2 Глава

Я ощущала боль даже в беспамятстве.

Она словно стала частью меня. Въелась с потом и кровью в мое тело, поселившись внутри и терзая каждую секунду своим нещадным огнем.

И страшно было оттого, что я не могла сбежать от нее или смириться с таким положением дел.

Но еще страшнее было ощутить ЕГО рядом с собой снова.

Постепенно приходя в себя, я понимала, что нахожусь в его руках, укутанная жаром и силой, пока монстр продолжал свое движение вперед через высокие снега, в такую глубь леса, куда не заходили люди.

Я молчала и смотрела на него сквозь ресницы, понимая, что короткий зимний день уже погиб, отдавшись во власть тьмы, что выползала обманчиво мягкой поступью, тая в своих дебрях только ужас и боль.

Но он почувствовал, что я пришла в себя, даже если продолжал смотреть только вперед в этом сгущающемся сумраке выглядев еще более мрачным, жестоким и твердым, вдруг проговорив тихо и все так же непривычно хрипло:

— Где-то здесь был заброшенный охотничий дом.

Он упорно не смотрел на меня, даже если нес не вероломно перевесив на плечо, как свою добычу в прошлой бойне, где стал победителем, а держа на руках у сердца и прижимая к груди, отчего я не ощущала холода вокруг, догадываясь, что на самом деле температура опустилась очень низко, ибо между мрачных спящих стволов могучих елей тянулась голубоватая дымка.

Его терзала совесть, если нечто подобное могло быть у бездушного монстра?

Он был зол? На себя, что не убил, или на меня, за то, что я выжила?

А я упорно смотрела на него снизу — устало и ненавистно — даже если понимала, что снова играю с огнем, который никому неподвластно удержать.

Рассматривала нагло и оценивающе, про себя отмечая, что несмотря на грубость и жестокость в поведении и каждом резком движении, монстра тяжело было назвать уродом, или хотя бы некрасивым.

К сожалению, его лицо притягивало взгляд своими правильными, хоть и резкими чертами, оставляя двоякое впечатление.

С одной стороны, он был сущим варваром — грубым, неотесанным, с этими отросшими волосами цвета пепла, которые овивали его лицо рваными прядями, с колючей порослью на жестоком почти квадратом лице.

Но, с другой стороны, в его глазах не было пустоты и безразличия.

Будь он другим — человеком, а не зверем — он мог бы вести войска в бой без страха и сомнений, одним словом, поднимая боевой дух и вселяя надежду на будущее.

Но его глаза не были человеческими, как и не была душа.

— Ведь ты не планировал ничего этого, — тихо прошептала я, наблюдая, как его жуткие глаза всматриваются во тьму леса, словно он мог видеть далеко вперед, понимая, что они начинают светиться в темноте, как бывает у хищников. — Не собирался оставлять меня в живых, и уж тем более оставлять себе. А теперь ты злишься сам на себя за это и не знаешь, что делать дальше…

— Не знаю! — рявкнул он так резко и с чувством, что я сжалась по инерции, даже если он не шелохнулся и не сжал пальцев сильнее, только пошел вперед еще более стремительно, словно снег по самые бедра не доставлял ему никаких хлопот и не сдерживал своими навязчивыми рыхлыми объятьями.

Он сжал губы, отчего линия его подбородка стала еще более упрямой и прямой, помолчав какое-то время, и неожиданно добавляя тише и уже спокойнее:

— Я ничего не планировал и не знаю, что будет дальше. Я знаю только одно — я хочу, чтобы ты жила.

Больше я не пыталась говорить, снова погружаясь в удушливую вязкую боль. Ощущая только ее одну и больше ничего, казалось, что низ живота просто вырвали из меня, оставив только эти пульсирующие разряды, от которых на теле выступал холодный пот.

А еще болела шея. Там, где он укусил меня, разгрызая кожу и оставляя липкие следы крови.

— Если бы ты не побежала, все могло бы быть иначе, — добавил он хмуро, и впервые опуская густые темные ресницы, чтобы посмотреть на меня с некоторым укором, и чем-то еще, запрятанным так глубоко в черном зрачке, что мне вероятней всего просто показалось, ибо звери не испытывают ни жалости, ни печали, ни уж тем более сожаления о том, что так манило их, разжигая то пламя, о которое я так сильно обожглась.

— Хочешь сказать, что отпустил бы меня? — хоть и тихо, но язвительно поинтересовалась я, наблюдая сквозь ресницы, как он снова перевел взгляд вперед, покачав головой:

— Нет. Но все могло бы быть по-другому.

Я не верила ему. Ни капли.

— Если бы не испугал, я бы не побежала! — буркнула я, не удержавшись и снова видя, как он поджал губы, явно начиная опять злиться.

— Тебя предупреждали, что нельзя бежать, когда я рядом! И сделали это не зря!!! — рявкнул монстр и снова даже в этой мгле было отчетливо видно, как полыхнули его глаза и зрачок увеличился, говоря о том, что беда близко и мне стоило бы благоразумно промолчать…но я не могла.

— Не стоит пытаться оправдать свои поступки этим! Ты просто хотел получить себе наложницу! Бесправную рабыню!

— Ты — моя жена! — зарычал монстр еще громче, в этот момент сжимая руки сильнее, отчего я затаила дыхание, понимая, что в его силах просто переломать мне все кости или задушить за долю секунды.

А еще понимая и то, что веду себя по меньшей мере глупо, а если говорить на чистоту — сама напрашиваюсь всеми силами на большие неприятности, еще не успев прийти в себя от первого опыта.

Не нужно было строить догадок в отношении этого типа! И так было ясно, что он прямой, словно дитя, но упрямый и злобный, достаточно было одного слова, чтобы пугающий огонь в его глазах загорелся, обещая большую беду для всего живого.

Нужно было прикусить язык, обдумывать что делать дальше, и как можно выбраться из этой ситуации, но и поддаваться ему я не собиралась!

Он зря надеялся на то, что сможет сделать меня ручной и покорной своей силой и страхом перед ним! Я все-таки была не просто избалованной княжной, а еще и дочерью своего смелого и отважного отца, который за всю свою долгую и полную войн жизнь, не склонил головы не перед кем!

— Никогда не стану ею! — хоть и тихо, но твердо и упрямо прошептала я, слыша, как монстр хмыкнул воодушевленно, ответив:

— Ты УЖЕ моя!

Даже если я не поверила, по коже снова прошла дрожь и холодок далекой паники, пока я пыталась успокоить себя и заверить в том, что раз не было никакого обряда и свидетелей, то и статуса жены быть никак не могло.

— Я пометил тебя. Теперь ты моя и все узнают это, если увидят.

Я растерянно клацнула зубами от неожиданности, явно не ожидая услышать ничего подобного, но внутри стало тяжело и неспокойно, оттого что теперь закрались большие сомнения в моей правоте и уверенности.

Что именно во мне изменилось? Что могло стать страшной меткой зверя?..

Нет, лучше молчать и знать как можно меньше!

А лучше и вовсе не разговаривать с этим убийцей и насильником!

Твердо решив это, я замолчала, снова сосредоточившись лишь на собственной боли.

И монстр замолчал, продолжая свой путь и не выпуская из рук, словно не уставал и совершенно не чувствовал холода.

Скоро он остановился, и поменял направление движения, когда я поняла, что этот самый охотничий домик все-таки нашелся.

Вот только едва ли эта полуразрушенная лачуга могла называться домом.

Очевидно, что в нее не ступала нога человека уже не один десяток лет, а еще она была настолько крошечной, что если бы я встала на ноги, то мы бы не могли поместиться вдвоем.

Здесь было так же холодно, как и на улице, и из мебели была всего лишь сколоченная из досок лежанка, но еще была печка и какой-то закопченный котелок, одиноко висевший на гвозде.

Монстру было здесь куда тяжелее, чем мне, потому что с его огромным ростом он просто не помещался, и был вынужден передвигаться под низкой крышей согнувшись чуть ли не пополам.

Странно, что он молчал, не злился и не пытался разнести это место в клочья, аккуратно положив меня на грубо сколоченную лежанку, и тихо проговорил, окинув быстрым взглядом то, как я моментально сжалась от холода, оставшись без его окутывающего жара:

— Растоплю печь. Скоро будет тепло.

Я даже фыркнуть не смогла оттого, что губы задрожали от пронизывающего холода, хотя всем своим видом хотелось показать, что мне плевать и на него и на печь, судорожно пытаясь обхватить себя руками в поисках тепла, потому что верхнее платье хоть и было тяжелым и теплым, но без шкур сверху и шубы мало согревало.

Боль не отпускала, тут же откликаясь на любое движение тела, я не смогла даже повернуться на бок, глухо застонав и ощутив скорее кожей, что монстр резко обернулся, смерив меня своими глазищами, и так же резко и поспешно вышел, к счастью, не пытаясь приблизиться или что-нибудь сказать.

Закрыв устало глаза, я пыталась даже дышать как можно медленнее и осторожнее, чтобы только не шевелиться, впервые оставшись одна и окунувшись в безнадежность и душевную боль такой силы, что слезы тут же потекли из глаз, стекая холодными струйками по вискам.

Жизнь была разрушена и уничтожена.

Моя семья была не просто мертва, а зверски убита самым страшным образом, а ведь еще этим утром ничего не предвещало беды, и я спокойно и счастливо жила в своем большом красивом доме, окруженная теплом и любовью.

Это невозможно было принять.

С этим невозможно было смириться.

Если бы мы только могли представить, что придет ОН, то смогли бы спастись?

Смогли бы обнявшись сказать друг другу все то, что было в душе? О том, как сильно я любила своих родителей и брата, и как была им благодарна за все то тепло и заботу, которыми они меня окружали с рождения.

Я говорила им это сейчас. Рыдая в душе. Мысленно обращаясь к тем, кто уже был на небесах.

Я обнимала их призрачные фигуры, видя горькие слезы на глазах и пытаясь убедить, что я найду способ сбежать от этого изверга и отомщу ему за все то зло, что он причинил нам.

Рано или поздно, я сделаю все это!

Я притворюсь покладистой и смиренной, чтобы восстановить свои силы и узнать его слабые места, чтобы ударить в один прекрасный день и вернуть ему всю ту боль и смерть, которые они принес в мою жизнь своим нежданным появлением.

Я не открывала глаз, даже когда услышала, что монстр вернулся, зашуршав ветками, которые он легко ломал, чтобы наполнить печь и развести огонь.

Я не хотела видеть его, не хотела снова окунаться в ту кричащую безнадежность, в которой не было ничего кроме боли, опустошенности и хрупкой веры в собственное спасение.

Скоро затрещал огонь, но теплее не становилось, потому что этот домик был насквозь пронизан холодом и зимой, которая не собиралась отдавать свои владения без боя.

Вот только против этого изверга не смогла устоять даже она, когда монстр подкидывал все больше и больше дерева в топку, пока огонь не загудел и не заполыхал, оттесняя холод и постепенно заполняя каждый уголок дома своим удушливым жаром.

Я снова сжалась, боясь даже его взгляда, направленного на меня, когда монстр оказался рядом, долго молчал, очевидно рассматривая меня, пока я упорно держала ресницы закрытыми, даже если они дрожали, выдавая то, что я вовсе не сплю, когда наконец приглушенно и отрывисто проговорил:

— Я скоро вернусь.

Он постоял еще, словно ждал услышать от меня что-то в ответ, глухо выдыхая и все-таки отвернувшись в сторону двери, когда я позволила себе открыть глаза, так же тихо выплюнув ему в спину:

— Можешь не возвращаться!

Он услышал.

Его огромная спина и широченные плечи напряженно застыли на секунду, и пепельные волосы шелохнулись, словно монстр хотел обернуться. Но сдержался.

Ни сказав больше ничего он ушел, осторожно прикрыв за собой дверь, и оставляя меня наконец в полном и желанном одиночестве в грязном едва живом домике, где, однако, сейчас стало хотя бы тепло.

Я пыталась услышать его шаги за пределами дома. Скрип снега. Хоть что-нибудь, но монстр словно растворился в темноте опустившейся ночи, не издав ни единого звука и заставляя поежится от недобрых мыслей о том, кем же он был на самом деле и что умел еще, кроме того, что зверски убивал и калечил людей.

Меньше всего хотелось вспоминать те сказки, которые я слышала в доме шепотом от слуг, что крестились, даже когда просто вспоминали их, не позволяя себе произнести его имя — «Зверь» — словно боялись, что этого будет достаточно, чтобы он пришел и поглотил их всех.

К большому сожалению и страху, я уже успела убедиться в том, что часть этих сказок оказалась пугающей действительностью.

Подождав еще какое-то время и убедившись в том, что он на самом деле ушел, я пыталась встать.

Стонала, глотала слезы, кричала и хваталась руками за доски под собой, но не смогла даже просто сесть, ощущая лишь то, что подо мной стало мокро от крови, которая продолжала вытекать из разодранных бедер, горько всхлипнув в полумрак дома, на стенках которого блики огня рисовали устрашающие узоры:

— Будь ты проклят!!!

У меня был шанс сбежать! Хотя бы попробовать сделать это! Но я была изранена настолько, что не могла даже пошевелить ногами, не закричав от вспышек боли, словно внутри меня на веретено накручивали все внутренности внизу живота.

Измучившись и дрожа от холодного пота, я повалилась на доски снова, тяжело дыша и прижимая ладони к животу, боль в котором ожила и за пульсировала с новой силой, похожая на тот огонь, что бушевал в печи.

Я была раздавлена и обессилена, погружаясь в липкий сон, в котором мне не было покоя.

******************************

— Скорее, княжна моя! Поторопись!

Морщинистые руки кормилицы тянули меня прочь из большого зала, где я пряталась за одной из массивных каменных колон, как всегда безошибочно определив, где именно я была, и голос моей любимой нянюшки дрожал от паники в ожидании неизбежного.

На нас снова напали.

Боялась ли я, упираясь ногами и хватаясь за колонны, не давая сдвинуть меня с места?

Конечно, боялась.

А еще знала, что мой отец был силен, мудр и ему не было равных в бою, поэтому не собиралась покидать нашего поместья, готовая во всем помогать отцу и старшему брату, несмотря на свой возраст и юбку в пол.

— Рада!

Я быстро оглянулась на пожилую не на шутку встревоженную женщину, чьи руки стали родными наравне с руками мамы, быстро улыбаясь ей и касаясь губами ее ладоней, прошептав твердо:

— Иди скорее, помоги матушке. Я вас догоню, обещаю!

— Рада! — ее тонкие седые брови изогнулись умоляюще, а круглое доброе лицо было серее шали на белой голове. — Это не игры! Враги за воротами! Сама знаешь, что батюшка не будет доволен, что ты ослушалась его!

— Я догоню вас, — снова повторила я, подгоняя ладонями нянечку в сторону каменной лестницы, которая вела наверх в спальню мамы и, проследив за ней глазами, тут же снова юркнула за колонну, что была дальше всех от большого стула отца, который я называла пафосным словом «трон» всегда получая за это шлепок по ягодицам.

Папа любил повторять, что не был ни барином, ни князем по рождению и по своей крови, а был простым человеком, которому доверились.

Рядом с ним было не страшно, даже если теперь я отчетливо слышала шум, суматоху и крики на улице, где рыдали и стонали простые люди, молясь и благословляя наших верных подданных и солдат на защиту одного из самых защищенных городов.

Этот страх и паника проникали и в стены нашего поместья, расположенного на горе и окруженного толстыми стенами из камня, что невозможно было пробить, когда массивные створы дверей со скрипом и тяжестью открылись, впуская запыхавшегося парня, который был насквозь мокрый от ужаса.

Его трясло так, что он не сразу смог заставить свой перекошенный рот двигаться, выкрикивая судорожно и сипя:

— ЗВЕРЬ! Зверь идет!!!

Я дрогнула всем телом, но не от этого надрывного крика обезумевшего от страха человека, а оттого, как вдруг обернулся мой отец — так резко и судорожно, что полы его тяжелого плаща за спиной взвились вверх, закручиваясь на секунду вокруг мощного стройного торса и сильных ног.

Мой отец не был одним из тех холеных правителей соседних городов, которые иногда заезжали к нам, заставляя посмеиваться над их непомерным изяществом и сухостью, когда лишь по одежде можно было понять стоит перед тобой мужчина или женщина.

Он был истинным воином, который своим потом, кровью и болью завоевал положение и заставил считаться с собой всех тех, кто позволял насмехаться над его слишком «простой» кровью. Статным высоким мужчиной с мощной грудью, широкими мозолистыми ладонями, которые ловко держали тяжелый меч, сильными руками и широкими плечами.

Но теперь, затаив дыхание в своем скромном укрытии, я видела, что отец побледнел, даже если в следующую секунду грозно свел брови, рявкнув так, что его голос эхом отозвался под сводами поместья:

— Не позволю своим воинам повторять эти чертовы сказки!

Бедняга парень отшатнулся от отца, словно пытаясь проглотить свои крики, что рвались из дрожащего сжавшегося тела, отчего мои ладони стали такими же холодными, как каменный столп, за который я держалась, и влажными от страха, который полз теперь и ко мне.

…я тоже слышала эти сказки.

Страшные. Дикие. Совершенно нереальные.

О том, у кого не было имени, но он был настолько силен и страшен, что его называли только Зверем и никак больше. И что человеческого языка он не понимает, но купается в крови и ест плоть людей, тем самым поддерживая свою силу…

Они были настолько кровавыми и жуткими, что я всегда напоминала себе о том, что народная молва сильно преувеличивает и любит приукрашивать страшными фактами любые события!

Да, возможно где-то и был воин, сильнее всех прочих, который отличался своей кровожадностью и жаждой битв, поэтому его так и прозвали, но едва ли он был каким-то мифическим существом, пугающих не только детей как оказалось…

Мое сердце заикнулось и замерло на миг, когда послышался тяжелый топот десятков мужских ног, и скоро в дверях появилась ближайшая охрана отца, состоящая из самых доверенных и проверенных мужчин, как правило — отцов и их старших сыновей, которые служили верой и правдой не один десяток лет и были рядом с папой в самые трудные минуты.

Как сейчас.

Но стоило только один раз посмотреть на их бескровные шокированные лица, чтобы понять, что страшная сказка становилась былью.

— Если и вы будете твердить о Звере, то выметайтесь все сейчас же!!! - взревел отец так нервно и громко, как никогда за всю мою жизнь, хватаясь за свой тяжелый острый меч, способный рассечь человеческую плоть одним ударом, и в буквальном смысле кидаясь к тем, кто были его опорой. — Бегите в лес и прячьтесь, если все считаете, что этот чертов Зверь существует, но не попадайтесь мне больше на глаза, иначе я не посмотрю на долгие годы нашей дружбы!!!

Что происходит что-то на самом деле страшное, я не просто поняла, а буквально прочувствовала всем телом, ощущая окутывающий холод ужаса, когда один из людей отца, что был его возраста с сединой в бороде и волосах, припорошенных снегом, вдруг опустился на колени, приложив к мощной груди дрожащую ладонь:

— Ты знаешь, что я никогда не шел против твоего слова, мой князь. Всегда был рядом и в боях, и в пиру. Верь мне, как всегда, верил! Услышь, что я говорю, и прими к своему сердцу!..

Отец отшатнулся от него, словно его ошпарили кипятком, но не стал даже слушать, закричав еще громче и становясь еще бледнее, его всегда серьезное, строгое, но загорелое лицо сделалось непривычно серым и словно постарело на два десятка лет сразу:

— С ума вы все посходили!! Идите вон!!!

Я тяжело сглотнула, в душе заметавшись, но не в состоянии сдвинуться с места, словно ноги стали каменными и вросли в пол. Словно вся я стала тяжелая и неживая, подобно статуе в этом зале, дыша едва-едва, но слыша, как начинает колотиться мое сердце, сбиваясь с ритма.

Никогда еще отец не позволял себе так разговаривать с людьми.

За свою жизнь он слышал много обидных и язвительных слов о своей крови и о том, как стал князем, но даже тогда все воспринимал спокойно и сдержанно, не позволяя кричать и уж тем более размахивать своим мечом. Потому его и любили все воины и простые люди, что знали наверняка о том, что их князь мудрый и спокойный, что он всех выслушает, подумает и примет правильное решение, встав на сторону добра и наказав злодея по тяжести совершенного проступка.

А теперь же отец словно сам сошел с ума.

Он кричал и что-то крушил в зале, заставляя своих подданных отшатнуться в неверии и панике, оттого что не этого ожидали от князя, который всегда мыслил холодно и делал все, чтобы защитить всех их.

— ВОН! ВСЕ ВОН!!! - кричал отец, заставляя и меня содрогнуться в панике от собственного поведения, когда впервые мне казалось, что он боится.

Действительно боится того, кто бы не шел сюда.

— И меня прогонишь с порога и скажешь, что я сошел с ума?

Голос моего дядюшки всегда отличался от остальных, потому что был низкий и звучный, как и он сам — выше остальных мужчин как минимум на голову, статный и плечистый, не потеряв ни своей осанки, ни боевых навыков даже несмотря на седину в бороде и черной шевелюре.

Он всегда был рядом с отцом, не раз выручая его из самых тяжелых боев и спасая его жизнь, и по праву считался одним из самых сильных и умелых воинов, равных которому никого не было.

Но обрадоваться его появлению я не успела, потому что увидела, что он шел в окровавленной кольчуге и взъерошенными мокрыми от пота волосами, неся в руках то, что я сначала приняла за рваные тряпки и обломки поленьев, пока он не бросил их к ногам моего отца, забрызгав его длинный плащ багровой кровью.

— А теперь посмотри на это и скажи мне, глядя в глаза: кто еще из ныне живущих способен голыми руками вырывать людям конечности?

Тошнота скрутила живот, и я взмолилась о том, что не хотела кушать с самого утра, иначе в эту секунду выдала бы себя, как только поняла, что на пол были брошены окровавленные руки, кровь из которых еще продолжала сочиться и теперь лилась по полу, когда отец стал буквально серым, отшатнувшись назад.

— Кто на нашей памяти мог сотворить подобное, если только не Звери?

Голос дядюшки не дрожал ни от паники, ни от страха, но был стальной и яростный.

— Отпусти всех из поместья, прикажи уносить ноги, кто еще сможет остаться в живых! Это наша с тобой вина, нам и нести этот крест до конца! Никто больше не виноват! Не нужно было слушать выродков Перуна и верить им, князь! Но теперь уже поздно говорить об этом.

По рядам дружины пошел шепот и волнение, потому что никто не торопился уходить, и теперь все смотрели огромными глазами на отца, который словно за пару этих минут поседел и постарел еще сильнее, тяжело опускаясь на край длинного обеденного стола, словно никак не мог поверить в происходящее и понять, что же делать дальше.

— Все слышали? — обернулся резко дядя к притихшим мужчинам, чьи лица были так же бледны и взволнованны, ибо никто не хотел умирать, но никто не хотел бросать князя, которому был верен клятвой крови. — Забирайте свои семьи и бегите! Скорее! НУ ЖЕ!!! Ни у кого из нас не будет столько силы, чтобы остановить Зверя!

Дядя буквально выпихивал из распахнутых тяжелых дверей всю дружину, некоторых особо молодых и горячих, которые рвались в бой и хотели померяться силой, даже отшвыривал, начиная самым натуральным образом рычать, чтобы они уходили пока он сам не переломал горе-богатырям руки и ноги.

— Детина! — крикнул дядя во двор, действуя так собранно и уверенно, словно годами готовился к подобному исходу, пока отец молчал и уходил в себя все сильнее и сильнее, словно в какой-то момент и вовсе перестав замечать, что происходит вокруг. — Забери княжну и Радушку! Вручаю их в твои руки и оставляю на совести! Жизнью за них отвечаешь! Сделай все так, как я учил! Коней меняй каждый день! Не останавливайся, пока не достигнешь дремучего леса! Даже ночью не останавливайся! БЕГИ!

Вот теперь мне было не просто страшно, а жутко до онемения, ведь даже когда нас пытались осадить враги со всех сторон, наслышанные про силу, власть и богатства отца — даже тогда нас не отправляли из поместья, потому что вокруг стояла непреступная каменная стена, которую веками никто не мог взять.

…а потом послышался жуткий грохот и крик дядюшки:

— Поздно! Зверь здесь!!!

****************************

— Тише, тише…все хорошо.

Я не могла дышать, хватая распахнутым ртом горячий удушливый воздух, шарахнувшись от низкого темного и закопченного потолка, который словно падал на меня, и закричав до хрипа и сухости в горле, когда увидела над собой лицо того самого Зверя, что разрушил неприступную каменную стену.

Один.

Без войска и помощи.

Этими проклятыми руками, которые сейчас тянулись ко мне.

Я кричала, отбиваясь от них, понимая, что совершенно охрипла и обессилила, в ужасе ощущая, что снова в западне его глаз и полуобнаженного тела, которое может причинить столько боли и страданий, что выдержать этого второй раз я уже не смогу.

— Не трогай меня!!!

— Успокойся! — он дышал тяжело и хрипло, все-таки убирая от меня руки, но глядя пристально и тяжело, когда я поняла, что снова в его жутких глазах собирается весь огонь мира, а черный зрачок не может найти покоя, опасно расползаясь по ядовито-яркой радужке глаз. — Ты кричала! Я не знал, что ты спишь и это всего лишь сон!

То, что пришло в кошмар сна из жестокой реальности он легко называл «всего лишь сон», пока я не могла дышать от душащих меня слез, кусая губы, чтобы только не разрыдаться, потому что поняла в очередной раз, что по злой воле этого монстра осталась совсем одна в целом мире, и тела брата, отца и дядюшки лежали на холодном полу позабытые и не оплаканные.

Низкого потолка не хватало, чтобы монстр мог выпрямиться и поэтому стоял, склонившись надо мной, когда в свете огня его тело блестело и казалось просто нереально огромным и страшным, даже если он успел смыть всю кровь с себя, и его волосы были все еще влажными.

Но не это пугало.

А то, что снова я видела, как его тугие выпуклые мышцы оживают и начинают то сжиматься, то расслабляться слишком резко и порывисто, как тогда. Прежде чем он закричал и напал на меня, причинив такую боль и раны, что я и сейчас не могла отползти от него как можно дальше, чтобы забиться в угол и даже не дышать, прислушиваясь к его тяжелому хриплому дыханию и молясь, чтобы оно выровнялось, а он позабыл о своих желаниях.

Задрожав всем телом, я вытянулась насколько только позволяла пульсирующая рана, и замерла, не смея даже моргнуть, готовая превратиться в статую, лишь бы он сдержался и не тронул меня больше, только горькие слезы беззвучно текли из глаз, выдавая мой панический страх перед этим огромным телом.

Монстр застыл тоже, дыша так, словно пытался проглотить рычание и справиться собой, наконец отшатнувшись и буквально спотыкаясь о большущий ушат, от которого шел пар, словно теперь этот неказистый домик превратился в баню.

Я быстро заморгала, не понимая, откуда здесь появилась эта утварь и даже не представляя сколько времени потребовалось ему, чтобы наполнить его водой и даже как-то согреть ее, теперь ощущая еще и приятный травяной аромат, который витал в нагретом и распаренном воздухе, оседая на кожу и одежу влагой.

Он не пытался больше заговорить, занятый делом и даже в полусогнутом состоянии двигаясь в этом маленьком пространстве порывисто, быстро, не привыкший скрывать ни своей нечеловеческой силы, ни своей устрашающей резкости, иногда движения его рук невозможно было даже увидеть. Лишь иногда бросал на меня сосредоточенные взгляды, глядя быстро и цепко, словно пытался понять издалека степень моего состояния, но ничего не пытался спросить.

Кажется, занятый какими то делами, он все таки успокоился, а вслед за ним притихла и я, наблюдая украдкой, но снова напрягаясь, когда он взял в ладони небольшой пучок травы, слегка распаренный на пару, отчего снова домик наполнился пряным ароматом, и направился ко мне, оказавшись рядом в два шага, но глядя далеко не в мое лицо. А на бедра.

Туда, где боль не утихала, но кажется хотя бы прекратилось кровотечение.

— Не дергайся, — проговорил он хрипло и сипло, потянувшись ко мне и касаясь большой рукой бедра, чтобы приподнять длинный подол платья. — Просто молчи…

Какое там дергаться! Меня буквально оглушило волной паники, что придавила каменной плитой, я не могла даже дышать, не то, чтобы отчаянно сопротивляться!

Он возбуждался от любого движения, любого звука, исходившего от меня!

И мне достаточно было одного раза, чтобы понять, что если я хочу выжить, то нужно научиться быть практически невидимой.

— …я не причиню тебе боли. Только лежи и не сопротивляйся… — судя по его голосу, в котором слышалась дрожь, едва ли он сам был уверен в том, что говорил, когда его пальцы дрожали, задирая край тяжелого верхнего платья, а затем и нижнего, обнажая мои ноги все выше и выше.

Его не пугало то, что он сделал со мной.

Напротив, вид крови и пульсирующей плоти возбуждал его снова, когда я знала наверняка, что он бы ни за что не остановился от второго раза.

Он хотел этого.

Сильно, неистово, глядя словно зачарованный, и не сразу решившись прикоснуться к моей коже, когда я судорожно сжалась в ожидании новой боли, но ощущая лишь мягкое прикосновение влажной теплой материи, которой монстр стирал кровь, чтобы затем приложить к низу живота этот самый пучок травы.

— Что ты де…

— Шшшш…

Он выдохнул тяжело и рвано, в его груди снова зарождался рокот силы и желания, с которыми так тяжело было бороться, и я проглотила все слова и мысли, стараясь лишь дышать и не двигаться, как бы его пальцы не касались меня, хоть и не стремясь причинить боли, но все равно горячо и жадно, словно он впервые познал то, что заворожило его и свело с уманастолько, что он не ожидал ничего подобного сам.

Время тянулось бесконечно, пока монстр обтирал меня сначала водой, а затем этой травой, от которой, надо признаться, мне скоро стало на самом деле гораздо лучше, и пусть кожа онемела, но я почти перестала чувствовать боль, которая свернулась где-то очень глубоко внутри, и уже не была настолько обжигающей.

Монстр молчал, не отводя от меня глаз, и моя кровь была на кончиках его пальцев, которыми он потянулся вперед, касаясь мелких пуговиц платья на груди в явном желании снять с меня все эти вещи, отчего холод снова пронесся по коже колючими разрядами, и я дрогнула, просипев:

— Не надо…

Он зарычал хрипло и приглушенно, но от этого не менее пугающе, рывком разрывая прочную тяжелую ткань и обнажая грудь, которая теперь была целомудренно спрятана лишь за тонкой белой сорочкой, что не могла скрывать очертания сосков и то, как они тут же напряженно застыли острыми бусинками.

Монстр не моргал.

Он смотрел так, словно пожирал меня глазами, не сразу решившись прикоснуться и делая это слишком медленно для него, учитывая, как он двигался до этого.

Завороженно, едва дыша, он спустил с моих плеч тонкую ткань сорочки, оставляя теперь обнаженной почти до самого живота, я отчетливо видела, как он задержал дыхание, рассматривая мою кожу и тело, почти не прикрытое одеждой, словно видел женщину впервые. И был поражен даже своей жестокой варварской натурой.

Цепляясь израненными пальцами за края грубой лежанки, я старалась не шевелиться и даже не дышать, боясь сломать его хрупкую выдержку, которая походила на тонкий лед ранним осенним утром на лужах, лишь наблюдала, как он потянулся вперед снова, оставляя и пучок и розовую от крови матерю, чтобы коснуться пальцами соска, который тут же предательски откликнулся на это прикосновение, сжавшись еще сильнее, и вызывая у монстра ошеломленную улыбку.

Сейчас он походил скорее на огромного ребенка, получившего новую игрушку, которая завораживала его тем, что была еще непонятна и не освоена.

Он касался меня сначала только концами пальцев, очерчивая грудь и ребра, и опускаясь ладонью на подрагивающий напряженный живот, поглаживая холодную влажную от страха кожу, водя кругами вокруг пупка, вдруг прошептав сипло:

— …хочу, чтобы ты полюбила меня.

— Этого не будет никогда! — даже если я ответила шепотом, держась в одном положении, и на коже проступили мурашки от его прикосновений, но в голосе невозможно было скрыть всей моей неприязни и ненависти к нему.

Плен очарования тут же прошел, когда монстр нахмурился, оскалившись и показывая свои крепкие белые зубы с парой выпирающих клыков сверху и снизу, и его огненные глаза полыхнули яростью, вбирая в себя весь гудящий огонь в печи.

— Ты совсем не знаешь меня! — зарычал он, придавливая меня к лежанке своей огромной ладонью, от которой тут же пошел опасный жар, грозящий ожогом.

— И не хочу знать! Ты — монстр и этого достаточно!!!

— ТЫ — МОЯ! Прими это и смирись!

Рычание усилилось и отдалось рокотом в его мощной груди, когда он подался порывисто вперед, хватая меня за скулы, и рывком посадив, чтобы, не давая опомниться, впиться в губы каким-то совершенно страшным, невообразимым поцелуем.

Я успела только всхлипнуть, дернувшись всем телом и цепляясь ногтями в его ручищу, но меня уже ничего не могло спасти от этой черной обжигающе-яростной страсти зверя, что походила на лесной пожар, который убьет все живое на своем пути.

Бороться с ним просто не было смысла.

Заранее было ясно, что у меня не было шансов, а любые мои попытки спасти себя приравнивались скорее к забавной игре, которая распаляла этот огонь только еще сильнее. Поэтому я замерла, вот только сжимала губы, не позволяя его чертову горячему языку пробраться в меня, ибо на сегодня было достаточно проникновений и клеймения с его стороны!

Только монстр не собирался с этим мириться, опуская ладонь ниже и касаясь уже низа живота, стремясь снова попасть туда, где рана была свежей и щемящей, отчего я ахнула, открывая губы сама. Этой лазейки ему было достаточно, чтобы овладеть моим ртом так глубоко, как он только хотел, глухо заурчав от собственного удовольствия, когда его язык прорвался между моих губ, заставляя познать его вкус и аромат.

Я пыталась выпихнуть его язык из себя собственным языком, не сразу понимая, что от их трения и скольжения друг от друга, получается кружащий голову чувственный танец, от которого монстр застонал, опрокидывая меня назад и придавливая сверху своим жутким огромным телом, жар которого стал просто невыносимым.

Своим неумением и попытками спастись, я делала только хуже, судорожно замирая и вытягиваясь под ним, чтобы напомнить скорее о бревне, чем о податливом женском теле, которое он рассматривал так жадно и восторженно.

Я больше не пыталась сдержать его или оттолкнуть, просто превратилась в едва дышащую статую в ожидании того момента, когда он придет в себя и сможет остановиться.

Господи, только бы он остановился!

Потому что шансов спастись и выжить после второго раза за один день у меня просто не было!..

Нет, он не успокаивался.

Его огонь и жажда тела становились с каждой секундой только сильнее и жарче, когда он сжимал меня в своих ручищах до боли и хруста, упиваясь собственной страстью, словно дорогим вином, что кружила голову после десятилетий, наполненных всего лишь водой.

В какой-то момент страх стал просто невыносимым!

Я больше не могла сдерживаться, сжавшись в комок и задрожав так сильно, что новая алая кровь вытекла из бедер, впитываясь в тонкую сорочку, от аромата которой тело монстра надо мной задрожало и покрылось капельками пота, что я ощутила собственной кожей.

Он оторвался от меня с силой.

Словно чья-то невидимая рука тянула его за волосы на затылке, заставляя оставить меня в покое. Хотя бы сейчас. Пока рана была живой и пульсирующей.

Словно в пьяном угаре он отшатнулся, тяжело опираясь руками о край ушата и закрывая плотно глаза, пока его тело содрогалось и дрожало.

Я видела, что он боролся с собой. Своим звериным желанием плоти и крови. Желанием страсти и смерти, что шли рука об руку, ведомые полным солнечным затмением в его глазах.

— Это для тебя. Я вернусь на рассвете.

Я не могла поверить в то, что он смог уйти.

Оставил меня полуобнаженную, мокрую от холодного пота в клубах пара.

Но даже когда хлипкая дверь со шлепком закрылась, я не могла себе позволить пошевелиться или начать дышать полной грудью. Мне все еще казалось, что он ворвется в своей жажде и ярости, чтобы забрать мою жизнь своим несдержанным мощным телом, которое всегда было возбуждено и готово.

Не знаю, сколько я еще лежала, прислушиваясь к звукам спящего в ночи леса, пытаясь услышать грохот и его крик, пока не позволила себе повернуться осторожно на бок, а затем попытаться встать, что получилось не сразу.

В ушате все еще дымилась теплая вода, и плавали веточки той же травы, которая стала моим спасением от боли.

Я не представляла сколько у меня есть времени до рассвета, неловко спуская с плеч разорванное платье и с трудом забираясь в блаженную воду, чтобы смыть остатки крови.

Вода была непозволительным блаженством. Маленьким раем в этом огненном аду, где мне предстояло жить до тех пор, пока я не сбегу и не отомщу ему за всё.

Лишь только эта мысль грела мою раздавленную грузом потерь душу.

Только она давала силы, которых, казалось бы, уже не было.

С глухим стоном я вылезла мокрая, но не сломленная окончательно, чтобы снова надеть на израненное тело грязную кровавую одежду, возвращаясь на лежанку, когда заметила на полу одеяло из лоскутов разной ткани, небольшую, явно знавшую виды шкуру и даже подушку, в первую секунду даже смутившись.

А еще на печи красовались теперь две деревянные тарелки, один стакан, одна ложка и нож.

Совсем небольшой. Он поместился у меня на ладони вместе с зашарканной рукояткой, когда я взяла его в руки, тяжело сглотнув оттого, какая шальная и безумная мысль промелькнула в моей голове и для каких целей я спрятала его в складках платья, боясь, что монстр может появиться в любую секунду.

Неужели это все принес он?..

Я не притронулась ни к чему даже пальцем, кроме подушки, прошипев себе под нос:

— Интересно, скольких людей ты убил, чтобы раздобыть все это?

Гордая, хоть и раздавленная я легла на пустые грубые доски, скручивая мокрые волосы, с которых капала вода, прижимая подушку и нож, который спрятала под ней, демонстративно отворачиваясь спиной к двери, и точно зная, что скоро он вернется.