться, чтобы освободиться.

— Я больше не могу притворяться! — заявила девушка.

— Интересное заявление, — почесал подбородок он. — Я что-то не заметил, чтобы ты пила за столом, но, похоже, успела где-то подзарядиться, да?

— Хочешь меня обидеть? — прищурилась Загорская. — А не получится.

— Инга, у тебя что-то случилось? — решительно не понимал, что происходит, мужчина. — Что за выступления?

Фанатичный блеск в ее глазах заставлял его сомневаться в трезвости рассудка Загорской.

— Водички? — предложил он, когда пауза затянулась.

— Ты со мной случился, Дубравин, — выдала Инга. — Ты!

Дело принимало неожиданный поворот. После тяжелых будней и хронического недосыпания Иннокентий чувствовал себя гаже, чем в период, когда только начинал заниматься карьерой и надо было выкладываться на все двести с хвостиком процентов.

— Ты мне в любви, что ли, решила признаться? — хмыкнул он, взъерошив волосы.

Тупая боль в затылке грозилась его замучить, а Загорская со своими выкрутасами и вовсе добить. Из-за хронической усталости он готов был уснуть даже стоя, но предпочитал делать это в собственной постели.

— Да! Жизни без тебя мне нет! — запальчиво высказалась девушка. — Что хочешь со мной делай, но только не отталкивай.

— Инга…

Она стянула платье через голову, оставшись в красном кружевном белье, и кинулась к нему.

* * *

— Спасибо за помощь. Ты мне больше не понадобишься, ждать не нужно. Езжай отдыхай, — сказала я Славе.

Рита пригласила меня к себе, и от такого подарка судьбы я никак не собиралась отказываться. По дороге к ней мы заехали в магазин, накупили вкусняшек, а мой водитель помог их донести до двери квартиры.

— Но, Василиса Дмитриевна… — замялся мужчина. — Иннокентий Петрович…

— Даже слышать ничего не хочу, — тут же поджала губы я. — Кто твой начальник, Слава? Я или Иннокентий Петрович?

Имя мужа сейчас вызывало острую боль, мне хотелось забраться в безопасную норку и забыться. Эту возможность я готова была хоть зубами выгрызать.

— Ну… если смотреть фактически… — почесал макушку он.

— Фактически, логически, теоретически, — закатила глаза я. — По-человечески тебя прошу, Слава, дай мне нормально отдохнуть с подругой, езжай домой к семье. И отключи телефон, иначе Кеша тебя достанет, чтобы выцепить меня. А мне этого совершенно не хочется. Выходной так выходной.

— Меня уволят, — хмуро пробасил Слава. Рита хмыкнула.

— Не уволят. Я тебе обещаю, — взяла ответственность на себя я. — Мы друг друга поняли?

— Поняли, — сдался мужчина. — Проблемный вы объект для охраны, Василиса Дмитриевна.

— Зато тебе не скучно, — подмигнула я, и с этим Вячеслав спорить не стал.

Первое время, когда Дубравин вдруг объявил, что в нашей жизни появятся телохранители, я приняла это за глупую шутку. Потом стала протестовать и даже не раз сбегала от охраны, а когда поняла, что это не блажь — необходимость, то смирилась. В конце-то концов, они просто выполняли свою работу.

Селезнева жила не одна. Нас встретила Ядвига — высокая худая брюнетка в годах, от пронизывающего взгляда которой мне поначалу сделалось не по себе, и… маленький мальчик. Сын Риты — Богдан.

Кто его отец, я сразу догадалась. Малыш и Глеб были похожи словно две капли воды.

От присутствия ребенка у меня сперло дыхание, а на глазах вновь навернулись слезы. Я всегда так реагировала, когда видела детей. Наверное, оттого, что своих не имела, но безумно хотела.

— А это кто? — спросил у матери Богдан.

— А это тетя Василиса.

— Можно просто Вася, — поправила я. Тетя звучало слишком солидно и совершенно неуместно для знакомства с мальчиком.

— Богдан, — представился он, пожав мою ладонь, словно взрослый. — Главный мужик.

— Что? — опешила я, а Рита и Ядвига засмеялись.

— Мама говорит, что я в семье главный мужик и уже должен учиться нести ответственность, — совершенно серьезно заявил этот мальчик лет пяти с хвостиком.

— Как интересно, — склонила голову набок я.

— А тебя часто солнышко целует? — вдруг спросил он. — Мама говорит, что рыжие — это те, кого солнышко любит и целует. Как же вы тогда не сгораете? Оно же горячее.

— Понимаешь, Богдан… — я судорожно подыскивала ответ. — Если сильно кого-то любишь, то обязательно бережешь. Поэтому солнышко хоть и горячее, но, когда дарит поцелуи, никого не сжигает.

Мальчика такое объяснение удовлетворило, а меня словно током шибануло. Потому что истина скрывалась на поверхности: «Когда любишь — бережешь, а не предаешь и причиняешь боль».

«Выходит, у нас с Дубравиным никогда и любви не было? — задалась вопросом я. — Тогда почему же мне так больно?»