Глава 26

Сутки спустя

Ректор Ярославской Медицинской Академии стоял у окна со стаканом коньяка в руке и время от времени нервно поглядывал на экран телефона.

Синяки от кулаков Стального Пса почти прошли, но болезненные воспоминания о том инциденте всё ещё не отпускали. Этот Пёс Игнат тогда бесцеремонно заявился в кабинет, как к себе домой! Охрана Академии пропустила его, даже и пикнуть не посмев. И ещё бы не пропустила, когда за Псом стоит сам Андерсон.

А связи у Андерсона такие, что рядовому дворянину и за десять лет не наработать. Ладимир Аркадьевич порой задумывался, кто же он на самом деле, этот Андерсон. Виконт? А может даже граф? Или… да нет, князь — это уж слишком круто.

Хотя в любом случае сути это не меняет. Кем бы ни был Андерсон в реальной жизни, для обычного дворянина, пусть и дослужившегося до поста ректора Мединской Академии, перечить Андерсону смерти подобно. Это все равно что выйти один на один против лавины. С такой силой Бестужеву ни за что не справиться.

Поэтому ректору и пришлось в очередной раз стерпеть выходку Пса — Смотрящего Андерсона.

И ведь как славно всё складывалось ещё совсем недавно!

А что сейчас?

И ладно великий Андерсон, но Северский?.. Нищий преподаватель из нищего рода умудрился доставить Бестужеву уйму проблем!

Северский приехал из Иваново и устроился на кафедру по программе «поддержке молодых ученых». Империя оплачивала переезд и первые месяцы работы по повышенному тарифу, ибо Северский дворянин. Эти средства шли через Академию — точнее, через ректора. Разумеется Ладимир Аркадьевич себя не обижал и удерживал себе львиную долю средств, а Северскому выплачивал лишь крохи — это была стандартная практика, к которой все давно привыкли.

Работал Северский тихо и добросовестно. Студенты уважали его, хотя порой и посмеивались за спиной. Нищий преподаватель, некогда бывший настоящим графом — это ли не повод для насмешек. Коллеги его терпели — ведь он не лез в чужие дела и не создавал проблем.

А потом начал создавать.

Ладимир Аркадьевич скрипнул зубами и отхлебнул ещё коньяка.

Сначала Северский заметил расхождения в финансовых отчётах кафедры. Мелочь! Копейки! Но этот дотошный идеалист полез разбираться, начал задавать свои ненужные вопросы — причём всем подряд. Бестужев вызвал его на приватный разговор, пообещал разобраться и навести порядок. Северский вроде бы даже поверил.

И Бестужев навел порядок. Но по-своему — переписал ведомости и перевёл хвосты в другие статьи расходов. Бумаги стали кристально чистыми.

А потом случилась история с Катериной…

Про Катерину Ладимир Аркадьевич до сих пор вспоминал с болью на сердце. Когда Бестужев начал оказывать знаки внимания молодой преподавательнице, а затем давить и вызывать на «вечерние совещания», девушка не стала жаловаться. Просто уволилась в один день…

Чертовка!

Казалось бы, на этом и конец. Но Северский каким-то образом узнал об этом и пришёл к ректору не с жалобой, а с прямым вопросом: правда ли, что Катерина уволилась из-за домогательств? И, видите ли, деликатный какой — пошёл прямо к ректору — не стал обращаться во все инстанции.

Хотя мог бы и обратиться… и было бы хуже!

Урод!

Однако после этого разговора в душе ректора поселилось мерзкое противное ощущение. Всё дело было в самом факте: кто‑то из преподавателей посмел смотреть на него сверху вниз — его, сидящего в ректорском кресле!!! В то время как собеседник стоял перед ним на ковре в поношенном пиджаке с протёртыми локтями.

Именно тогда Бестужев и принял решение: Северского пора убирать, пока этот нищеброд в край не обнаглел и не стал пытаться инициировать различные проверки.

Проще избавиться от нищеброда-одиночки, чем платить взятки проверяющим.

К тому же и на Северском можно заработать.

С этой мыслью ректор «организовал встречу» Северскому и людям Стального Пса. Порой Бестужев подкидывал бандитам подобных одиночек. Иногда из студентов-сирот, иногда из пациентов больницы, в которой проходят практику учащиеся в Академии.

А в особенных случаях — и из персонала Академии.

В обмен Бестужев получал заряженные Камни Силы, а иногда и другую запрещенку…

Всё шло по плану. Северский оказался в руках бандитов, не смог выйти на работу, ректор быстро провел его как пропавшего без вести.

Конец.

Именно в этом был уверен тогда Бестужев!

Но этот сукин сын Северский выжил! Более того, смог доставить уйму проблем даже Псу. Разозлить его! Невиданное дело…

Выжил.

А чёртов Стальной Пес оставил синие гематомы на теле ректора — и это вместо того чтобы думать башкой и самому исправлять оплошность своих же людей! Они должны были сделать всё так, как делали ранее неоднократно.

Опасаясь, что Северский однажды заявится к нему лично, или что у Пса окончательно упадут флаги и он притащит ректора на «разговор» к Андерсону, Бестужев принял меры. Через закупочный отдел Академии он смог оформить зональный подавитель магической активности. Очень редкий артефакт, стратегической важности. Ради него пришлось отказаться от возможности приобрести другие… интересные вещицы.

Официально подавитель сейчас числился за «Первой лабораторией» Академии и якобы используется для проведения сложных опытов. Но, а по факту он оберегает драгоценную тушку ректора.

Подавитель устроен просто и гениально: артефакт создает поле, гасящее любые проявления Дара в радиусе десяти метров. Но если влить в него крупицу собственной энергии до активации, он запоминает Источник хозяина и добавляет его в исключения. Бестужев исключил себя, своего помощника Георгия, начальника охраны Академии и еще нескольких верных охранников.

Дар ректора, к слову, был совсем не боевым. Он мог создавать и обрабатывать реагенты, а потому в довесок имел повышенную чувствительность к энергетическим структурам живых организмов. Именно этот Дар и привёл его когда-то в медицину, а затем в кресло ректора. Убить таким даром никого нельзя, зато ощущать чужую Силу Бестужев умел как никто.

Однако несмотря на подготовку, Северский не являлся мстить ректору. Пёс тоже больше не звонил, увязнув в войне с брагинскими. Бестужев начал успокаиваться, подавитель пылился в ящике стола.

Может, и обойдется, подумал он.

А потом вчера позвонил нотариус Вильфгейм.

Старый друг и верный источник полезных сплетен был в бешенстве. Его секретарша, та самая Анастасия, прелести которой они вдвоем обсуждали во время позапрошлых совместных возлияний, уволилась в один день даже без отработки. И куда бы? К Браунштейну!

— К тому самому Браунштейну, Ладимир! — хрипел Лихштейн, перемежая слова икотой. — К тому, который на суде Северского защищал! Представляешь? Она мне годами служила, годами! А тут раз — и упорхнула! И знаешь, кто ей это устроил? Ик! Догадайся с одного раза!

— Северский, — вздохнул Бестужев.

— Ик!!! Конечно Северский! Она мне прямо в лицо заявила, мол, Северский позвонил, предложил место у Браунштейна, и она согласна! И ушла! Хлопнула дверью, мать её за ногу, и ушла!

Бестужев тогда выслушал друга, посочувствовал и задумался. Получается, можно выйти на Северского через Браунштейна? Стоит ли сказать об этом Стальному Псу? Или лучше не связываться лишний раз с этим безумцем?

Звонок старого друга стал лишь первой ласточкой, напомнившей о Северском. В тот же день начальнику охраны Академии доложили, что на КПП объявилась какая-то девушка, которая представилась знакомой бывшего преподавателя Северского и попросила о встрече с руководством.

И Георгий, следуя инструкциям, немедленно доложил ректору.

«Неужели получится наконец-то прижать этого нищеброда? А заодно и стрясти с него за все проблемы с процентами?» — мелькнуло в голове ректора.

Бестужев тут же велел проводить гостью в его кабинет. Девушка держалась настороженно, была вежливой и больше слушала, чем говорила. Правда представилась как-то сбивчиво. И на слова ректора, что «не знаю рода с фамилией Игоревы», пожала плечами и ответила:

— Потому что нет такого рода, ваше благородие. Простолюдинка я. Но Антона Игоревича ни волновало мое происхождение, так что мы смогли стать добрыми друзьями. И как его подруга, я очень насторожена тем, что он перестал выходить на связь.

«Простолюдинка?» — не поверил тогда Бестужев.

Его алхимический дар, заточенный под восприятие энергетических структур, бил тревогу, едва девушка переступила порог. Источник этой «знакомой» был чудовищным. Такой уровень Бестужев ощущал лишь от высокоранговых гвардейцев могущественных родов, либо у членов этих родов, которые с малых лет тренировались владеть своей Силой.

И такой Силы уж точно никак не может быть у худенькой девушки в простеньком пальто, которая якобы просто ищет друга.

Мысль о том, что девушка может быть из сильного рода, Бестужев сразу отбросил. За свою жизнь он не встречал ни одного аристократа, который напялил бы на себя дешевый шмотки и назвал бы себя простолюдином.

От девушки такого уж тем более ждать не стоит. Позорно это — ни одна аристократка на это не пойдет.

Но и простолюдинкой гостья быть не может. И что же это может значит?

Ректору очень хотелось получить ответ на этот вопрос. Но еще больше ему хотелось получить рычаги давления на Северского. Если он дорог девушке… а это так — это чувствуется в её словах и читается в глазах, то есть вероятность, что и она ему не безразлична.

«Точно! Этот поборник морали и нравственности не бросит её!» — мелькнуло в голове ректора.

А значит, пришло время действовать.

Распивая чай с гостьей, ректор написал сообщение начальнику охраны. И когда Бестужев почувствовал приближение своих людей, он открыл верхний ящик, стола и активировал артефакт.

Зональный подавитель сработал безупречно! Даже несмотря на исключение ректор почувствовал тяжесть, оказавшись в его зоне действия.

Но гостья… Ей явно было гораздо тяжелее — она превисто задышала, закряхтела…

И взгляд ее стал диким… С полностью заблокированным Даром, с ноющей болью по всему тела, она как кошка рванула к столу и едва не зарезала Бестужева канцелярским ножом.

Но обошлось — охрана её вырубила, накачала сонный эликсиром, а ночью вывезла с территории Академии.

Для всего дальнейшего у ректора имелись свои методы — если правильно подобрать зелья, то даже очень сильный одаренный расколется.

Она долго бредила, говорила обрывками и путала слова. Но одну фразу Бестужев расслышал чётко:

— Я Северская… По рождению… Мирослава Северская…

Северская! Живая представительница рода! Мало того: судя по её словам, она была скрыта от мира намеренно. Род Северских считался угасшим, из членов семьи официально остался лишь один этот дохляк.

А теперь выясняется, что у него есть родственница…

«Это даже лучше, чем я рассчитывал!» — обрадовался тогда ректор.

Раздумывая над дальнейшими действиями, Бестужев вспомнил о Пучкове. Когда ботанику понадобились деньги, он попросил у Северского взаймы тысячу рублей.

А тот идиот и отдал, наверное, все свои сбережения. Ну еще бы… друг слезно просит, в беде оказался, говорит, у бабушка рецидив и нужны деньги на лекарства…

Куда на самом деле пошли деньги, Северский и не подозревал. А Пучков проиграл всё в карты за одну ночь. А через неделю к нему пришли коллекторы Стального Пса и доходчиво объяснили, что карточный долг в их заведении платится с процентами, и процент растёт каждый день.

Пучков, конечно, перепугался. Но поступил в кои-то веки разумной — побежал в этот раз не к Северскому, а к ректору. Потому что ректор мог реально помочь, а Северский лишь посочувствовать.

И Бестужев действительно помог. Замолвил слово перед Псом, долг заморозили, но не списали. Теперь Пучков был должен и Северскому, и Псу, и ректору.

И вот теперь-то он имел возможность закрыть эти долги сразу перед всеми. Когда Пучков прибежал жаловаться, что позвонил юрист Северского, у Бестужева уже был готов план.

— Геннадий, — сказал ректор, разглядывая ботаника поверх сцепленных пальцев. — Ты ведь по-прежнему должен не только Северскому, но и Стальному Псу? А Северский, раз уж на то пошло, нынче не тот тихоня, каким был раньше. Рано или поздно он придёт за своей тысячей. И что ты ему скажешь? Что проиграл его деньги в притоне?

А ботаник молчал, уставившись в пол.

— Я могу решить обе твои проблемы, — продолжил Бестужев. — Долг перед Псом спишем окончательно. А Северский… перестанет быть проблемой. Но тебе придется кое-что сделать.

Конечно же, трусливый Пучков очень не хотел ввязываться в это дело. Но как раз из-за того, что он трус — Бестужев смог его уговорить. Более того, ректор вообще не боялся того, что Пучков может сдать его.

Ведь сейчас за ним уже стоял Стальной Пес. А может быть и сам Андерсон!

Всё было готово. Вчера вечером Пучков передал конверт. Две птички в клетке — одна в буквальном смысле, а вторая… Второго через час уже не будет. Место под мостом идеально подходит для засады и уничтожения врага. Уж люди Андерсона в этом деле понимают.

Бестужев в последний раз посмотрел на экран телефона и убрал его. Какая, к чёрту, разница? Северский — уже отработанный материал, это лишь вопрос времени.

А вот бывшая графиня… Пусть и от обедневшего рода, но графская кровь есть графская кровь.

Это же получается? Через неё можно восстановить титул. Не заново получить, а именно восстановить, что гораздо проще. Нужно лишь выполнить условия: земля, капитал, гвардия, и живой представитель рода, готовый подтвердить преемственность.

У Бестужева капитал копился годами. Земля? Купит. Гвардия? Наймёт. А вот живой представитель графского рода, которого можно привязать к себе…

Представляя себя графом, Ладимир Аркадьевич допил коньяк и, выйдя из кабинета, направился в подвал. Пора.

Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как с каждой ступенькой крепнет его уверенность. В кармане лежал пузырёк с зельем принуждения. Редкая и дорогая дрянь, ещё много лет назад списанная из Академии, могла заставить выполнять любую произнесенную вслух клятву. Физически заставить — нарушишь договор, и тебя вывернет наизнанку.

Правда, эффект действует неделю, зато обновление приёма зелья можно прописать в условия самой клятвы.

Но главный минус — зелье требовало добровольного согласия. Выпить его должен сам клянущийся, и произнести клятву своими словами. Насильно влить не выйдет — зелье распознаёт принуждение и заблокирует эффект.

Вот для этого Бестужеву и нужен был разговор.

Он толкнул дверь подвала.

Мирослава сидела на стуле, привязанная к нему по рукам и ногам. Подавитель стоял на полке у стены, мерцая едва заметным зеленоватым свечением. Эффект зелий можно было распознать невооруженным взглядом — лицо девушки было бледным, а глаза мутными, хоть и злыми.

Но даже в полубредовом состоянии она не выглядела сломленной.

— Мирослава, — Бестужев остановился в двух шагах от неё. — Или как вас лучше называть?

— Пошёл к чёрту, — процедила она, едва ворочая языком.

— Какие грубости, — покачал головой ректор. — Совсем не к лицу представительнице графского рода. Ваш кузен, по крайней мере, был вежливее. Хотя он и безнадёжный глупец.

Девушка дёрнулась в путах и зашипела от боли.

Бестужев присел на стул напротив и положил руки на колени.

— У меня к вам предложение, Мирослава, — произнес он твердо. — Про Антона Северского мы оба можем уже забыть. Нужно жить дальше и смотреть в будущее. Но ваш род не умрет! Я отпущу вас — верну вам свободу и восстановлю вашу фамилию через мои связи в канцелярии. Северской вы станете официально, получите все документы. Род возродится.

Мирослава хотела что-то сказать, но получилось лишь плюнуть на стол перед собой.

— А в обмен, — поморщившись, продолжил Бестужев. — Вы станете моей законной женой. Я возьму вашу фамилию, и вместе мы сможем восстановить ваш титул. Ну а вы получите защиту, деньги и положение в обществе. И статус графини, в конце концов. Все останутся довольны.

Несколько секунд в подвале стояла полная тишина. Потом Мирослава подняла голову и невзирая на эффекты от зелий, крайне отчетливо, чеканя каждое слово, произнесла:

— Пошёл к чёрту, жирный петух.

Бестужев скривился, будто откусил кусок лимона. Он потянулся к карману, достал пузырёк и повертел его в руках.

— Мне бы не хотелось прибегать к крайним мерам, — произнёс он. — Но вы должны понимать: ваш брат сам виноват, и в итоге Стальной Пёс очень зол на него. Да и не только Пёс, если так подумать. Залесский тоже… И, кажется, кто-то посерьезнее.

Мира рванулась в путах с такой силой, что стул заскрежетал по бетонному полу.

— Какому-то псу не сломать род Северских! — выкрикнула она. Голос у неё хрипел, слова спотыкались друг о друга, но ярость в них была первозданной. Даже здесь, в подвале, под зельями и подавителем, она оставалась воином.

Бестужев в ужасе отшатнулся.

— Надоело мне с тобой по-хорошему! — через секунду выкрикнул он, стыдясь того, что испугался связанной девушки. — Будем по-плохому. Знаешь, Мирослава, есть много способов добиться покорности! Мы перепробуем все из них, пока не выберем оптимальный, и пока ты сама искренне не захочешь поклясться мне в верности!

Раздраженно дернув губой, он начал нервно расстёгивать ремень штанов…

В этот самый миг снаружи раздался оглушительный грохот — что‑то врезалось в стену дома с такой силой, что потолок подвала через миг дрогнул, и с него посыпалась штукатурка. Тут же, почти без паузы, громыхнул второй удар — стены заходили ходуном, содрогаясь от вибрации. С полки неожиданно сорвался подавитель, упал с коротким стуком и размеренно покатился по полу. Лампочка под потолком прерывисто замерцала, пока не погасла, полностью лишив комнатку источника света.

В этой кромешной тьме, от которой ректор залился липким потом, хрипло зазвучал сдавленный хохот Мирославы.

Бестужев, подхватив штаны и придерживая их, рванул к двери. Едва нащупал замок, отворил его и побежал к лестнице.

Пленница за его спиной продолжала заливаться леденящим душу хохотом.

Распахнув дверь подвала, ректор нос к носу столкнулся со своим верным дворецким.

— Что там⁈ — проорал Бестужев, перекрикивая грохот, доносящийся с улицы.

Дворецкий, впервые за тридцать лет безупречной службы, ответил не по протоколу. Полностью бледный, он прокричал в лицо своему хозяину:

— Род Северских объявил нам войну!!!