Глава 22

Когда я проснулась, было уже светло. Сквозь плотную ткань палатки пробивались редкие солнечные лучи. Бледный горящий круг в ослепительно синем небе, который изнутри едва-едва различался, уже давно перевалил за полдень. Воздух был душным. Жарким. Вокруг царила неестественная тишина, сквозь которую пробивались звуки обычной жизни военного лагеря. А я неожиданно ощутила себя здоровой и полной сил.

— У-ух… — выдохнула я, едва придя в себя и тут же попытавшись встать, но, конечно же, сразу упав обратно. Сильное головокружение свалило меня на постель так же верно, как хороший удар боевого молота. Еще хорошо, что я поосторожничала и не вскочила, как обычно, с ходу, не то дело вполне могло закончиться позорным падением и весьма круто расквашенным носом.

Так… первый блин комом…

Я немного полежала, восстанавливая дыхание и старательно прислушиваясь к себе, но боги в ногах не было. Они неплохо себя чувствовали, охотно сгибались в коленях и вовсе не походили на сломанные. Уже хорошо. Правда, ниже колен была наложена тугая повязка, которую я оглядела с изрядным удивлением. Потом подумала, потрогала пальцем и, наконец, размотала, с недоверием оглядев чистую, почти здоровую кожу, на которой осталось лишь несколько длинных розовых полосок. На левой голени. Как раз там, где меня так удачно располосовали.

— Однако, — совсем удивилась я, поняв, что все поразительно быстро зажило. — Хорошая эта штука — «синька». Мы боялись, что откусил, а оно вон как — лапы опять на месте. Чудеса.

Убедившись, что все части тела в полном порядке, я полежала еще немного, постепенно вспоминая прошлую (позапрошлую? позапозапрошлую?) ночь. Слегка поежилась при мысли о том, что здорово рисковала. Огорченно вздохнула, поняв, что еще сполна за это схлопочу от братьев. Снова подумала, изыскивая способы отвертеться от справедливых упреков. Прикинула, прилично ли будет, если я еще какое-то время поизображаю умирающего лебедя. А потом прислушалась к себе и с грустью поняла: нет, не получится ничего поизображать, потому что мне срочно надо выйти и очень срочно заглянуть в одну неказистую, отдельно стоящую палатку, дабы не умереть позорной смертью от разрыва мочевого пузыря.

Тяжко вздохнув и стянув со стоящего неподалеку табурета свою мятую маску, я откинула одеяло, отыскала запасные штаны (какая-то добрая душа уже успела меня бессовестно раздеть, но при этом забыла спрятать походный мешок). Затем набросила последнюю чистую рубашку, которая каким-то чудом завалялась под подушкой. Наплевательски отнесясь к тому, что она страшно мятая, накинула сверху куртку, полагая, что этого хватит, дабы скрыть мои женские округлости. После чего ухватилась за края постели и очень осторожно поднялась.

Минут пять мне потребовалось, чтобы привыкнуть к нахождению в положении стоя. Перед глазами, конечно, все плыло, пол под ногами бессовестно закачался, как палуба тонущего корабля. Слабость была дикая, но сами ноги, как ни странно, держали. И даже не слишком подгибались, когда я, немного освоившись, рискнула выползти наружу.

Беглая разведка путем острожного выглядывая за полог меня весьма порадовала: к счастью, поблизости никого из Фантомов не оказалось. Даже Лин куда-то запропастился, поэтому получать по шее мне было решительно не от кого. Ближайшие к нашему пригорку палатки рейзеров тоже странно пустовали. Никто вокруг них не ошивался. Никто меня не ждал с распростертыми объятиями. Народ был занят каким-то своими делами. А те немногочисленные фигуры, что мелькали вдалеке, помешать мне никак не могли.

Подгоняемая острой нуждой, я воровато огляделась снова и, держась за косяк, медленно выползла на улицу.

Ох, жарко.

И даже слишком жарко.

Закрытая маска неприхотливого черного цвета тут же начала напекать макушку. Теплая куртка мгновенно нагрелась. Мне стало душно. И слегка нехорошо. Но не настолько, чтобы отказаться от идеи добраться до заветной палатки. Тут идти-то всего ничего — каких-то двадцать шагов. Но, мама дорогая, как же долго я их преодолевала! Шатаясь, как завзятая пьяница, опасно раскачиваясь из стороны в сторону, готовая вот-вот шлепнуться или на колени, или на побитую задницу, но упрямая-а-а-а…

Надо сказать, это — одна из моих главных черт: ослиное упрямство, которое папа, как ни пытался, все равно не смог выбить. Хотя, думаю, об этом несложно догадаться уже по тому, какие вещи я творила, уперевшись рогом, словно молодой баран. Но зато когда я устало привалилась плечом к долгожданной «цели», меня взяла такая гордость за свои достижения, что просто трудно описать. Причем, гордилась я собой так долго и так сосредоточенно, что вышла обратно лишь минут через десять. И с высоко поднятой головой. Потому что мой сегодняшний подвиг был, пожалуй, посерьезнее, чем все остальное.

Правда, стоило мне сделать два шага в обратную сторону, как (по закону подлости, конечно) все силы резко закончились. Меня опять повело, в глазах заплясали разноцветные круги, ноги сделались ватными, в ушах отчаянно зазвенело. В результате чего я все-таки решила не рисковать и тяжело опустилась на коленки, уронив голову сверху и всерьез раздумывая: а не пойти ли мне дальше на четвереньках? В конце концов, что зазорного в том, чтобы вернуться домой, как гордая пантера?

Я потрясла головой, пытаясь прояснить путающиеся мысли, и какой-то отдельной частью сознания отметила, что нахожусь (мягко говоря) слегка в неадеквате. С одной стороны — необъяснимая эйфория, как будто меня накануне опоили дорогим коньяком, а с другой — эта дикая слабость. И плывущий перед глазами мир, в котором яркие вспышки снова, как во сне, начали чередоваться с картинками вчерашнего кошмара.

Летящий ворон…

Вспышка.

Мерно колыхающаяся зеленая трава перед носом…

Вспышка.

Истошно орущая харя, пытающаяся дотянуться до меня крепким клювом, а за ней — сотни точно таких же Тварей, считающих меня самой сладкой добычей…

Вспышка.

Бесконечно далекая палатка, до которой я пытаюсь добраться целую вечность…

Вспышка.

Все тот же неподвижный тяжелый взгляд из пустоты, за которым кроется слишком много нечеловеческого знания…

Вспышка.

Ой, блин. Кажется, у меня начались глюки!!

Я потрясла головой, силясь избавиться от наплывающих друг на друга картинок, среди которых было совершенно невозможно отличие настоящее от действительно бредового. Крепко зажмурилась. Сжала пальцами разболевшиеся виски. Попыталась открыть глаза снова. Но вместо палатки, которая совершенно точно должна была маячить в десяти шагах напротив, вдруг уткнулась взглядом в непроницаемую черную маску, под которой недобро горели чьи-то красные глаза.

— Ох, мама…

— Ты что тут делаешь? — сурово спросили меня, одновременно придержав за плечи.

Целую секунду я старательно думала и пыталась понять, где правда, а где опять глюк, но потом ощутила идущее от чужой руки тепло и облегченно выдохнула:

— Ас?

— Да, — недовольно отозвался брат, присев рядом на корточки. — Какого Айда тебя сюда понесло? В таком виде? Тебе еще сутки отлеживаться!

— М-не надо б-было, — заплетающимся языком ответила я, снова начиная бессовестно плыть. — Е-мое… братан… чем вы меня напоили, что теперь так хреново?!

— «Синькой».

— З-зачем?! Я в ней и так… ик… искупался почти целиком!

Меня развозило буквально на глазах. Но при этом какая-то крохотная, упрямая, напрочь отказывающаяся пьянеть часть сознания по-прежнему оставалась трезвой и холодно фиксировала все происходящие события. К примеру, то, как Ас, тяжело вздохнув, подхватил меня под локти и попытался поставить. Но не преуспел и был вынужден перехватить за талию, потому что ноги меня не держали совершенно. Потом меня встряхнули, слегка разогнав сгущающиеся над моим обалдевшим разумом свинцовые тучи. Попытались повести к палатке, как раненого бойца — перекинув одну руку через собственную шею и крепко держа на ремень. Но и этого ему не удалось — меня буквально подкашивало, я все время норовила свалиться вперед. Меня даже слегка замутило. И при этом глаза постоянно видели какую-то дурь, от пылающих на закате незнакомых гор (какой, на фиг, закат, когда еще даже вечер не наступил?) до бесконечно меняющейся череды лиц, среди которых почти не было знакомых.

— Ас, у меня глюки, — пожаловалась я, когда он все-таки не выдержал и, бесцеремонно подхватив меня на руки, закинул на плечо, как мешок с картошкой. — Совсем дурацкие и неправильные!

— Да?

— Да. Из-за вашей поганой «синьки» я теперь вижу то, чего нет! О боже! Неужели Родану было так же хреново?!

— А тебе разве плохо? — спросил снизу брат, уверенно направляясь в сторону моей палатки.

Я немного подумала и вынужденно признала:

— Нет. Даже ноги не болят. И ран почти не осталось.

— Так в чем мы были неправы, когда давали тебе кровь эара?

— Но ведь глюки же…

Ас вздохнул, донес до нужного места и, покосившись по сторонам, осторожно поставил меня на ноги. Как раз возле входа в палатку. Аккуратно придержал, когда я снова пошатнулась, как-то по-отечески погладил по голове и очень ласково, как у больного ребенка, спросил:

— Ну, и что ты сейчас видишь?

— Короля! — радостно брякнула я, уставившись ему за спину, где замутненное сознание моментально нарисовало подтянутую фигуру Его Величества, облаченную в роскошный бело-золотой камзол. Э-э-х, какой типаж! Блин! Да почти как в сказке! Безоружный, но почему-то с какой-то цветущей зеленью в правой руке. Красивый. Представительный. И почти что величественный. Поднапрягшись, я даже увидела его суровое лицо, обвеваемое легким ветерком. Небрежно откинутые назад волосы, снисходительную улыбку и запоминающийся, насмешливый взгляд, который проникал, казалось, даже под маску и словно бы видел то, чего я бы никогда ему не открыла. — А еще вижу Фаэса…

Рядом с Его Величеством, как по заказу, материализовалась знакомая фигура седого эрдала. В привычной броне. С растерянной физиономией, но с совершенно дикими глазами, в которых вдруг метнулась откровенная неуверенность.

— И Родана… ой, что у него с лицом?

Призрачный Хас вздрогнул, как будто ему сказали, что ширинка расстегнута, и поспешно провел рукой по щеке, с которой куда-то исчез его привычный шрам.

— Эй! А зачем тут Горан? — искренне возмутилась я, завидев новое действующее лицо. — Откуда взялся в моем глюке? Никто его сюда не звал. Пусть идет обратно… ой, до чего ж мутит… Ас, пусть он исчезнет! Я его не хочу!

Я поспешила моргнуть, чтобы гадкий глюк пропал поскорее, потому что побагровевшее лицо святого отца было явно не тем зрелищем, которое могло привести меня в восторг. Но на это раз попытка оказалась неудачной: глюк не исчез. Да еще Ас почему-то напрягся и как-то неуверенно сказал:

— Гай… вообще-то, это действительно король.

— Чего-о?! Думаешь, я поверю, что Его К-Королевское Вел-личество самолично явился встретить меня на пороге сортира с букетом цветов?! — я хрипло расхохоталась от такого дикого предположения и, махнув в сторону глюка рукой, отдернула полог. — Ты ври да не завирайся: я, хоть и пьян, еще не сумасшедший. И не больной, чтобы предполагать, что королю есть хоть какое-то дело до меня и моих трудностей.

— Гай… да ты послушай…

Но тут меня отрезвила совсем другая мысль.

— Ноша короля очень тяжела, брат, — разом перестав веселиться, сказала я, стоя на пороге палатки на подгибающихся ногах. — И удержать ее, не потеряв собственную душу, очень трудно. Ведь когда ты привыкаешь к этой ноше, то уже не замечаешь ее тяжести. Не видишь, как быстро она въедается в твою плоть и кровь, как ловко подменяет собой все, что было когда-то дорого; как постепенно стирает чувства, убивает жалость, избавляет от прежних слабостей. Да, ты становишься сильнее, жестче, напористей. Ты хорошо защищен подаренной ею броней равнодушия. Ты можешь смотреть на сухие отчеты и совсем не думать о том, что нарисованные там циферки — это чьи-то погасшие жизни. Но при этом власть убивает в тебе Человека. Того, каким ты был и каким уже, наверное, никогда не станешь. Поэтому нет… прости, не верю… и, наверное, уже не поверю никогда.

Тяжело вздохнув и как-то разом осунувшись, я кинула последний взгляд за спину, убедилась, что «король» так никуда и не исчез, хотя насмешка из его глаз напрочь пропала, а потом отвернулась и, почему-то припомнив свой недавний сон, тихо сказала:

— Идем, брат. Мне нужно о многом тебе рассказать.

До самого вечера в моей палатке горел масляный светильник. До самой ночи там было не протолкнуться от разномастного народу. Узнав о том, что я живая и более или менее целая, туда по очереди начали заявляться все Фантомы, включая Лина. Сперва по одному-двое, таща с собой какие-то фрукты, свежезапеченное мясо, добытые с боем на кухне сладости, вино… короче, все, что могло поднять мне настроение и показать, насколько же они действительно рады.

А я в это время напряженно думала.

Я раз за разом анализировала свой сон.

Я сотни и тысячи раз вспоминала слова старого ворона и постепенно начинала понимать, что именно сделала с Горами проклятая Печать. Ведь не зря мне все время казалось, что их Знак — самый вялый и безжизненный. Не зря казалось, что они даже после того, как приняли меня, снова крепко уснули. Горы не помогли мне с Тварями. Они никак себя не проявили, когда мы носились бешеными крысами по ущелью. Они не отреагировали даже на то, что на них пролилась моя кровь… а ведь должны были. И должны были возмущенно вскинуться, потому что, как и я, должны отлично меня чувствовать. Тогда как все последнее время лишь я чувствовала их. И лишь я видела их тревожные, тоскливые, какие-то безнадежные сны.

Разбуди Горы…

Вот оно!

Ну, конечно!

Я аж подпрыгнула на месте от диковатой догадки. Но другого объяснения быть не могло, если бы древние Горы действительно НЕ спали!! Они не могли не услышать моей боли, не могли не почувствовать моих ран! Я — Ишта. Я — их Хозяйка! Я даже больше, чем Хозяйка! Я теперь — их жизнь. И в моей воле их незамедлительно уничтожить. Но они не знали. Они просто спали долгим, беспробудным, почти вечным сном, из оков которого каким-то чудом сумели вырваться лишь однажды. Совсем ненадолго. И лишь тогда, когда почувствовали мои первые Знаки.

Печать, поставленная Жрецом еще двести лет назад, на самом деле не тревожила их! Напротив! Она загоняла их в длительную летаргию! Усыпляла! Подчиняла! Пыталась сломать упорное сопротивление! Не сумев сделать это сразу, она сменила тактику и начала разрушать их медленно, исподволь, потихоньку, сводя с ума непрекращающимися кошмарами, вытягивая из них силы и незаметно убивая! Вот оно что! Печать!!

Разбуди Горы…

При мысли о Печати у меня даже ладони вспотели. Но другого объяснения просто не было. Горы все еще живы, хотя и очень ослабли. Они, как обескровленный человек, залегли в глубокую спячку, стараясь максимально закрыться и, тем самым, себя сберечь. Все эти годы они только ждали зова. Ждали, пока их оковы спадут. Ждали того, что придет новый Ишта и освободит их из долгого плена.

И вот, наконец, сюда пришла я.

Одна.

Чужая.

Совсем незнакомая и странная, но со Знаком. Даже нет, со Знаками. И Горы впервые за два века встрепенулись. Впервые ощутили слабую надежду. Потянулись ко мне, попытались показать, в чем дело, но я до сих пор не понимала, что от меня требуется.

Зато теперь…

Рассеяно слушая взбудораженных оборотней, рассказывающих о том, как следующей же ночью после их возвращения на лагерь напали Твари, я лишь мерно кивала, пребывая в напряженных раздумьях. Все правильно. Я почти видела и слышала эту схватку — именно она не давала мне покоя. Она врывалась в мой сон чужеродными криками и мешала понять, кто же так пристально смотрит на меня из темноты.

А это всего лишь Горы.

Всего лишь уставшие от ожидания, молчаливые, измученные сомнениями Горы. Они показали мне все, что могли. Рассказали о своем прошлом, как сумели. Они поделились со мной своей болью. Они показали мне место Прорыва. Они дали так много подсказок, чтобы я поняла, а теперь лишь с укором смотрели и молча спрашивали:

— Ну, что же ты, Ишта?

Поняв, что надо делать, я оборвала разглагольствующего Мейра и знаком велела ему помолчать. Потом встала. Слегка прихрамывая, прошлась взад и вперед. Прикусила губу, размышляя лишь над тем, как мне осуществить задуманное. А потом неожиданно покосилась на поднятые на лоб маски хвардов. Задумчиво дотронулась до своей собственной, которая так и лежала мрачноватым пятном на моем лице. Мельком подумала о том, как долго мы еще сможем играть этот странный спектакль… и вдруг широко улыбнулась.

— Мальчики… кажется, у меня появилась идея!

— Что? — удивленно воззрились на меня парни.

Я улыбнулась еще шире и кивнула.

— Точно. Идея. Я, кажется, придумала, как сломать Печать!

— Печать-то ты сломаешь, кто спорит? — буркнул Лок, тут же насупившись. — Но если ты это сделаешь, весь мир узнает, кто ты.

— Нет, брат. Не узнает. Потому что именно ЭТО я и придумала! Только мне понадобится ваша помощь, немного маскарада и… позовите-ка сюда Родана. Скажите, что для него найдется важная работа.

На рассвете следующего дня все желающие могли наблюдать резкое оживление среди Фантомов. Все знали, что их младший вернулся из рейда едва живым, хотя никто не думал, что после резкой активизации Тварей он вообще уцелеет. Однако он вернулся. Действительно живой. Правда, улитый «синькой» с головы до ног так, будто вдоволь в ней искупался. И фэйр его злобный тоже был перепачкан от носа до кончика хвоста. Особенно сзади, на крупе и левом бедре, на котором еще не до конца срослись жуткие раны от чьих-то острых когтей. Именно по ним народ и понял, что молодой Фантом напоролся на особенно злобную Тварь и здорово пострадал. Правда, не растерялся, вылил на себя всю «синьку», которую имел (никто и не подозревал, что у него ее найдется СТОЛЬКО!), щедро намазал своего свирепого друга и благополучно провалился в беспамятство. Тогда как фэйр, будучи верным и преданным зверем, принес его обратно. Измученного, израненного, но живого. И держался возле его палатки все последние дни, терпеливо ожидая, когда хозяин встанет на ноги.

Самого Фантома люди видели лишь однажды — мелькнул серой тенью на улице, попытался подняться, но тут же снова свалился с ног, да еще нес такой бред, что самый догадливые тут же сообразили: ранившая его Тварь была еще и ядовитой. Поэтому даже целое море крови эара не смогло за двое суток привести его в норму. А возможно, он вообще не выкарабкается. Потому что остальные Фантомы ходили мрачные. На соседей только рычали. Все вопросы игнорировали. И даже Фаэса с его предложением помочь послали куда подальше. Не говоря уж о том, что сам король не нашел с ними общего языка, когда захотел узнать подробности насчет рейда.

То, что Фантомы закрыли Прорыв, знал уже весь лагерь. Видели в одну из темных ночей голубое зарево над старыми горами. Слышали, как дрожит земля. Видели и чувствовали, что именно произошло. Но как «черным» удалось это сделать, да еще и выжить при этом, никто не мог понять. Сами они не говорили. От расспросов молча уходили. Чужое любопытство просто игнорировали. И даже вернувшиеся вместе с ними люди, включая истощенных, таких же измученных рейзеров и Хасов, наотрез отказались говорить на эту скользкую тему. Даже эрхас Дагон, которого Его Величество пытал самолично, хранил упорное молчание, а на все вопросы касательно рейда отвечал односложно и крайне неохотно. Дескать, прошли, нашли, бросили и все.

Говорили, что Его Величество после этого здорово осерчал.

Говорили, что он был сильно не в духе.

Говорили, что он следующим заходом пригласил к себе на ковер чуть живого мага, но мастер Драмт, кажется, тоже заразился от своих попутчиков непонятным молчанием. Так что в действительности подробностей не знал никто. За исключением того, что юный Фантом вызвался отвлечь на себя ринувшихся за смельчаками Тварей и едва при этом не погиб. А еще видели, что почти каждый из вернувшихся рейзеров счел своим долгом прийти и поинтересоваться у других Фантомов здоровьем раненого проводника. И они, пожалуй, были единственными, кого не погнали оттуда в шею. Единственными, кому позволили ненадолго его навестить, и кого пропустил к хозяину свирепый фэйр.

После этого почти сутки в стане Фантомов царило гробовое молчание. Они почти все время проводили рядом со своим молодым братом. Изредка ненадолго выходили, чтобы перекусить или переодеться, однажды отправили посыльного за Роданом. Потом пропали снова, захватив с собой резко задумавшегося Хаса, и все.

А вот теперь внезапно зашевелились.

Люди с недоумением вдруг услышали этим утром громкий стук топоров. С еще большим недоумением проследили за тем, как из самой большой палатки они друг за другом выносят какие-то неопознаваемые смоленые доски и методично сжигают в большом костре, в который следом за деревом полетело все, что им больше не понадобится.

Потом они деловито скатали свои палатки. Привели уже оседланных и готовых к дальней дороге скакунов. Наконец, увязали вещи, запрыгнули в седла и вдевятером, старательно закрывая от любопытных взоров своего раненого собрата, который еще не очень уверенно держался в седле и все время клонился к конской шее, без лишних слов направились к выходу.

— Эй, вы куда?! — несказанно удивился Фаэс, когда случайно вышел на улицу и увидел мрачную кавалькаду. Все в масках, в длинных плащах, так что даже не понять, кто есть кто. Вооруженные до зубов. В бронях. На таких же черных, как ночь, конях. — Вы куда собрались?!!

— Мы закончили свою работу, — глухо отозвался из-под шлема ближайший. — Нам больше нечего здесь делать.

— Да?! А Расщелина?!! А Печать?!!

— Печать уничтожит Хозяин.

— Когда, мать твою?!! — не сдержавшись, вспылил эрдал. — И как он ее сломает, если это даже магам оказалось не под силу?!! Третью ночь заседают — все никак решить не могут, кому туда лезть и сколько «снарядов» мастера Драмта с собой брать!!

Первый Фантом чуть повернул голову, блеснув красноватыми зрачками.

— Хозяин здесь. Он прислал нам зов. Мы должны ехать.

Фаэс вздрогнул и неверяще переспросил:

— Он здесь? Сам? Этот загадочный тип, которому поперек горла встали Твари?!

Девять Фантомов одновременно наклонили головы и, объехав задумавшегося воина, как соляной столб, неторопливо выехали за пределы лагеря.

Примерно в полдень того же дня самые любопытные, едва не загнав коней и остановившись на холме напротив Айдовой Расщелины, могли своими глазами наблюдать, как вся девятка странных чужаков все с той же неторопливостью, поразительно ровным строем приблизилась к зияющему недоброй чернотой входу в ущелье. Однако внутрь, вопреки ожиданиям, никто из них не пошел. Даже не попытался, что удивительно. Они просто аккуратно спешились, отложили оружие и, отогнав коней под густую тень какого-то дерева, остановились возле опасного места. Но не слишком близко. Шагов за сто, как могли рассмотреть самые глазастые. И почти половину оборота молчаливо ожидали чего-то непонятого — неподвижные, мрачные, закутанные до бровей в свои дурацкие тряпки. Угрюмые, но очень терпеливые.

А потом из леса медленно и величественно выехал еще один всадник. На огромном, рослом, невероятно крупном жеребце ослепительно белого цвета. Даже издалека пораженные рейзеры видели, насколько громаден и свиреп великолепный зверь. Как пылали янтарем его глаза и как подрагивала земля от каждого удара тяжелых копыт. А на его спине сидел человек, облаченный в длинный белоснежный плащ. С глубоким, низко надвинутым на лицо капюшоном, из-под которого даже носа было не видать.

При виде него Фантомы дружно опустились на одно колено, склонив головы и в едином жесте приложив правую руку к груди, а затем надолго замерли, ожидая, пока незнакомец неторопливо приблизится и небрежным кивком позволит им подняться.

Зная о том, как упрямы и угрюмы Фантомы, было странно видеть от них выражение такого искреннего почтения. Но незнакомцу в белом это было, кажется, без разницы: мельком оглядев своих верных воинов, он аккуратно сошел на землю, отпустил красавца-коня, на котором, кажется, не было ни узды, ни седла. Затем подошел к своим людям и, обменявшись с ними несколькими фразами, повернулся к Расщелине.

Хозяин, насколько могли рассмотреть из такой дали любопытные, ростом был чуть пониже Фантомов. Но от него исходило такое ощущение внутренней силы и такая спокойная уверенность, что даже самые сомневающиеся внезапно ощутили: что-то в этом есть. И что-то все-таки есть в этом непонятном человеке, отчего свирепые Фантомы были готовы склонять перед ним непокорные головы.

Потом Хозяин что-то сказал.

Что именно, никто не разобрал, но от его голоса вдруг в ущелье пошло такое эхо, и такой внезапно властностью оттуда пахнуло, что даже бывалые рейзеры пугливо поежились. А когда увидели, как на странный зов из леса выходят удивительные звери, то ошарашено замерли и вытаращились во все глаза, жадно запоминая мельчайшие подробности, чтобы потом можно было с гордостью рассказывать внукам.

Самым первым из леса выступил величавый, очень крупный и буквально лучащийся непонятной силой Олень. Настоящий король этих земель. Гордый и ни перед кем не склоняющийся. Потом из другого конца леса так же величественно и неторопливо вышла огромная, угольно черная, грациозная и удивительно сильная кошка, при виде которой фарлионцы удивленно ахнули. Наконец, последним прямо с отрогов торжественно притихших гор легко спрыгнул еще более крупный, но совершенно серый кот, смутно похожий на черную красавицу, подошедшую ранее. Такой же ловкий, свирепый, проворный и смертоносный.

Непонятный Хозяин, больше не делая никаких жестов, терпеливо ждал, пока они подойдут. Фантомы за его спиной молчаливо ждали тоже, ни звуком, ни видом не показывая, что хоть как-то удивлены. А величественные звери, о которых по всему Во-Аллару уже двести лет ходили одни лишь легенды и которых никто уже не надеялся увидеть вживую, искренне полагая, что это чудо безвозвратно исчезло, медленно подошли к застывшему человеку в белом плаще и со спокойным достоинством поклонились.

По холмам пронесся неверящий вздох.

Хозяин, словно не услышав и не заметив, как плотно облепили далекие склоны маленькие человеческие фигурки, отдернул полу длинного плаща и опустился напротив Расщелины на одно колено, приложив левую руку к земле и низко склонив голову. Затем он снова заговорил. И снова горы отражали его слова искаженным, величественным, резко усиленным эхом, которое не передавало детали, но зато прекрасно доносило интонацию и мерный речитатив роняемых в воздух слов, от которых даже у самых стойких внутренности скручивались в один тугой узел.

Потом маги, прибывшие на то место, будут долго рассматривать оставшиеся следы и гадать, что же тут на самом деле случилось. Однако все они сойдутся во мнении, что во время этого необычного ритуала ни единой капли магии не упало на резко изменившуюся землю.

Тем не менее, от слов Хозяина что-то происходило с Горами. Потому что сперва в их недрах зародился какой-то неясный гул. Потом края Расщелины мелко задрожали, роняя вниз мелкие камни. Затем низкий, набирающий силу и, кажется, доносящийся из самых глубин гул стал таким могучим, что у наблюдающих отчетливо заныли зубы. Грохот камней, падающих с гор, становился все громче. Земная дрожь — все отчетливее. Наконец, фигура Хозяина вспыхнула ослепительно белым светом, расплылась, размылась и едва не растворилась в яркой вспышке, ударившей из его сомкнутых на земле ладоней. А потом Горы шумно вздохнули, как-то резко встряхнулись и прямо на глазах изумленных людей начали смыкать Айдову Расщелину, как если бы у них вдруг появились силы зарастить, исцелиться и избавиться от этой давней раны.

Сколько это длилось, пораженные до глубины души люди не смогли бы ответить. Быть может, мгновение. А может, и целую вечность. Прямо на их глазах творилось настоящее чудо. По каким-то причинам прямой проход в Степи внезапно начал закрываться, отсекая проклятые богом земли от свободного Валлиона. Горы кряхтели, натужно стонали, содрогались до основания, с усилием смыкая края этой болезненной язвы. А когда проход полностью закрылся, выпустив в небеса многочисленные струйки черного пепла, то точно такие же струи внезапно вспыхнули по всем их склонам. По всем уступам. Брызнули изо всех мало-мальски глубоких щелей и пещер. Отовсюду, где еще прятались и пережидали светлое время Твари. Везде, где они рискнули затаиться. Но рискнули бесполезно — необычная сила Хозяина выживала их из всех нор, изо всех дыр, из-под каждого камня. Просто выжигала, как благословенное, живительное и смертоносное для нежити солнце. До тех пор, пока Горы, наконец, не вздохнули свободно и не расправили свои отлогие склоны, с облегчением очнувшись от многолетнего сна.

Однако на этом Хозяин не остановился: отняв руки от земли, он неожиданно сел, скрестив ноги и странно сложив пальцы в щепотку, а потом вдруг поднял лицо к безоблачному небу и… запел. Невероятно чистым, легким, поразительно звенящим голосом, который уже очень и очень давно не радовал эти суровые скалы. От него у каждого, кто только оказался рядом, начинало взволнованно колотиться сердце. От него становилось легко на душе. От него уходили печали, тревоги, сомнения. И в нем растворялось былое недоверие ко внезапно ожившей сказке.

Под изумленными и неверящими взглядами прямо на голых камнях начала пробиваться свежая, изумрудно зеленая трава. Она стремительно разрасталась, отвоевывая для себя все новые и новые пространства. Она немедленно пошла в рост. Она, как живая, вдруг полезла на безжизненные скалы, и в считанные мгновения все Горы, насколько хватало глаз, покрылись совершенно новым, радующим глаз, зеленым покровом. Они ожили, как могли бы сказать поэты. Они по-настоящему ожили. После стольких лет забвения. После стольких веков ожидания. Но они все-таки ожили. И теперь с какой-то необъяснимой нежностью смотрели на склонившегося у их подножия человека, благословляя его и молчаливо благодаря.

А потом все внезапно закончилось.

Потом Хозяин снова поднялся, коротко поклонившись пришедшим на его зов Хранителям.

Потом Серый кот, Фарлионская кошка и величественный Равнинный Олень так же медленно и неторопливо удалились. За ними, слегка пошатнувшись от слабости, забрался на своего великолепного скакуна загадочный Хозяин. Вскочившие на коней Фантомы, на шлемах которых внезапно блеснули странные клейма, плотно окружили своего господина. И, наконец, под тихий шепот ветра и благоговейное молчание Гор неспешно удалились, оставив после себя лишь идеально ровный, как будто выжженный слепящим светом круг, широкую полосу только что народившейся травы и легкий запах недавно прошедшей грозы, в котором еще долго витал аромат нераскрытой тайны.