8 Глава

Но как же сложно это было сделать!

Я не понимала, как можно расслабиться! Не понимала, как можно перестать ожидать боли, но еще сильнее пугало — это чувство внутри, от которого я никак не могла избавиться, отчего сердце колотилось затравленно и испуганно.

Это чувство порабощало меня!

Оно кружило мне голову чувственной удушливой дымкой, в которой я теряла саму себя!

— Я не хочу! — всхлипнула я, испугавшись, словно малолетняя дурочка того, чего не знала раньше, видя, как глаза Зверя полыхнули жаром, и черный зрачок на миг ахнул, расползаясь опасным озером, которое способно затмить собой солнечную радужку глаза, выпуская наружу истинного зверя.

— Хочешь, — промурчал Зверь, опускаясь губами еще ниже и оставляя мою грудь влажной от его ненасытных губ, а соски призывно торчащими, словно они хотели еще и еще. Чтобы он играл языком с ними, обводил по кругу, чуть прикусывал, оставляя в теле дрожь и капельки пота, от которых я едва могла дышать.

Тело предавало меня!

Оно отзывалось на его ласку и прикосновения, которые теперь были нежнее шелка, но все такими же обжигающими.

— Это называется желание, — лицо Зверя оказалось прямо над моим, когда он позволил себе лечь на меня сверху, отчего я по инерции уперлась ладонями в его полыхающую твердую грудь, ощущая, как под упругой обижающей кожей колотится его загадочное сердце.

И как же странно и волнительно было слышать от него это, учитывая, что многие мои эмоции были для него в новинку и приходилось самой копаться в душе, чтобы сказать ему, что это за чувство.

Я ощущала его возбуждение, когда его ладонь скользнула по моим коленям, раздвигая их и давая понять, что мы только в самом начале пути, а Зверь твердо решил следовать своему плану!

Да, он приручал меня.

К своим рукам, к своему телу, к тому, как мог касаться меня, не оглядываясь на приличия и нравственность, которые были чужды ему.

И сейчас, когда он коснулся моих губ своими, я снова задохнулась, распахнув глаза и не понимая, что со мной происходит, ведь все это было раньше. Но не так! Совсем не так!

Его губы не принуждали меня, не пытались поработить, показать, что он сильнее и его желание важнее моих эмоций.

Теперь они касались меня, завораживая тем, какими могли быть мягкими и чувственными. И, сама не понимая, что творю, я тянулась навстречу им, приоткрывая свои губы и неловко открывая себя, чтобы познать его аромат и вкус на собственном языке.

Он был пряным, бархатным, чувственным.

Я уже не сопротивлялась, робко впуская в себя его язык, чтобы прикоснуться своим, сначала осторожно, словно пробуя новые неведомые ощущения, от которых голова начинала кружиться.

Это было приятно! Очень!

В том, как сплетались наши языки было что-то запретное, но такое необходимое, что казалось, если он остановится сейчас, то я просто разрыдаюсь.

Я училась двигаться правильно, улавливая его темп и такт, не замечая за собой, как сама наклоняю голову, чтобы впустить его в себя еще больше, еще сильнее. Пока не начала задыхаться, ощущая, как капельки пота собрались на влажных висках и слыша его тихий низкий стон.

Зверь выдохнул первым, отстраняясь ровно настолько, чтобы я смогла сделать один судорожный вдох, наполняя легкие воздухом, в котором сплелись ароматы наших обнаженных тел.

Я смотрела в его глаза и видела в них непередаваемый восторг!

Кажется, до этого момента он и сам не верил в то, что у нас получится целоваться в унисон, полностью погружаясь в эти волшебные эмоции, которых хотелось еще и еще.

Зверь промурчал что-то ободряющее, явно похвалив, но не собираясь останавливаться и увлекая меня в этот водоворот из новых неизведанных эмоций все глубже и глубже, пока его губы скользнули по моей шее, снова опускаясь к груди, а затем лаская живот — неторопливо, основательно, заставляя мышцы подрагивать от желания…я хотела еще.

Даже если не совсем понимала, чего именно хочу. Эти прикосновения сводили с ума!

Но когда я сквозь собственный затуманенный новыми ощущениями мозг поняла, куда именно направляются жадные до касаний губы Зверя, то отчаянно вцепилась пальцами в его влажные волосы, забившись под ним.

— Не надо! Пожалуйста!

Нет, к подобному я была еще не готова!

Слишком чувственно, слишком откровенно!

Мне было достаточно того, что мое тело ощутило сегодня, чтобы потеряться в собственных мыслях!

И Зверь, как всегда, почувствовал все, что было у меня внутри, шумно выдыхая от явного разочарования, но все-таки послушно потянувшись вверх, чтобы склониться надо мной, глядя в глаза своим жарким огненным взглядом, где сейчас было так много эмоций, что мне казалось, что я просто плыву в океане света и тепла, завороженная и окруженная им со всех сторон.

Но и это был не конец моего обучения, Зверь чуть придавил собой, придвинувшись бедрами ближе и давая мне сполна почувствовать его жар и каменное возбуждение, которое продолжало пугать, напоминая о том, как может быть больно.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, потянувшись к моим губам и не позволяя сосредоточиться на том, что происходит внизу, когда его язык снова скользнул в меня, а пальцы принялись поглаживать живот, опускаясь туда, куда я не пустила его губы.

Сначала я вздрогнула и по инерции попыталась свести колени, что сделать было просто невозможно, учитывая, что Зверь лежал на мне, не позволяя пошевелиться и скользнув рукой вниз, напористо, но вместе с тем очень осторожно и трепетно.

Сложно было бояться и сопротивляться, когда он целовал так, что голова кружилась, а дыхания едва хватало, чтобы оставаться в сознании.

Теперь я понимала, что все может быть иначе. На самом деле.

Даже сейчас, когда его сильные длинные пальцы оказались во мне, поглаживая складочки и собирая влагу моего тела, которое отзывалось на каждое его прикосновение, расцветая, словно нежный бутон, который не спалил пожар и теперь коснулись лучи солнца.

Я не сразу поверила, в то, что застонала я!

Я черт побери!

Оттого, что его щемящая нежность с терпким вкусом желания и пряным ароматом едва сдерживаемой страсти пробуждала в моем теле то, о чем я даже не подозревала!

Его пальцы продолжали двигаться умело, напористо, но вместе с тем мягко, не стараясь причинить боли, а каждую секунду показывая, что я не знаю о том, что Зверь назвал желанием ровным счетом ничего.

А мне казалось, что каждая дрожащая клеточка моего влажного тела отдает всю себя, собираясь каплями нектара, которые скатывались в бедра, оставаясь влагой на его пальцах, отчего мне не хватало воздуха и сил противиться тому, что в буквальном смысле разрывало меня на мелкие кусочки, которые разлетались яркими осколками по радужной вселенной, в которую я окунулась так неожиданно и горячо.

Когда Зверь чуть подался вперед, я даже не сразу поняла, что он вошел в меня, делая это аккуратно и медленно, но заполняя собой, отчего стеночки тут же напряглись, обхватывая его эрекцию так плотно, что в какой то момент мне показалось, будто я чувствую, как пульсирует кровь в тугих набухших венах.

Он замер, выдыхая судорожно, сквозь зубы, лишь в этом поддавшись власти своего внутреннего хищника лишь в этом, а я даже не успела испугаться, шумно втягивая в себя воздух и глядя распахнутыми глазами в его огненные глаза.

Едва ли кто-то из нас мог говорить в эту секунду, когда Зверь подался вперед, создавая терние наших тел, мучительно медленно и осторожно, я видела, как тяжело дается ему этот тотальный контроль и восхищалась тем, как много он делал для меня, ломая себя день за днем.

— Закрой глаза, девочка. Почувствуй это…

Прохрипел Зверь, теперь подавшись назад, все так же медленно и осторожно, а я послушно прикрыла ресницы, прилежной ученицей, которой было уже не столько страшно, сколько интересно.

Он продолжал двигаться, и, слыша его тяжелое дыхание, я понимала, что начинаю дышать в такт с ним.

Я начинала чувствовать то, что он пытался показать мне.

То, как наши тела сливались в идеальном балансе, где не было боли и страха, а одни инстинкты, что были древнее самого мира и приносили только наслаждение.

Да, трение наших тел было не просто приятным. Оно порождало внутри что-то настолько глубинное, запретное и желанное, что, вкусив этот плод единожды, уже невозможно было остановиться!

Я стала двигаться в такт со Зверем, сама того не понимая.

Подставляла свои бедра навстречу ему, хватаясь руками за его огромные жаркие плечи и ощущая, как внутри меня растет гул, словно все тело сжималось в комочек, завибрировав внизу живота в одной напряженной точке, отчего пресс напрягся и затвердел, а мышцы стали сжиматься хаотично и быстро, словно меня пронзали мелкие молнии.

Это было неожиданно — немного больно, но так приятно, что тело выгнулось дугой, уходя разрядами вверх по позвоночнику, отчего сжались и подогнулись даже пальцы на ногах, а я испуганно ахнула, распахнув глаза и снова окунаясь в его восторженный пылающий взгляд и широкую довольную улыбку.

— Моя девочка!!!

От его мурчания я всхлипнула, быстро заморгав, и прижалась к груди Зверя, слыша, как отчаянно колотится его сердце под этой обжигающе горячей кожей.

— Все получилось!

Мышцы на животе продолжали сжиматься и тугой сладостный спазм сводил бедра изнутри, когда я тихо застонала, погружаясь в отголоски того взрыва, что случился так неожиданно и настолько ярко, что я по-прежнему не могла хотя бы размеренно дышать, не то, чтобы попытаться говорить.

Кажется, я была немного в шоке, притихнув и погружаясь в какую-то расслабленную негу, ощущая, как зверь обхватил меня одной рукой, прижимая к себе и задвигавшись быстрее и резче, чтобы скоро застонать и вдавить меня в лежанку в последнем самом сладком рывке.

Я собственными ладонями ощущала, какие тугие и упругие его выпирающие мышцы на спине, когда они стали перекатываться под кожей, но теперь я поняла, что это происходит оттого, что в Звере тоже взорвалась эта сумасшедшая радуга, чья безумная черная страсть забирала из тела всю силу, задевая каждый трепещущий нерв, чтобы подарить в конечном итоге невероятный полет в невесомости, где было так сладко.

Зверь завис надо мной на несколько секунд, заглядывая в глаза и выглядя сейчас настолько довольным и расслабленным, что я неловко улыбнулась, в ответ на его вопрошающий взгляд, не сразу понимая, что он спрашивал таким образом разрешения быть рядом, поворачивая меня на бок, чтобы растянуться за моей спиной, обнимая одной рукой и прижимая к горячей груди.

Все, что происходило с нами сегодня, было впервые, несмотря на то, как много времени мы успели провести рядом друг с другом.

И я все еще чувствовала себя неловко и смущенно, ощущая его за своей обнаженной и влажной от ласки спиной, когда Зверь осторожно обнял, положив свою горячую тяжелую руку.

Даже спиной я отчетливо ощущала, как стучит его сердце.

А еще мне казалось, что он улыбается. Широко, обаятельно. Как всегда, даже не пытаясь сдерживать ни своих эмоций, ни своих желаний, что сначала шокировало, а теперь завораживало меня.

Я рассматривала его руку перед собой, засомневавшись лишь на долю секунды, прежде чем осторожно коснулась ее кончиками пальцев, исследуя с робким любопытством его обжигающую кожу с темной порослью жестких волос, очерчивая тугие выпирающие под кожей вены и небольшие шрамы, тихо хихикнув на странный звук за спиной:

— Ты мурчишь?

Звук был просто умопомрачительный!

Низкий, обволакивающий своим тембром, и вибрирующий, словно позади меня лежала огромная кошка только гораздо более басистый, чем у представителя кошачьих.

Зверь был расслаблен и искренне счастлив.

Теперь он не сдерживал себя в попытках не испугать меня своим поведением или скоростью, а просто лежал, блаженно растянувшись во весь свой громадный рост и обнимая меня, с тем огромным чувством, которое смущало меня, но…заставляло ощущать странное тепло в груди.

Пока люди стремились к власти, мечтали о богатствах, убивали друг друга для того, чтобы что-то доказать и стать могущественнее, все, что было нужно для счастья этого создания — чтобы его касались.

Это было немыслимо. Но это было прекрасно.

— Маленькие медведи всегда мурчат, чтобы показать своей матери, что они сыты, довольны. И что очень любят ее, — проговорил Зверь приглушенно своим необычным хриплым голосом, пробуждая в моем тебе бурю мурашек этими словами. Словами, так похожими на признание, что я покраснела, но широко улыбнулась, пытаясь сгладить собственное смущение и то, как вдруг заколотилось мое сердце:

— Кажется, ты уже не похож на медвежонка.

Зверь рассмеялся низко, приглушенно, и отчего-то волнительно для меня.

— Не думаю, что кто-то решится погладить взрослого медведя, чтобы услышать подобное.

Я улыбнулась сильнее, теперь не боясь трогать его, и с трепетом думая о том, что я стала первой, кто прикоснулся к нему, познав ласку зверя сквозь боль, недоверие и ненависть.

— Ты действительно никогда не жил среди людей?..

— Никогда.

— И тебе не хотелось этого? Ведь на людей ты похож больше, чем на медведей, — тихо прошептала я, до сих пор не уверенная в том, могу ли спрашивать о подобном, чтобы не разбередить рану и не сделать хуже, слыша за спиной тяжелый вздох, но спокойный голос Зверя:

— Похож лишь внешне. Внутри я не человек. После смерти отца, пока был еще маленьким, я не понимал, куда мне идти. Было страшно остаться одному. Он не позволял мне уходить к кромке леса. Туда, где была деревня. Прятал от глаз людей, но не мог объяснить почему делает это. Тогда люди казались мне…симпатичными.

Замерев под его рукой и положив обе ладони на его горячую кожу, я слушала почти не дыша, видя перед собой странного кроху с желтыми глазами и жемчужными крошечными клыками, который прятался голенький и грязный в тени кустарников, выглядывая из зарослей и наблюдая за тем, как живут люди, не подозревая о нем. О его боли. О его одиночестве и страхе.

— Детей отпускали играть у кромки леса. Они играли, смеялись, что-то кричали друг другу. А я смотрел на них из своего укрытия и был счастлив. Не посмел выйти сразу, пока прислушивался к звуку речи, изучал то, как они двигаются. Но спустя несколько дней все-таки вышел.

Сердце пропустило один тревожный удар.

Страшно было даже подумать, что могло стать с тем, кто тогда был еще крохой и не мог защитить себя, как сейчас, ввергая в ужас.

Зверь ощутил мой озноб, прижав к себе ближе, словно пытался защитить даже от собственной памяти, чуть пожав плечами:

— Не произошло ничего страшного. Они не боялись меня, только не понимали откуда я взялся. На следующий день принесли какую-то одежду и нарядили меня. Было неудобно и мне не нравилось, но я видел, что они не ходят голыми и следовал их примеру. Как только их звали домой, я раздевался, а потом снова одевался, чтобы была возможность поиграть с ними… Мы бегали, догоняли друг друга. Мне не нужно было понимать речь, я понимал их эмоции и жесты. Но дети рассказали о своем странном друге родителям.

Я снова замерла, слыша, что однако его сердце стучит ровно и спокойно, а дыхание остается размеренным и глубоким, пока я не могла дышать, боясь услышать ужасы, но понимая и то, что жизнь Зверя сложно назвать благополучной и уже совершенно невозможно назвать легкой.

— Они обидели тебя?..

Зверь покачал головой, криво усмехнувшись:

— Не смогли бы поймать. Когда несколько взрослых пришли в лес, они не верили своим чадам, что у них появился лесной друг.

— Но ты вышел к ним? — ахнула я.

— Вышел. Потому что не чувствовал опасности. По крайней мере, сначала.

Зверь просто пожал плечами, словно давая понять, что на этом этап с играми явно был закончен. И он снова остался в полном одиночестве в лесу.

— Ты убежал от них?

— Да. Когда люди поняли, что я отличаюсь от них глазами и клыками, то в деревне началась паника. Они рыскали с факелами даже ночью. Ставили ловушки, бегали с вилами. А я просто ушел вглубь леса, оставив подаренную одежду на камне. Вот и все.

Зверь говорил об этом спокойно, но сложно было представить, что испытывал покинутый всеми испуганный ребенок, который остался в этом жестоком и сумасшедшем мире совсем один. Погруженная в эти эмоции, я едва сдерживала слезы, с одной стороны, боясь услышать продолжение, но и не в силах остановиться, чтобы не дослушать до конца, когда прошептала:

— А потом?..

— Спустя какое-то время люди забыли про меня. Вероятней всего думали, что я погиб в лесу. А я понял, что несмотря на то, что похож на них, я им чужой. И решил пойти к медведям, кем был мой отец.

Я чуть улыбнулась:

— И там нашел свою семью?

— Нет. Первый медведь, которого я встретил на своем пути, кинулся на меня раньше, чем я успел подойти и попытался убить меня.

Я замерла в ужасе, а Зверь медленно повел плечами, добавив:

— Он располосовал мне спину и вырвал клок кожи. Убил бы, если бы я не забрался под камни, куда медведь не мог протиснуться.

Это было настолько страшно, что я изо всех сил пыталась отогнать от себя видения, которые кружились в голове, теперь понимая, откуда у Зверя появился этот чудовищный шрам на спине, который зарос неровными кусками.

— Для медведей я такой же враг, как и для людей.

Я даже не могла представить себе какого это — прожить всю жизнь в таком одиночестве! Быть отверженным у всех, лишь по факту своего рождения, не причинив никому вреда.

Да, потом, когда он вырос и стал сильным, можно было не бояться ничего и никого.

Но пока он был ребенком и не обладал ни этой мощью, ни этой скоростью — как он выжил?..

— Если хочешь, спроси меня о своем отце. О том, что привело нас к этому, — отозвался вдруг Зверь, говоря осторожно и вкрадчиво, явно боясь задеть те струны моей души, которые были разорваны и уже никогда не смогут зарасти.

Эта рана не заживала.

Она тихо тлела внутри меня, вырываясь болью и слезами каждую ночь, когда я видела во сне отца.

Просыпаясь в поту и слезах, я долго не могла успокоиться, зная, что Зверь тоже не спит за стенами домика, прислушиваясь ко мне и молча терзаясь вместе со мной.

Иногда я точно ощущала его прямо за дверью. Видела метущуюся тень его огромного тела, но за проведенные ночи он ни разу не позволил себе войти, боясь потревожить мою память и сделать своим появлением лишь еще больнее.

Многое изменилось, между нами. Моя прошлая жизнь была сожжена и уничтожена.

Не изменилось только то, что именно Зверь убил моего отца…

И каждый раз, когда я думала об этом, мне становилось тошно, и в груди вспыхивала рана, кровоточа и отбирая остатки воздуха.

Я еще была не готова услышать это, даже если теперь знала наверняка, что сказанные когда-то Зверем слова были чистой правдой, он не убивал ради выгоды, забавы или от скуки. Каждый кто умирал от его руки заслужил смерть…

…но невозможно было думать об этом, вспоминая папу…

Зверь как всегда молча кивнул, научившись принимать не только меня саму, но каждую эмоцию, которую он остро чувствовал, даже если иногда не знал, что именно это такое.

Какое-то время мы молчали, слушая дыхание друг друга и не торопясь заговорить.

— И у тебя нет имени? — тихо произнесла я снова, не замечая, как глажу его кожу пальцами, водя небольшими кругами, отчего на ней выступали мурашки, а урчание снова стало громче и жарче.

— Нет. Отец был медведем и не мог говорить, чтобы дать его мне.

— Кто же тебя стал называть Зверем?

— Люди. Но если ты хочешь, то можешь дать мне такое имя, которое понравится тебе.

Он уткнулся в мой затылок, блаженно выдохнув и, кажется, засыпая, а мое сердце трепетно билось от его слов и того, как мы лежали теперь. Вместе. Обнаженные. Не прикрытые даже легким покрывалом.

Рядом с ним холод не ощущался, и теперь было необычно и тепло на душе, оттого что напряжение улетучилось, оставляя только трепет в груди.

Зверь на самом деле уснул, дыша глубоко и ровно, но не отпуская меня от себя даже во сне, а вместе с ним уснула и я.

Когда я проснулась, солнце уже высоко светило в небе, по всей видимости был полдень, а Зверь уже хозяйничал в домике, убирая из печи истлевшие ветки, чтобы положить новые и развести огонь, отчего дом тут же наполнился сказочным ароматом смолы и особенным теплом, которое всегда так дорого, долгими зимними вечерами.

— Выспалась? — улыбнулся он мне, широко и невероятно обаятельно, так, что я не смогла сдержать улыбки в ответ, вдруг подумав о том, что на самом деле Зверь был настоящим красавцем! Пусть слишком необычным, чтобы люди могли увидеть это за собственным страхом, но все-таки красавцем!

— Хочешь рыбы?

Я кивнула, видя, как он буквально засиял от восторга и радости, заставляя меня в очередной раз внутренне удивиться и даже умилиться его реакции на простое общение, которое было для него чем-то совершенно волшебным и восхитительным.

— В озере ее полно. Скоро вернусь!

Я уже не вздрагивала и не пугалась того, насколько резко и молниеносно он поднялся, застыв на секунду у печи в полусогнутом состоянии, но вместо того, что выйти на улицу, сделал поспешный шаг ко мне, целуя в губы осторожно и как-то собранно, словно хотел понять, как я отреагирую на это его прикосновение сейчас, и всеми силами прислушивался ко мне.

А я поцеловала его в ответ, кожей ощущая его невообразимую радость, что делала Зверя похожим на ребенка. Чистого, светлого, в чем-то по-прежнему наивного, который радуется всей душой даже легкому поцелую в ответ, отчего его глаза становятся похожими на бескрайнюю гладь океана, залитого солнечным светом, когда волны кажутся золотыми и излучают тепло.

— Ты пробовал когда-нибудь жареную рыбу? Или, приготовленную на огне?

Зверь покачал головой, улыбаясь в предвкушении чего-то нового и еще неизведанного, а я думала о том, что, как он открывал мне свой мир, так и я хотела показать ему, что в мире людей есть что-то хорошее и приятное, что, возможно, сможет ему понравиться, хотя бы немного.

На самом деле за эту неделю, пока наши раны постепенно залечивались с помощью его необыкновенной крови и некоторых трав, которые Зверь приносил из леса, запаривая в кипяченой воде, я готовила — варила каши, делала куличи и лепешки, томила мясо. Собирала на маленький низкий столик, за которым приходилось сидеть на полу, чтобы он был впору, и обязательно ставила тарелку для Зверя.

Первое время он отказывался.

Говорил, что не голоден.

И я понимала, что, привыкший к совершенно другой жизни, ему было проще перекусить в лесу, поймав того, кто станет его ужином или обедом, а потому не могла корить его за отказ.

Но в один из дней, на предложение попробовать сладкую кашу с медом и засушенными яркими ягодами, которые Зверь принес вместе с некоторыми специями, мукой и солью, он неожиданно согласился, присев на пол рядом, скованный и напряженный.

Все это ему было чуждо и ново. Тарелки, ложки.

Он смотрел на них так, словно ждал, что утварь начнет двигаться, уползать или верещать, если только он коснется их.

Зверь явно чувствовал себя неловко, но как же трогало за сердце то, что ради меня он решился даже на это, когда проговорил приглушенно:

— Я не умею пользоваться всем этим. Тебе придется показать мне…

И я показывала, с улыбкой и трепетом в душе наблюдая, как он искренне пытается делать все, как нужно, даже если сначала у него ничего не получалось, и обе ложки были сломаны.

Тогда я поняла, что поступаю эгоистично, пытаясь заставить его делать то, что привыкли делать люди, когда он вовсе не был человеком. Что я снова ломаю его представление и мирный уклад жизни, который до меня тек совсем по-иному.

Поэтому отказалась от ложек и старалась готовить еду так, чтобы ее можно было есть руками.

Не все Зверю нравилось. Например, мясо он ел только сырым, но из тарелки, куда я резала его небольшими кусочками, не содрогаясь от его предпочтений и постепенно привыкая к новому укладу жизни. А вот каши и лепешки пришлись ему по вкусу, как и пирожки.

— Скоро приду.

Зверь поцеловал меня еще раз, явно не горя желанием покидать стены домика, что я отчетливо видела в его солнечных глазах, как и то, что он снова возбуждается, в этот раз не одевая на себя брюк из кожи.

А вот я поспешила одеться, как только он ушел, не поборов свое смущение настолько, чтобы ходить перед ним обнаженной, зная заранее, что много времени Зверю не потребуется, чтобы раздобыть рыбы. Он и с охоты всегда возвращался быстро и приносил уже разделанное мясо, словно понимал, что я не смогу вынести вида растерзанного животного в доме.

Его забота была настоящей. Теплой. Искренней.

Без громких слов, без обещаний звезд с неба, без глупых подарков, он делал каждый день моей никчемной жизни легким и уютным, ни в чем не упрекая и словно находя особое очарование и радость в том, что теперь заботился обо мне.

Вот и сейчас рыба была уже почищена и выпотрошена, когда Зверь вошел в дом, аккуратно положив на столик с десяток рыбин разной величины от небольшой, размером с мою ладонь, до огромных, которые едва помещались на столе.

— Эта самая вкусная, — Зверь протянул мне как раз одну из больших, быстрым взглядом окидывая меня и то, что я уже успела одеться.

— Отлично! Тогда с нее и начнем!

Зверь редко оставался в доме. По крайней мере, до сегодняшнего дня, когда мы впервые уснули в одной постели.

И думая об этом сейчас, я снова начинала краснеть, чувствуя его взгляд на себе — горячий, исследующий, манящий, — хотя я не делала ничего особенно, а просто резала рыбу на куски, чтобы затем нанизать их на несколько прутьев и подвесить над огнем.

Я до сих пор не могла до конца понять, как это происходит?

Как он может чувствовать мои эмоции, зачастую даже раньше того, как я сама понимала, что именно терзает меня изнутри.

Как не могла понять, как при своей силе, мощи и этом огромном мускулистом теле, Зверь мог передвигаться настолько быстро, грациозно и совершенно бесшумно, и в этот раз не сразу понимая, что он оказался рядом, опаляя жаром кожи и ароматом своего тела.

— Хочу тебя, слышишь? — прошептал он, склоняясь так, что уткнулся лицом в мой затылок, вдыхая запах волос, и касаясь горячим возбужденным телом обнаженной спины. — Постоянно хочу тебя…

И я бы не сказала, что это было откровением для меня.

Ведь Зверь никогда не скрывал своих эмоций, даже если никогда не говорил о них вслух, особенно так трепетно и чувственно, как сейчас, я судорожно выдохнула, растерянно глядя перед собой и ощущая предательскую дрожь на коже, которой он касался.

— Смотрю на тебя и ничего не могу с собой поделать. Ты словно заколдовала…

Одним движением ладоней Зверь избавился от платья, которое упало с плеч на пол.

Он коснулся губами затылка, опершись руками по обе стороны от меня, и отрезая все пути к бегству, в этот раз не торопясь схватить и утащить на лежанку, словно познал особое удовольствие в испытании своей выдержки, которая всегда держалась на тонкой волосинке.

Его губы опускались ниже, когда он повернул голову, вынужденный склониться еще и целуя мочку уха, собирая своими жаркими жадными губами дрожь моего тела.

Прошелся языком по метке на моей шее.

Опустился на плечо, низко заурчав и делая шаг вперед, чтобы я ощутила, настолько он возбужден и какой горячий.

Впервые после сегодняшнего утра его движения не были резкими и грубыми.

Он не торопился взять свое, погрузиться отчаянно и страстно, а словно растягивал собственное удовольствие и муку, касаясь губами так, будто хотел познать каждую клеточку моего тела.

И это было так необычно и…волнительно.

Впервые в бешеном стуке моего сердца был не только страх перед его огромным телом и тем, что он может сделать, но и что-то еще — хрупкое, совсем прозрачное и невесомое, что смущало меня и заставляло метаться внутри от желания сбежать от него, потому что таких чувств я не ждала.

Он целовал мою шею, не держа волосы в кулаке, а аккуратно убрав их через плечо, не пытался укусить, но не оставлял ни одного сантиметра дрожащего тела без своей ласки и внимания, а я кусала губы, впервые не представляя, что делать и как быть в этой ситуации, вздрагивая, когда он вдруг встал за мной на колени, продолжая путь горячими непривычно нежными губами по позвоночнику и с глухим хриплым стоном касаясь обжигающими ладонями моих ягодиц.

Ему нравилось мое тело.

Он никогда не скрывал этого.

Любил касаться меня, даже если я пыталась сопротивляться и упиралась, что его не останавливало.

Он мог целовать, кусать, слизывать капельки пота, урча от желания и удовольствия, тереться лицом или скользить кончиком носа, собирая аромат, как сейчас, со стоном томным и мучительным, когда его губы коснулись низа спины и большие ладони переместились на бедра, не позволяя мне пошевелиться или попытаться сбежать от него.

И теперь я не знала, хочу ли сбежать от него, или собственных эмоций, которые отбирали дыхание от каждого прикосновения его губ.

Когда Зверь развернул меня к себе, я понимала, что сопротивляться просто нет смысла.

Не потому что он сильнее и сделает, что хочет….а потому что я не хотела бежать от него, окунаясь с головой в новый обжигающий виток собственных эмоций и беспредельной чувственности собственного тела, которое оживало и начинало по настоящему жить, расцветая под напором его ласк.

Я пыталась сдержать стон, когда его губы опустились на низ живота, содрогаясь от первых отголосков той радужной молнии, что уже искрила в крови, собираясь капельками влаги в лоне, куда проник его горячий язык, все-таки добившись своего.

И от этого прикосновения — столь откровенного, бесстыдного, но такого сладостного — я тонула и задыхалась, вцепившись дрожащими пальцами в его волосы, и прогибаясь в спине, потому что не было сил сдержаться.

Я чувствовала его язык в себе. Горячий, бархатный, жадный, исследующий.

Как он то порхал, едва касаясь чувственной влажной плоти, заставляя меня дрожать и всхлипывать, то скользил, углубляясь и раздвигая розовые складочки, отчего меня пронзали первые молнии невыносимых чувств, которые взрывались внутри яркими тугими вспышками, кружащими голову.

Это было сродни полету в бездну!

И я падала, все ниже и ниже, ощущая только жар и сладостные спазмы собственного тела, уже не боясь этого полета, потому что знала, что он закончится взрывом во мне такой силы, когда будут уничтожены все стены и преграды между нами!

Я дрожала так, что едва могла стоять на ногах!

Я молила его остановиться, чтобы хотя бы вздохнуть!

Неумело тянула за пряди его пепельных волос, то ли отталкивая, то ли притягивая еще ближе, не замечая даже, как начинаю сама двигать бедрами, чтобы скорее достичь пика, понимая, что в этот раз меня шарахнет молнией так, что едва ли я смогу оправиться сразу.

Слышала его стоны и рычание, когда Зверь не отпускал меня, обхватывая за ягодицы и буквально насаживая на себя, пока я не вскрикнула, содрогаясь в конвульсиях и едва не завалившись на печку, если бы он не держал меня.

Я еще долго не могла прийти в себя, судорожно дыша, пока низ живота выкручивало спазмами такой силы, что перед глазами потемнело, а тело сотрясалось от крупной дрожи.

Зверь растянулся прямо на полу, положив меня на себя, все еще влажную и дрожащую, блаженно замурчав и обнимая своими ручищами так уютно и уже как-то по-хозяйски, что я сама не смогла сдержать улыбки, взвизгнув через пару минут:

— О Боги!

— Что такое?

Зверь напрягся буквально за долю секунды, тут же готовый укрыть меня собой, словно был уверен в том, что на нас обвалится крыша этого хлипкого домика, или полетят сотни стрел из окон.

— Рыба сгорела!!!

Он расхохотался, запрокидывая голову и уже не боясь испугать меня своими клыками, когда я рассмеялась вслед за ним, глядя на его лицо и искренне любуясь им.

— Будет столько рыбы, сколько ты захочешь, девочка! Каждый день! Утром, днем и вечером! Только скажи!

И я знала, что все будет так, как он сказал. Стоит мне только чего-то захотеть, Зверь сделает это с той радостью и восторгом, которые мне не доводилось видеть в людях, ведь зачастую забота о ком-то вызывала в их сердцах лишь досаду и раздражение.

Он отпустил меня от себя лишь для того, чтобы я убрала сгоревшие кусочки рыбы с огня, заменив их другими, но не позволил облачиться в одежду, когда я потянулась за сброшенным платьем, которое и сейчас продолжало лежать на полу.

— Я замерзну… — пробормотала я, и не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, что Зверь уже успел подняться на ноги и теперь стоял за моей спиной все такой же нетерпеливый до прикосновений, ласки и моего тела, прижимаясь ко мне и прошептав в макушку:

— Не успеешь.

— Мы ведь есть собирались, — я шлепнула его по руке, которая уже скользила по моему животу, слыша за собой приглушенный смех, переходящий в урчание:

— Да, я помню. Но пока рыба не готова…

— Нет уж! Иначе мы и эту спалим!

Он рассмеялся, снова заставляя меня улыбнуться и подумать о том, что за последние сутки он делал это так часто, как еще ни разу за те недели, что мы успели провести под крышей этого домика.

И это меня радовало, разливаясь в душе особенным теплом, определения которому я пока еще не могла дать, в который раз понимая, что никто в моей жизни еще никогда так не ухаживал за мной. Так не нуждался во мне.

— … у тебя никогда не было женщин до меня?..

Признаюсь, эти мысли мучили меня уже какое-то время, но я никак не решалась спросить.

С одной стороны, в нем было столько жажды и огня, столько страсти, что казалось, словно она копилась в Звере всю его странную и тяжелую жизнь, которую он провел под кронами леса, не жив никогда среди людей. И среди женщин.

Но, с другой стороны, понимала, что все его прикосновения и ласки не были случайными. В его руках и этом огромном жарком теле была та уверенность, которая едва ли появится сразу при первом же сексуальном контакте с женщиной.

Он знал, что нужно делать. Знал, как касаться, как убедить в том, что больно больше не будет, даже если понадобилось так много времени, чтобы я услышала его и поверила.

— Были, — выдох Зверя получился протяжный и даже тяжелый, словно на его душе был груз, от которого он не мог избавится, тихо добавляя и целуя меня в макушку. — Если бы не было их всех, то ты бы не выжила тогда, в лесу, в первый раз…

Это звучало просто жутко.

И в первую секунду я содрогнулась, ощущая лед в душе, но спотыкаясь об одну единственную фразу, которую проговорила, выгибая брови:

— Их всех?

Зверь кивнул в ответ, явно не собираясь вдаваться в подробности, а не могла успокоить себя, пока, не очень ясно понимая, почему меня так взволновали именно эти слова!

— То есть я правильно понимаю, что их было много?

Зверь снова кивнул в ответ, поворачивая меня к себе за плечи и заглядывая в глаза, словно прислушивался ко мне. Вернее, к моим эмоциям. Его ноздри снова затрепетали, как происходило всякий раз, когда его крайне интересовало то, что именно я чувствую.

А вот я старалась не думать об этом!

В груди вдруг стало тяжело и чертовски горячо, а в голове пронеслись мысли о том, что он прикасался к другим девушкам. Так же! Ласкал их! Доводил до крика! Заставлял содрогаться всем телом, теряя себя в этих ощущениях, ярче которых едва ли можно было что-либо придумать, черт побери!

— Что? — шикнула я, начиная замечать, как улыбка вдруг озарила лицо Зверя, становясь все шире и шире, не понимая радости в его глазах и этого лукавого блеска, от которого кусающие жаркие разряды расползались по телу.

Он сделал шаг ко мне, нависая и обхватывая горячими ладонями за лицо, восторженно выдыхая:

— Ты не хочешь делить меня ни с кем!

Я бы фыркнула! Сказала, что не в этом дело, но Зверь был чертовски прав!

Мысль о том, что и его касались другие женские руки доводила меня до состояния ярости!

— Хочешь, чтобы я был только твой!

— Жена я тебе или кто? — шикнула я, взвизгнув, когда он вдруг подхватил меня на руки, рассмеявшись так довольно, что кажется был готов снова замурлыкать, закружив меня, даже несмотря на то, что ему приходилось сгибаться, дабы не снести головой крышу.

— Я не знаю, что это за чувство, но оно мне нравится! В этом ты похожа на меня! Горишь внутри!

Я бы уперлась ладонями в его плечи, но поняла, что он прав во всем.

Да, я не хотела его делить! Хотела, чтобы он был только мой! Даже если в свете последних событий, в которых была виновата только я одна, это выглядело по меньше мере самонадеянно.

Но стоило Зверю поцеловать меня, как все мысли растворились, вслед за его терпким ласкающим языком, который так умело выводил меня на эмоции.

Мне казалось, что я готова делать это просто бесконечно, утопая в его аромате и жаре, но Зверь отстранился первым, прошептав с сожалением:

— Мне нужно будет уйти до рассвета…

Сердце дрогнуло, пропустив удар, когда я поняла, что останусь одна.

Как тогда.

— …я больше не покину стен этого дома.

— Я знаю. Волки присмотрят за тобой, — чуть улыбнулся Зверь в ответ.

— Волки?

— Да, твои новые друзья.

Было странное ощущение, волнительное, но теплое. Волки защищали меня в той деревне, они ждали нас у домика, и теперь я верила им и больше не боялась.

— Схожу на охоту, чтобы у тебя было в запасе мясо.

И в этом был весь Зверь с его заботой, от которой сердце дрожало.

— У нас полно рыбы.

— Вдруг ты захочешь сварить себе суп.

Я только улыбнулась в ответ, отпуская его на охоту, чтобы утром он ушел до следующего рассвета, оставляя меня в полном одиночестве. На попечении волков.

Зверь вернулся поздно ночью, с большими кусками уже разделанного мяса, которое отныне хранилось под слоем снега у порога, жадно целуя меня в губы и неожиданно вкладывая в мои ладони белый пушистый комочек, который дрожал.

— Заяц? — выдохнула я удивленно, но начиная улыбаться, когда небольшое белоснежное тельце зверька прильнуло к моим ладоням.

— Он попал в капкан. Поранил лапу. Я подумал, что ты захочешь оставить его себе. Только привяжи к лапе палку покрепче, чтобы кости срослись. Кровь моя, — кивнул Зверь на окровавленную лапку, уже изучив меня настолько, что отвечал еще до того, как я успела спросить его об этом.

Это было так мило! И теперь я не чувствовала себя одной, с радостью занявшись здоровьем своего нового друга, который не переставал дрожать до тех пор, пока Зверь не поцеловал меня рано утром, нехотя вставая с лежанки после бессонного остатка ночи, чтобы прошептать:

— Ничего не бойся, девочка. Я вернусь раньше, чем встанет солнце.

— Я буду ждать тебя здесь, — прошептала я в ответ, отчего-то не смея спросить его, куда он уходил, а главное для чего.

Без Зверя в доме было пусто и мрачно, несмотря на то, что огонь продолжал ровно гореть в печи, согревая и умиротворяя, и солнце светило ярко и бодро, а я решила заняться стряпней, чтобы этот день прошел как можно быстрее, только выглянула на улицу, увидев возле домика волков во главе с тем белоснежным, чья шкура просто сливалась с пушистым снегом.

— Доброе утро! — с улыбкой помахала я рукой стае, уже не сомневаясь в том, что они все понимают, и не чувствуя себя слегка сумасшедшей оттого, что на полном серьезе разговариваю со зверьми, вздрагивая всем телом и отшатываясь на пороге ближе к дверям, когда из тени деревьев выступила темная плечистая фигура, полыхнув в свете солнца знакомым синим взглядом, от которого по телу побежал колючий озноб.

— Здравствуй, Рада.

От звука этого голоса казалось, что температура опустилась на пару градусов ниже, и синеватый туман показался между деревьев.

— Не пригласишь в дом?

— Нет.

Мужчина усмехнулся в ответ, зашагав ко мне вальяжно, но слишком целеустремленно, когда я отшатнулась, а он спокойно вошел внутрь, пригнувшись, подобно Зверю, поскольку не помещался под крышей.