1 Глава.

Никто никогда не узнает, как поступит раненный зверь.

Склонит ли голову в поисках помощи.

Или убьет тебя в последнем своем предсмертном рывке, отдавая свою душу богам вслед за тобой.

Но часто смерть не самое страшное, что может ожидать тебя, и забвение может стать долгожданной свободой от тягот жизни, в которой уже ничего не держит.

Я не чувствовала, ни боли, ни холода дремучего заснеженного леса, опустившись в сугроб на колени и прикладывая последние силы, чтобы ослабить путы, что врезались в белоснежные лапы, окропляя его кровью снег.

Зверь не рычал, не пытался кидаться на меня, только тяжело дышал, глядя в глаза своим осмысленным, желто-зеленым взором, словно мог читать мои мысли.

Железный капкан был тугим и врезался в его плоть до самой кости, причиняя адскую боль, но даже она не сломила гордой свободной души, из пасти не вырывался ни вой, ни стон.

…я не знаю, почему я остановилась и бросилась к нему на помощь, пока за мной шел тот, кто был страшнее любой армии мира.

Жестокий, кровавый, бесчеловечный.

Не человек. Не зверь. А истинный монстр.

Он шел по моим следам, ведомый жаждой крови, не оставивникого из моей семьи в живых.

Немыслимая, ужасная, полная агонии смерть постигла каждого, кто попытался встать на его пути, когда он пришел, разрушив сотни жизней.

И всё, что я могла — это бежать.

Даже если знала, что нет такого человека, кто мог бы спасти меня — все люди были ничтожно слабы перед тем, в чьих жилах тек яд и лава.

Нет такой крепости, за которой я могла бы спрятаться — для того, кто разрушает камни одним ударом и рвет людей голыми руками, словно они всего лишь марионетки, нет никаких преград.

Нет такого места в целом мире, где бы он не нашел меня.

— Давай же! — пот выступил на холодной коже и острые шипы прокалывали мои холодные пальцы до крови, когда я в последнем отчаянном рывке пыталась ослабить путы, держащие волка. — Давай!

Большое белое тело дрогнуло, когда две дуги скрипнули и поддались совсем немного, впиваясь шипами в мои пальцы, откуда струилась липкая кровь, но волк настолько ослабел и онемел, что едва успел выдернуть лапу, но уже не мог пошевелиться и тем более подняться на ноги, чтобы спасти свою жизнь.

…и я была такой же, сломленной и раздавленной, хоть и стояла на ногах, в желании броситься в этот снег и ждать своего смертного часа, потому что больше не осталось никого, кто мог бы переживать за меня и любить.

— Уходи отсюда, — прошептала я волку, словно он мог понять меня, отчего-то продолжая наивно верить, что животные способны услышать нашу душу. — Ведь ты не один! У тебя есть стая! Спасайся!

Едва поднявшись на дрожащие ноги, я тяжело сглотнула, судорожно осмотревшись по сторонам и теперь понимая, что свернуть с дороги, ведущей в дальнюю деревню и отправиться в самую гущу леса явно не было хорошей идей.

Единственное, о чем я думала сейчас, что возможно, смогу увести этого монстра подальше от ни в чем неповинных людей, что мирно жили своей жизнью, занимаясь рутинными делами, и которые долгими морозными ночами снова будут рассказывать страшные истории про не-человека, чья сила неизмерима, а ярость страшнее адского пламени.

Дай Бог они никогда не узнают, что он существовал на самом деле!

Снег был пониже только у самой кромки леса, где пышные зеленые ели укрывали своими могучими ветками землю, и только там я могла передвигаться хоть как-то, оставляя после себя борозды, по которым меня легко можно было отыскать.

Бежать не получалось. Я с усилием плыла в этом бескрайнем белом океане, который скорее станет моим саваном, чем спасением, боясь оглянуться и замерев, потому что дрожь прошла по всему телу.

Не от холода. Не от срывающихся нервов. А от колючей паники.

Дядюшка был прав, когда говорил, что я сразу пойму, если ОН окажется рядом.

Я не смогла его увидеть сразу, но ощутила его приближение всем телом, которое закричало об опасности.

Непередаваемые жуткие импульсы, которые невозможно было понять или объяснить, на грани вопящих инстинктов, когда казалось, что во мне задрожали даже кости.

Нечто подобное я испытывала только в глубоком детстве, когда, заигравшись с братом и его друзьями, из теплого дома, вспотевшая и раскрасневшаяся, выбежала на улицу прямо на лютый мороз, тут же ощутив на коже его кусающие и жалящие импульсы, от которых взвизгнула и сразу ринулась обратно в дом.

Но в этот раз дело было не в холоде.

Это был ОН.

Тот, кто без труда нашел меня, сколько бы времени я не бежала и как бы глубоко в лес не зашла, в поисках хрупкой надежды на свое спасение, ведь все мы кричим о том, что не боимся умереть, но когда наступает эта секунда с ужасом понимаем, как же сильно хочется жить, несмотря ни на что.

Больше не было смысла бежать.

Слова дяди по-прежнему звучали в моей голове, словно он был все еще жив и мог прийти на помощь: «Беги так быстро, как только сможешь! Беги и не оглядывайся! Но если он будет рядом, стой так, словно вросла в землю! Стой и не шевелись! Как бы он не пугал, что бы не говорил и не делал, не смей бежать, когда он рядом!»

Затравленно в душе, но стараясь держать горделивую осанку княжны и дочери своего отца, который никогда не склонял голову ни перед кем, я обернулась, пытаясь отыскать глазами того, кто никогда уже не сможет покинуть моих мыслей, сколько бы мне не осталось жить.

Я не нашла его за своей спиной, как бы долго и пристально не всматривалась в лес, который сжимался вокруг удушливым пугающим кольцом, даже если был день и солнце высоко светило над пиками елей.

Но нет, мне не могло показаться.

Его присутствие я ощущала всем телом, сжимая зубы до хруста, чтобы скрыть собственную дрожь и впиваясь ногтями в ладони, сжимая кулаки, словно была готова к бою, не обладая ни его силой, ни оружием, чтобы хотя бы попытаться защитить себя.

Он был здесь.

Я ощущала его взгляд на себе.

Взгляд ужасных нечеловеческих глаз, которые смотрели, не моргая, скользя по моему телу и оставляя после себя озноб, пробирающий до самых костей.

Жуткие, хищные глаза цвета блеклого солнца, я снова ощутила проступающие синяки от его удушающих длинных пальцев на моей шее и ту непередаваемую силу, с которой он поднял меня над полом, словно игрушку, прорычав раненному и умирающему в агонии отцу своим низким хриплым голосом:

— Кровь за кровь, боль за боль! Как ты убил того, кто был беспомощен, так и я заберу жизнь того, кто не заслуживает этого! И пусть невинная кровь твоей дочери оросит безвестную могилу моего отца!

— Только не ее!!! Забери мою жизнь, прокляни мою душу, только не трогай её!!! — кричал мой отец, захлебываясь своей кровью, и пытаясь подняться со вспоротым животом, глядя безумными глазами на то, как монстр, откинул меня на холодный каменный пол, залитый кровью, рывком поднимая его, чтобы прорычать в искаженное смертельно-бледное лицо:

— Как же это странно — ведь умрет она, а дыра в сердце останется у тебя, когда, даже умирая в судорогах, ты будешь помнить, что не спас ее, хотя мог бы! Теперь ты понимаешь, с чем жил Я все эти долгие годы в мучительных мыслях о том, что мог бы спасти отца, но не смог!!! НЕ СМОГ!!!

Я поспешно закрыла глаза, глотая горькие слезы от осознания того, что отец не смог бы выжить после тех страшных ран, что получил от всего одного движения руки этого монстра, который не знал ни боли, ни пощады.

Мы слишком поздно поняли, что он пришел в наш дом не ради денег или власти, а чтобы стереть с лица земли нашу семью, утопив целую усадьбу в крови, беспощадно убивая всех, кто пытался противостоять ему или просто попадался на пути.

Кровь этих безвинных людей была и на мне, впитавшись в длинное платье и оставляя кровавый след на белоснежном поле снега, пока я пыталась прорваться вперед, сама не зная, куда бегу.

Открыв глаза и глотая слезы, я замерла, чувствуя, как паника пробирается под кожу, подобно морозу, что окутывал каждого, стоило только остановиться на секунду, чтобы перевести дух.

ОН стоял впереди, скрываясь в тени могучих безмолвных зеленых великанов, глядя прямо на меня, опередив и преграждая дорогу, куда бы отныне я не решила бежать.

Затаив дыхание, и слыша лишь как заколотилось сердце под кронами мрачного дремучего леса, я смотрела прямо в глаза своей верной погибели — желтые, хищные, обжигающие пламенем.

Никогда еще я не видела никого страшнее и больше.

Никогда еще мои колени не дрожали так неистово.

Среди княжеского воинства папы был один высоченный и широченный. Его даже по имени никто не звал, так и называли — детина. Но он хотя бы был человеком, и добряком.

Тот же, кто стоял, прячась в тени деревьев, был еще больше и еще шире, и теперь я знала точно, что таких людей просто не бывает.

Но вот монстры — бывают.

Он не торопился выходить из тени, когда я уже знала определенно и точно, что в свете дня его глаза будут выглядеть еще более дикими и страшными, вобрав в себя солнце, но не согревая, а обжигая своей злостью и яростью.

Словно все застыло вокруг, притихнув, как обычно бывает перед сильной бурей. Только волк дышал тяжело и хрипло, оставшись за моей спиной, когда я поняла, что дышу в такт с ним, теперь сама угодив в ловушку, тиски которой едва ли получится разжать.

Монстр вышел из тени неспеша, с полным и высокомерным осознанием своей силы и власти надо мной, теперь не скрывая ничего и показывая себя во всем первородном ужасе.

Огромный, с нереально широкими плечами и мощной волосатой грудью, облаченный в одни лишь кожаные штаны…умытый кровью моей семьи и всех тех, кого я знала и любила.

Кровь была на его губах, подбородке и шее.

Она стекала по огромной груди и каменному прессу, впитываясь в то единственное, во что он был облачен. Даже его волосы, словно посыпанные пеплом и собранные в хвост за спиной, стали алыми от того неимоверного количества крови, которую он пролил, ворвавшись в мирное утро людей, которые ничего не подозревали и поэтому не смогли спастись.

Он шел ко мне не торопясь, переводя взгляд с меня на волка и обратно, словно что-то решал для себя, остановившись слишком близко, чтобы не услышать, как колотиться мое сердце, даже если я выпрямляла плечи и вытягивала спину прямо до нервной дрожи и полного онемения.

— Зачем остановилась?..

Я содрогнулась всем телом от звука его голоса.

Низкий, хриплый, рычащий.

Он говорил так, словно ему было больно это делать.

А я старалась просто дышать, даже если колючий ком встал в горле при мысли о том, что на его теле была кровь моего отца и ни в чем неповинного брата, тело которого этот монстр волок за собой по льду, грязи и полу, удерживая за одну ногу….потому что второй не было, а его внутренности волочились следом, словно лохмотья кровавой рубашки.

Но как было не думать об агонии отца и рыданиях мамы, если это произошло так недавно, что слезы паники еще не успели высохнуть на мох ресницах?

Это все было чудовищно! Бесчеловечно! Несправедливо!

И вот я стояла перед ним — жестоким убийцей всех, кого я так сильно любила, проклиная его всей своей раздавленной и разорванной в клочья душой, вынужденная терпеть и держаться из последних сил.

— Разве тебе не сказали бежать от меня, что есть силы?

Я перевела взгляд на его лицо, словно высеченное из камня — с широкими скулами, впалыми заросшими щетиной щеками, отчего низ лица казался почти квадратным; упрямой линией подбородка с едва заметной ямочкой и этими жуткими немыслимыми глазами цвета бледного солнца, зрачок в которых то сокращался, то чуть увеличивался в такт его сердцебиению.

— Зачем спрашиваешь, если все слышал сам? — бросила я резко, вскидывая голову и стараясь казаться бесстрашной княжной, даже если все внутри меня сжималось в тугой комок, и приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть в ненавистное лицо.

Он усмехнулся, показывая ряд белых зубов с двумя клыками, как бывает только у диких зверей.

И не просто у зверей, а у хищников.

Его взгляд снова остановился на мне, когда монстр стал рассматривать меня неспеша и с мрачным интересом, словно не успел сделать этого в тот момент, когда держал меня над полом за шею, сдавливая своей ручищей и только чудом не задушив сразу.

Вернее, теперь я была уверена, что ему не составило бы труда убить меня, сожми он пальцы сильнее, но его цель была не в легкой быстрой смерти, а в том, чтобы наказать моего отца.

Сделать ему больно. Через меня.

«Невинная кровь твоей дочери оросит безвестную могилу моего отца»

Эти слова эхом звучали в моей голове, вместе с криком умирающего в муках отца.

Лишь последним усилием воли я сдерживала в себе рыдания, ощущая ядовитую боль и горечь от потери, которую едва ли можно было передать словами.

— Думала, волк сможет защитить тебя от меня? — наконец криво усмехнулся он, снова говоря с тем высокомерием и наглостью, которые могут быть лишь у того, кто знает наверняка, что его не победить, и глядя чуть прищурившись, отчего казалось, что в свете солнца его глаза стали цвета расплавленного золота.

— Хотела его спасти.

Зрачок монстра вдруг сузился, а затем полыхнул, словно что-то взорвалось внутри него, когда он проговорил своим хриплым рычащим голосом:

— Он такой же зверь, как и я…

— Он — зверь, а не монстр, как ты!

Я ходила по лезвию смерти, но не могла сдержать ни своей ненависти к нему, ни своей боли, что с каждой секундой росла и заполняла своей тьмой все внутри меня.

Он клацнул зубами, приблизившись резко и порывисто, когда я заметила, как трепещут и раздуваются его ноздри, словно он уловил аромат, который пришелся ему по вкусу, стиснув зубы и буквально врастая в землю, чтобы не сделать ни одного постыдного шага назад, даже если едва могла дышать от омерзения, пока монстр находился так пугающе непозволительно близко, что запах крови и его тела окутывал меня жаром.

— Что это? — прорычал он, прищуриваясь сильнее и явно чего-то не понимая напоследок, почти склоняясь к моей шее и шумно втягивая воздух. — Что ты чувствуешь по отношению к волку?

Я быстро заморгала, пытаясь понять, что он хочет услышать от меня, а главное, для чего, не сразу сообразив, как можно было описать то, что я ощущала внутри себя.

— Ты боишься его, но хочешь, чтобы зверь жил!

— Сострадание! Это чувство называется сострадание! — шикнула я, надеясь, что он услышит, как я проклинала и ненавидела его в каждой букве, и лишь теперь понимая, что он впервые почувствовал то, что не смог объяснить сам себе, даже если была в шоке от одной мыли, что он способен учуять мои эмоции.

Не удержавшись, я хмыкнула на его манер, вкладывая в эти слова всю свою язвительность и презрение:

— Чувство, неведомое и непонятное для того, кто умеет только причинять боль и убивать!

Он зарычал.

Низко, пугающе.

Как могут рычать только звери, заставляя меня тяжело сглотнуть рвущийся наружу крик и прикрыть глаза, лишь бы только не видеть, как близко оказалось его лицо к моему, и эти жуткие глаза всматривались в мои цепко и хищно, словно он пытался протиснуться в мой зрачок, чтобы разворошить внутри все то, что еще было живым и трепещущим, превращая душу в кровавые лоскуты из пульсирующей боли.

Но только не отступать назад.

Не делать ни единого шага, выдавая свой страх и мерзкую беспомощность, потому что гордость — это все, что осталось у меня.

— И что же это по-твоему? — проговорил он хоть и приглушенно и даже как-то вкрадчиво, но все так же хрипло и странно, будто на самом деле каждое слово давалось ему с трудом, причиняя даже боль, — Сострадание?

— Это значит понимать чужую боль! Это значит сохранить чью-то жизнь, вопреки собственной ярости и желанию убить и растерзать!!! Это значит быть ЧЕЛОВЕКОМ! — закричала я, уже не в силах удержать слез, потому что знала, что это все было чуждо тому, кого называли Зверем и никак иначе. Кто не был человеком, а потому не смог меня понять, когда у моей семьи мог бы быть хоть один маленький шанс на спасение!

Монстр медленно моргнул, не отводя своих глаз от моих и теперь рассматривая слезы, которые потекли по моим холодным бескровным щекам, словно никогда не видел и их.

Молча и осторожно он протянул руку, касаясь моего лица окровавленными пальцами, подушечки которых были шершавыми и опаляли жаром, чтобы собрать капли соленой влаги моего тела, глядя сосредоточенно на то, как слеза из прозрачной и чистой стала розовой, когда впитала в себя боль погибших и растерзанных без вины людей.

Ни за что на свете я бы не хотела знать, о чем думает этот монстр, но глядя на его лицо сейчас даже через пелену молчаливых слез, мне казалось, что он был слегка озадачен. Если не сказать, что ошеломлен.

— Я не человек, — проговорил он спустя какое-то время на выдохе, опуская взгляд вниз на мое тело и израненные пальцы, с которых продолжала струиться кровь, впитываясь в тяжелое верхнее платье. — И я не знаю, что чувствую к тебе, но я не хочу тебя убивать…

Не знаю, почему я отвела глаза, в первую секунду задержав от шока дыхание и растерянно заморгав.

Я была готова бороться до последнего, но и была готова умереть, отчетливо понимая, что моя сила ничтожна мала в сравнении с его, ибо что может сделать девушка, не владеющая даже мечом, против того, кто разбивал руками камни?

Но к чему я точно не была готова, так это увидеть, что монстр был возбужден!

Его эрекция отчетливо виднелась, выпирая из штанов столь внушительно, что кровь отхлынула от лица, превращая меня на короткий жуткий миг буквально в ледяную статую.

Господи, только не это!

Да, я прекрасно знала, что происходит между мужчиной и женщиной, и зачастую помимо воли последней, когда и воины отца не гнушались тем, чтобы отказать себе в этом сомнительном удовольствии и довести до слез очередную прислужницу, жизнь которой с того момента, была сломана окончательно и бесповоротно.

Я многое слышала от женщин о «праве победителя», когда во время набегов вражеские войска не только грабили все, что могли найти, сжигали дома и издевались над ни в чем неповинным народом, но и насиловали женщин, делая это с особой жестокостью и садизмом, чтобы их семя осталось на нашей земле, а рожденные дети напоминали всем о том, кто стал новым хозяином…

И никто не был застрахован от этой ужасной постыдной участи, когда и у меня в спальне лежал особый флакончик с ядом, который я должна была выпить сама, чтобы только не попасть в руки иноземцам и захватчикам.

Выпила бы я его сейчас?

Да! Не задумываясь!

Потому что видела его устрашающие размеры и понимала, что это еще одно орудие для пыток и убийства, которое, однако, доставит ему много удовольствия, но обречет меня на страшную унизительную смерть.

— …не смей! — выдохнула я, впервые готовая отступить, когда поняла, что он стоит слишком близко ко мне, видя, как его глаза наполнились ядовитой насмешкой, но вместе с тем жаром, в котором я сгорю, словно в расплавленной лаве.

— Почему? Разве ты не сказала, что нужно быть сострадательным?

Он двинулся еще ближе, хватая меня за подбородок и снова прищуриваясь хищно и жадно, заставляя смотреть в его глаза и ощущая теперь дрожь моего тела собственной обжигающей кожей:

- Я чувствую твою боль, и хочу сохранить твою жизнь, несмотря на свою ярость. Я хочу сделать тебя свой.

— Лучше убей!!!

Я пыталась вырваться, вцеплялась в руку, удерживающую меня, но видела, что своей нелепой попыткой сопротивления возбуждаю его лишь еще сильнее, сего зрачки словно расползались по радужке глаза, отчего глаза становились еще более страшными и почти демонически черными, а эрекция увеличивалась все сильнее, ввергая меня в полный и беспросветный ужас.

Быстро, но неумолимо все менялось вокруг, наполняя воздух жаром и удушливыми импульсами, которые я почувствовала при его появлении в лесу.

Монстр злился и дышал теперь тяжело и хрипло, когда от его огромного тела даже пошла испарина, словно он только что вышел из бани.

— Ты не хочешь умирать! — прорычал он угрожающе и так, что все внутри меня затянулось в тугой узел, кидая все ниже и ниже в удушливую панику, куда я соскальзывала, словно по льду, как бы не пыталась бороться и хвататься за осколки разума.

— Но быть твоей не хочу больше!

И пусть он не был человеком, но для любого мужчины эти слова были хуже пощечины. Унизительные, смешивающие его с грязью. Заставляющие усомниться в собственной значимости и всесильности, ведь каким бы сильным и быстрым он не был, а не мог сделать ничего, чтобы подчинить ту, что можно было сломать пальцами.

Поэтому монстр зарычал снова оглушительно и яростно, хватая меня сильными длинными пальцами за горло, и рывком притягивая к себе так сильно, что я буквально ударилась о его твердое горячее тело, стараясь всеми силами отшатнуться, но лишь беспомощно захрипев, когда он сжал ладонь сильнее, не позволяя мне отстраниться.

С ним происходило что-то страшное!

Мышцы на этом огромном теле заходили ходуном, и кожа заблестела, оттого что стала влажной от пота, пока он рычал, встряхивая меня, словно невесомую игрушку, но продолжая держать у себя:

— Перестань меня бояться, черт побери!

— Перестань меня пугать!!! — закричала я, понимая, что мне это совершенно не помогает и страх, словно липкая паутина разрастается с каждой секундой все больше и больше, оттого что с монстром что-то происходило, и это явно не сулило ничего хорошего.

И если еще какой-то миг назад мне казалось, что с ним можно хотя бы говорить, то теперь надежды таяли, и складывалось ощущение, что он впадает в какое-то жуткое состояние, из которого сам пытался отчаянно выбраться, вдруг отшвыривая меня от себя в рыхлый снег, куда я приземлилась, ахнув, и глотая колючие снежинки, но боясь отвести глаз от него и слыша, как снова заколотилось сердце затравленно и перепугано.

Нет, я не смогу удержаться и остаться рядом с ним!

Особенно сейчас, когда он порывисто и с пугающей резкостью упал на колени, обхватывая себя ручищами, и закричал.

Господи боже!

От этого крика кровь стыла в жилах, когда я отчетливо слышала в нем голос человека и чего-то еще, отдающего вибрацией настолько низкой и сильной, что казалось, будто даже спящая зимним сном земля под моими ногами, содрогнулась.

Он кричал так, что завыл даже совершенно обессиленный волк, вытягивая шею и морду вверх, и добавляя к и без того жуткой ситуации еще больше драматизма и липкого страха.

Я задохнулась от паники, отползая все больше назад, не ощущая ни холода, ни боли, лишь наблюдая распахнутыми глазами, как монстр упирался своими огромными мощными ручищами в землю, принявшись раскачиваться, словно убаюкивал себя, а когда это не помогло, то бить. Сам себя!

Он наносил удары такой силы, что человек превратился бы в груду костей и несколько литров крови — в свою грудь, в лицо!

Монстр словно сошел с ума окончательно, став одержимым и неуправляемым, когда я поняла, что больше не могу вынести всего этого! Просто не в состоянии!

Будь что будет, но я ни за что не останусь рядом с ним!

Смерть — значит смерть!

Но только не это безумие, от которого меня выворачивало наизнанку, и вставали волосы дыбом!

Неловко поднимаясь на нетвердые ноги из вороха снега, я побежала…

Побежала, захлебываясь кружащим снегом и собственным страхом, слыша за спиной его рев:

— НАЗАД!!!

Только никакие силы мира не смогли бы меня заставить остановиться сейчас, даже если голос дядюшки звучал в голове истерично и крича в тон монстру: «Но, если он будет рядом, стой так, словно вросла в землю! Стой и не шевелись! Как бы он не пугал, что бы не говорил и не делал, не смей бежать, когда он рядом!»

Теперь уже поздно…

Я летела вперед раненной птицей, содрогаясь, когда за моей спиной раздался скрежет и грохот, и обдало резким запахом свежей смолы. А монстр кричал. Он вопил так, что его крик уносился далеко вперед, заполняя собой дремлющий сказкой лес.

Сказкой, у которой не суждено написать счастливого конца…

Я закричала, когда неожиданно вокруг меня образовался столп снега, накрывающий с головой, словно я попала в снежную бурю и на секунду буквально ослепла от беспросветной колючей белизны повсюду, которая в буквальном смысле сбила меня с ног, заставив повалиться на колени, протаранив собой сугроб.

Снежинки продолжали падать на мое мокрое от слез лицо, когда я поняла, что меня рывком повернули на спину, и подол тяжелого верхнего платья просто взметнулся вверх, обнажая мои ноги и бедра.

Я кричала и пыталась отбиваться вслед за оглушительным треском нижней тонкой юбки, ощущая всем телом ненавистный жар и запах его тела, который смешивался с ароматом леса и крови, но понимала, что я проиграла и почти мертва.

— Не сопротивляйся и молчи!

Хотелось истерично рассмеяться сквозь слезы, и уточнить как именно это возможно сделать, когда меня собирались подвергать самому откровенному насилию?!

И словно на зло ему и всей этой чертовой жизни, которая всегда благоволила мне, но именно сегодня решила просто уничтожить за какое-то одно утро, я сопротивлялась лишь еще сильнее, пытаясь сжать колени, расцарапать его, укусить, или сделать хоть что-нибудь, чтобы ему не было так легко и просто вершить любое зло, какое он только замыслил!

Адреналин в крови расходился яростью и ядовитой злобой, с которой я остервенело пыталась отбиваться, уже не видя и не понимая, куда молочу и помогает ли это, прикусив язык и ощущая кровь во рту, когда монстр встряхнул меня с такой силой, что я ударилась затылком о собственную спину, зарычав глухо и так низко, что я не сразу смогла разобрать слова:

— Глупая! Ты делаешь только хуже!!! Остановись и замри!

— Может еще и спеть?!

Нельзя играть со зверем, которого держит лишь тонкий поводок его собственной выдержки.

Жаль, что я поняла это слишком поздно…

Как и то, что моя ярость и сопротивление только подливают масла в кратер вулкана, где и без того лава бурлила и выходила из берегов, опаляя мою кожу невыносимым жаром и влагой, когда он навалился сверху, даже не пытаясь удерживать мои рук, но раздвигая ноги так сильно, что мне казалось, будто меня вывернуло наизнанку, оттого что колени оказались прижаты к снегу его большим ладонями, что было страшнее и тяжелее любых тисков.

Я замерла лишь на секунду, сгорая от стыда и ужаса, когда увидела его лицо и глаза, которыми он рассматривал мои обнаженные бедра — жарко, жадно, хищно, с какой-то темной непередаваемой неистовой страстью, от которой я содрогнулась, мелко задрожав и понимания, что пощады не будет.

Его глаза сделались практически полностью черными, когда он, продолжая стоять на коленях, подался вперед, оскалившись и хрипло зарычав под мой истеричный всхлип, потому что его обжигающая каменная эрекция коснулась нежной розовой плоти, что предназначалась не ему, и совсем не так!..

Замерев в напряжении и шоке лишь на долю секунды, я захрипела от ужаса, почувствовав, как ОН прорывается в мое тело страшно и болезненно, заполняя собой и своим ненавистным жаром, словно ставя клеймо собой, которой навсегда останется внутри и не смоется никогда и ничем!

И не было ничего страшнее этого бесконечно долгого унизительного момента, когда я кричала до хрипоты, пытаясь вырваться, но ощущая, как он становится лишь еще глубже во мне, раздирая и принося такую ошеломительную боль, о которой я не могла бы даже помыслить раньше!

Это было чудовищно!

Это было невыносимо и страшно — чувствовать свою полную беспомощность и его власть надо мной и моим телом, которое сжималось и стало влажным от боли, что нарастала и оглушала меня, застилая глаза мраком, но оставляя разум ясным и холодным, словно душа отделилась от тела, не способная выносить этого безумия и ужаса.

— Замри и молчи, — выдохнул с дрожью монстр, вытягиваясь во весь своей невообразимый рост и нависая с глухим стоном, чтобы упереться ручищами по обе стороны от меня, когда мне казалось, что я медленно и мучительно умираю, не способная больше сделать ничего, потому что все мое тело трещит и расходится, опаляя болью настолько кричащей и обжигающей, что если я вдохну слишком сильно, то разорвусь под ним на сотню лоскутков.

Я задыхалась от этой боли, не способная больше пошевелиться, и замирая, лишь только слезы текли по вискам, теряясь в волосах, когда даже через свои мокрые ресницы я видела ненавистное лицо монстра прямо перед собой, ощущая его опаляющее дыхание на своем холодном влажном лице, и чувствуя всем телом, как он дрожит.

Дрожит и хрипло дышит, задерживая иногда дыхание, пока его тело тоже замирало напряженное настолько, что мне, казалось, словно воздух вокруг него скоро начнет трещать сотней пронзающих молний.

Даже через пелену боли и мокрых ресниц я замечала, как на его лице выступили капельки пота, что стекал по скулам и вискам, пока он замер и не двигался, смотря на меня так, словно пытался запомнить каждую черту.

Но это было лишь временное затишье перед бурей и самой настоящей пыткой, потому что потом он стал двигаться.

Сначала медленно.

Назад, позволяя мне втянуть тонко воздух, наполненный запахом его тела.

И вперед, снова бросая в пучину самой ненасытной боли, которая отбирала мое тело, словно бросая его в огонь, где я кричала и рыдала, но не могла вырваться.

Снова и снова.

Опять и опять.

Закрыв глаза, я могла только молиться, чтобы это закончилось как можно скорее пиком его удовольствия. Или моей смертью, потому что запах свежей крови кружил в воздухе, заставляя его содрогаться и рычать, а меня глотать слезы, но упрямо молчать.

Уже было не важно, что будет дальше. Лишь бы это скорее закончилось.

Ощутив его лицо очень близко, я закусила губу прокусывая до крови, и судорожно сглотнув, когда его губы скользнули по моим, переходя на щеку и скулу, а затем еще ниже, опускаясь на шею, дрогнув и громко всхлипнув от неожиданности, когда ощутила новую боль, оттого что он укусил.

Прокусил кожу своими клыками, подобно вурдалаку, вдавливая меня в рыхлый снег, словно в смертельный саван, когда его глухой стон перешел в оглушающее рычание, и монстр отшатнулся от меня, подарив неожиданную и выстраданную свободу, оттого что моему телу стало легко и морозный аромат леса окутал своей кусающей колючей свежестью, от которых в легких свистело.

Но страшно было открыть глаза, чтобы снова увидеть его.

Я лежала, не шевелясь и едва дыша, не ощущая больше собственных ног. Один лишь ад из пульсирующей боли в бедрах и низу живота, словно меня посадили в огонь, вставив внутрь раскаленный кол.

Монстр уже не был во мне, а мне казалось, что внутри что-то осталось…большое, ранящее, обжигающее, не щадящее. Казалось, что я больше никогда не смогу свести собственных коленей и сделать грудью полный вздох, не корчась от разрывающей боли.

Теперь он мог уволочь меня на могилу своего отца или бросить здесь — лишь бы он оставил и дал умереть в тишине и покое, с памятью о моих родителях и брате, которые кричали и сходили с ума даже на небесах, потому что видели все это.

Но ОН не уходил.

Я слышала его хриплое дыхание, каждый выдох заканчивался рычанием.

В какой-то момент мне показалось, что глубоко в лесу стал слышен одиночный волчий вой.

Низкий, пронзительный, грозный. Пробирающий до костей.

Я чувствовала его проклятую силу, которая была выше моей боли, пробираясь через холод, вздрагивая устало и затравленно, когда новый столп снега закружился надо мной, оседая на мое полуобнаженное тело и лицо, и послышался его душераздирающий крик где-то в глубине леса.

Монстр снова кричал.

Жутко. Оглушительно. Заставляя содрогнуться даже израненной душой, которая была изодрана в рваные кровавые клочки.

Он снова что-то крушил в лесу, отчего земля подо мной стонала и дрожала.

Но я устала бояться….

Просто лежала в ворохе снега, распластанная и изодранная, чувствуя, как кровь вытекает из меня, впитываясь в снег.

Я никогда не чувствовала запах крови так остро и явственно.

Никогда не думала, что смогу ощутить аромат собственный крови. В детстве я не была послушным ребенком, часто убегала, падала, залезала туда, куда нельзя было, и кровь была чем-то естественным и логичным. Она не пугала, не вызывала ни восторга, ни паники, даже когда я слизывала ее капельки с маленьких ран, чтобы только их не заметила кормилица или матушка, не ощущая ни ее вкуса, ни ее запаха.

На снегу она походила на раздавленные ягоды клюквы.

Теперь я знала, что кровь пахнет болью, беспомощностью и бессилием перед тем, кто во власти убить…или оставить в живых, что было страшнее самой смерти.

Где-то надо моей головой тяжело и едва слышно дышал белый волк. Единственная живая душа, которая видела все и, должно быть, понимала мою боль и опустошенность внутри, тихо и протяжно завыв, словно прощаясь со мной.

Онемев от холода, я все равно не могла пошевелиться, не понимая уже сколько я лежу, но ощутив, что монстр вернулся снова даже в таком состоянии, затаив дыхание и прислушиваясь к звукам леса, где стало смертельно тихо — ни шума ветра, ни щебета маленьких птиц. Будто сам мир замер, глядя на нас и затаив дыхание.

Не в силах выносить этого напряжения больше, я с трудом смогла запрокинуть слегка голову, тут же увидев проклятого мучителя, который сидел на снегу бледный и сосредоточенный, глядя только на меня желтыми глазами и хмурясь.

Ждал той минуты, когда моя душа покинет тело?

— …уходи, — прошептала я обессилено, замечая, как он нахмурился сильнее, поднимаясь на ноги и возвышаясь теперь надо мной. — Уходи, будь ты тысячу раз проклят!

— Теперь ты моя, — глухо отозвался он, склоняясь надо мной, наверное, даже слегка растерянный, если этот монстр в принципе мог чувствовать нечто подобное. — И будешь всегда со мной.

— Лучше умру!

— Не умрешь, пока я не решу обратного! — рявкнул он и я замерла, внутренне сжавшись, когда его жуткие глаза снова опустились на мои раскрытые и окровавленные бедра, и зрачок ожил, а ноздри затрепетали, словно ему нравился и этот вид, и аромат крови.

Страшно и жутко было даже подумать о том, что он может сделать снова, когда монстр отступил на шаг назад, плотно закрывая глаза и замотав головой, отчего с его волос посыпались хвоинки и тонкие веточки с щепками от сломанных деревьев.

Его мощная грудь, кровь на которой засохла и превратилась в причудливые разводы, смешавшись с его потом, снова вздыхала и замирала, будто он сдерживал в себе что-то. То уродливое и ужасное, что жаждало продолжение кровавого пира и моей погибели, на которую я была согласна. Лишь бы не переживать еще раз этот ужас.

Неожиданно он бросил взгляд на бедного едва живого волка, который так и не смог найти в себе сил, чтобы убраться с этого проклятого места, продолжая лежать на снегу и только тяжело дышать, став молчаливым свидетелем всего произошедшего, вдруг направившись к нему.

— Пожалуйста! Не делай… — сипло прохрипела я, застонав от боли и глотая слезы, когда попыталась повернуться и увидела, как монстр опустился на колени перед бедным зверем, заслоняя своей широченной спиной обзор, и через секунду задние лапы животного дрогнули в последнем вздохе и вытянулись, больше не шевелясь.

Монстр поднялся, зашагав ко мне, а я не могла отвести глаз от морды белоснежного волка, на которой была липкая кровь.

Моя душа умерла в эту секунду.

Вместе с последним вздохом зверя, что походил на душу леса своими ясными глазами, в которых можно было увидеть так много.

Тот, кого я пыталась спасти так отчаянно, и кто заслуживал жизни, был убит за долю секунды истинным монстром, который заслуживал одну лишь ненависть и самую страшную из смертей.

— …ненавижу тебя! — прохрипела я, теряя сознание и погружаясь с головой в агонию боли и черной пустоты, где когда-то была моя душа, когда он поднял мое изодранное тело со снега, сжав губы и зашагав куда-то еще дальше вглубь леса.