Глава 27

Плюс в том, что из-за тления по Джареду я на время забыла о том, что он убил свою собственную мать.

Я сложила крылья и заметила блеск ножа для вскрытия писем, который оборвал жизнь нефилима. Я с подозрением смотрела на него, будто он мог взлететь и заколоть меня.

Что побудило восьмилетнего ребенка убить свою мать? Я слышала, что нефилимы часто теряли связь с реальностью: боль из-за сожженных крыльев постепенно поглощала их разум. Неужели она настолько обезумела, что Джаред решил положить конец ее страданиям?

Глянцевое дерево скрипело под моими шагами. Я оторвала взгляд от ножа для писем и посмотрела на декоративную фиолетовую коробку, на которую опирались кожаные книги, а затем взглянула выше, на лепнину на бледном потолке. Я в последний раз осматривала «La Cour des Démons», ведь больше не могла вернуться. Не после всего, что сказал Джаред. И, конечно, не после унизительного проявления влечения в виде сияющей кожи.

Кроме того, я ничего не выиграю, если останусь.

Пол подо мной пошатнулся. Боже. Джаред назвал нас эгоистичными, и я только что доказала его правоту.

Но наш вид не был эгоистичным. Моя кровь закипела от негодования – он посеял семена сомнения в моем сознании, и они посмели пустить корни.

Наращивание крыльев шло на пользу не только нам, но и людям. Если мы не заработаем перья, то не сможем вознестись на Элизиум. Тогда все ангелы стали бы смертны и вымерли, как и человечество. Ведь некому было бы собирать добродетельные души и повторно помещать в утробы, чтобы уравновесить непрекращающийся приток порочных душ. Не говоря уже о том, что люди, которые потратили свою жизнь на улучшение мира, больше не будут вознаграждены, а те, кто портил его, не будут наказаны.

Без нас наступил бы апокалипсис, которого люди боялись тысячелетиями. Мир, который ангелы сейчас поддерживали в равновесии, опустел бы.

Так что нет, Джаред Адлер, мы не эгоисты. Мы необходимы.

Почему я не придумала этот ответ в его присутствии? Почему мой разум работает с задержкой?

Джаред Адлер, очевидно, не был знаком с нашей системой. Хотя откуда ему было знать? Он вырос не в гильдии. Возможно, его презрение к ангелам проистекало именно по этой причине. Возможно, поэтому он убил свою собственную мать. Потому что она лишила его возможности жить среди нас.

Когда моя теория сформировалась, я вышла на лестничную площадку и врезалась в чье-то мягкое тело.

– Мюриэль! – я ахнула, поддерживая ее рукой.

– Лей? Все в порядке? Я слышала, как хлопнули двери, – она потерла глаза, размазывая остатки туши.

– Все… – я собиралась сказать «хорошо», но это было бы ложью. Я вздохнула. – Мы с Джаредом поссорились, и он ушел.

Женщина нахмурилась, ее темно-синие глаза пробежались по моему лицу, будто пытаясь разгадать причину нашего разногласия. Затем она вздохнула.

– Полагаю, вы не пришли к согласию. Поскольку любимое оружие моего мальчика – это побег.

Ее мальчик. У нее была интимная связь с ангелом?

– Вашего?..

По ее лбу пошли морщины.

– Я ухаживаю за ним с того момента, как он выскользнул из матери, крича во всю мощь своих маленьких легких. Так что да, в каком-то смысле… во многих смыслах я считаю его своим.

– Вы присутствовали при родах?

– Микаэла решила рожать дома, и я помогала акушерке.

Как это было возможно? Как падший ангел мог зачать? Было ли это счастливой случайностью или все рассказы о нефилимах – ложь?

Это должно было быть случайностью, потому что офанимы не лгали.

Микаэла. Я попробовала ее имя на вкус.

– Она была хорошей матерью?

Глаза Мюриэль подернулись дымкой.

– Сегодня вечером немного прохладно, – женщина затянула пояс на своем кашемировом халате цвета ежевики. – Может, продолжим наш разговор за чашечкой травяного чая?

Мне очень хотелось ответить «да», но я вспомнила про поздний час и правила приличия и ответила:

– Думаю, вы бы предпочли вернуться в постель.

– Так я и поступлю. После травяного чая, – она улыбнулась. – Пойдем.

Я последовала за ней в мраморное фойе и затем через дверь в стене у основания лестницы. Узкий проход вел в буфетную. В середине комнаты стоял овальный стол, вокруг него находилось шесть металлических стульев и стеклянные шкафы, заполненные тонким фарфором.

Мюриэль сняла чайник с подставки и наполнила его в медной раковине.

– Я могу помочь? – спросила я.

– Просто присядь, chérie[50].

Я выдвинула стул, его ножки заскрежетали по желтой плитке. Пока вода нагревалась, Мюриэль достала из шкафчика фарфоровый заварник в горошек и склонилась над ящиком, наполненным разноцветными баночками. Она выбрала желтую жестяную коробочку, украшенную лавандовыми линиями.

– Тебе нравится ромашка?

– Мне все нравится.

Улыбаясь, женщина открыла крышку коробки, высыпала сушеные бутоны в ситечко, затем взяла две чайные чашки с тем же рисунком в горошек, что и заварник, и поставила все на стол. Когда чай заварился, Мюриэль сходила за большим круглым контейнером. Она сняла крышку, и запах масла проник прямо в мой желудок.

– Chocolate sablés[51], – сказала она. – Я приготовила его сегодня утром.

Я засунула руку в металлический контейнер и выудила печенье. Могу поклясться, что, откусив его, я услышала арии, которые щебетали наши радужнокрылые воробьи. Я запечатлела этот вкус в памяти, чтобы воссоздать в Элизиуме. Возможно, мой рацион будет состоять только из шоколадного песочного печенья и макарунов.

Должно быть, я застонала, потому что Мюриэль улыбнулась, разливая чай.

– Не могу подобрать слов, чтобы описать, насколько оно невероятно. – Твердое, но рассыпчатое лакомство таяло у меня на языке.

– Это рецепт моей бабушки. Если хочешь, я научу тебя их готовить.

– С радостью, – ответила я, прежде чем вспомнить, что завтра меня уже здесь не будет. Я обхватила пальцами теплый фарфор. – То есть как получится. Не уверена, что мне позволено вернуться в этот дом.

Мюриэль подняла чашку и подула на поднимающийся пар. Если ей и было любопытно, почему мне закрыт вход в «Суд Демонов», она не спросила.

– Итак… – протянула я, – Микаэла?

– Ах, Микаэла. Она была… – на ее щеке появилась ямочка, как будто Мюриэль прикусила щеку изнутри, – сложной женщиной. В один день она была вне себя от счастья, а на следующий пряталась в своей спальне. Дядя Джареда считал, что у нее биполярное расстройство, но я полагаю, что ее перепады настроения коренились в чем-то более глубоком… в чем-то из ее детства. Она редко говорила об этом, но сразу после смерти отца Джареда она билась в лихорадке несколько дней. Когда я протирала ей лоб и давала лекарства, она стонала и спрашивала: разве им было недостаточно отнять у нее крылья? Почему они забрали и мужчину, которого она любила?

Сначала она бормотала что-то про место под названием Элизиум, а затем про Абаддон, – Мюриэль отпила чай. – Это одно из названий Ада, – объяснила женщина, к счастью, ошибочно приняв мой шок за замешательство. – Именно в тот момент я поняла, что она, скорее всего, получила строгое религиозное воспитание. Быть может, в монастыре? Я пыталась разузнать поподробнее, но она балансировала на краю сознания, а после выздоровления так и не стала прежней.

Джареду тогда было четыре. Несмотря на то, что мы с дядей пытались оградить его, он стал тихим ребенком, держался особняком. Временами я находила его свернувшимся калачиком около своей матери, а иногда сидящим на полу своего шкафа и обнимающим колени руками, – она сделала еще глоток, затем поставила чашку на стол. – Месье Исаак – его дядя, – добавила Мюриэль на случай, если я не знала его имя. – Он сказал мне переехать к Джареду, так как Микаэла стала совершенно неспособна заботиться о своем сыне. Они жили в правом крыле этого дома, – она подняла глаза к потолку, вероятно, чтобы показать, где находится правое крыло.

– Это не то крыло, в котором Джаред сейчас живет?

– Нет. Он занял апартаменты месье Исаака.

Апартаменты? Так называют спальни в Париже?

– Каждую ночь мы с Джаредом засыпали в разных кроватях, но утром я просыпалась оттого, что его крошечное тело прижималось ко мне.

Сердце сжалось в груди, стоило представить маленького Джареда, цепляющегося за крохи тепла и постоянства.

– Месье Исаак однажды вошел в апартаменты и рассвирепел из-за того, что я осквернила честь его семьи. Он приказал мне вернуться в мою служебную комнату. Джаред рыдал весь день. Он плакал до тех пор, пока месье Исаак не пришел за мной и не приказал вернуться к Джареду, – улыбка растянулась на губах Мюриэль, как будто она все еще наслаждалась победой в той битве.

– Тогда его мать еще была жива?

– Да, но после смерти мужа она больше походила на призрака, чем на человека.

Попал ли ее муж в наш мир или он был Тройкой, как Джаред? А Исаак?

Я подлила себе чаю.

– Я слышала, что Джаред нашел ее в тот день, когда она… когда она умерла.

Напиток цвета охры так долго настаивался, что стал горьким, но я все равно выпила его.

Глаза Мюриэль заблестели, но я не могла понять, было ли это из-за печали или из-за гнева.

– Мы тогда только вернулись из парка, где у него появился друг – Тристан. Джаред редко проводил время с другими детьми, так что для него это было важно, – ее губы смягчились, прежде чем поджаться, пуская лучики крошечных морщинок вокруг них. – Он побежал по лестнице наверх, чтобы поделиться новостью со своей матерью. И я погналась за ним, потому что он не снял обувь, в которой было полно песка, – постучав кончиками пальцев по столешнице, она глубоко вздохнула. – Микаэла была… Она, – Мюриэль медленно вдохнула, – истекала кровью. Обильно. Я побежала вниз звать на помощь. Когда Амир, месье Исаак и я вернулись наверх, руки Джареда были… – она содрогнулась, – они были покрыты кровью, – Мюриэль прикрыла глаза, ее морщины стали глубже. – И дыхание Микаэлы остановилось.

Моя слюна стала вязкой, как штукатурка.

– Он сказал мне, что убил ее.

Глаза Мюриэль распахнулись.

– Ничего подобного!

Я вздрогнула.

– Прости, Лей. Прости. Я не хотела срываться на тебя, но мне невыносимо то, что он все еще считает себя виноватым. Он все еще уверен, что она истекла кровью из-за удаления ножа, – женщина фыркнула, теребя воротник своего халата. – Нож в теле не смог бы поддерживать сердцебиение.

Я и так чувствовала, что он не виноват в смерти своей матери, но только после подтверждения Мюриэль сковавшее меня напряжение ослабло.

– После этого Джаред сильно изменился. Не то чтобы мы ожидали, что его это не затронет. Как такое было возможно? Он никогда не отличался крепким сном, но его ночные кошмары стали настолько ужасными, что он просыпался каждую ночь. До сих пор просыпается. Месье Исаак говорил мне не беспокоиться. Это наш мальчик – и да, я говорю «наш», потому что Джаред к тому времени уже был нам как родной.

– Кажется, он всегда был вашим.

Ее плотно сжатые губы немного расслабились.

– Его воспитывали месье Исаак и я. Даже когда его родители были живы, они не очень-то были вовлечены. Когда он плакал по ночам, я укачивала его. А если это не помогало, то укладывала его в коляску и катала взад-вперед по булыжной мостовой, пока ухабы не помогали ему уснуть, – ее глаза заблестели от воспоминания. – Месье Исаак, он позаботился об образовании Джареда. Научил его читать, писать, считать, размышлять. Месье Исаак не был известен своим терпением, и все же для Джареда, – ее улыбка добавила немного яркости изможденному лицу, – у него был бесконечный запас. Ради этого мальчика он готов был свернуть горы.

– Джаред очень уважал его.

– Да. Уважал. Любил. Доверял. А Джаред мало кому доверяет, Лей.

– Полагаю, я бы тоже не доверяла, если бы пережила то же самое.

– Особенно женщинам, – добавила она, удерживая мой взгляд.

– Кроме вас.

– Кроме меня.

Мюриэль продолжала смотреть на меня, и под ее пристальным взглядом я уставилась в кружку с чаем.

– Ты знаешь, что он никогда не обедал тет-а-тет с женщиной?

Я изучала узор из синих точек на своей чашке, пока они не начали сливаться.

– Возможно, ему просто не нравится еда.

Мюриэль наклонилась вперед на стуле.

– Нет, ему просто не нравится общество большинства женщин.

– Ему не особо нравится моя компания, Мюриэль.

– Сомневаюсь, – она накрыла мою руку своей сухой ладонью. – Он также никогда не позволял женщине подниматься наверх.

Я рассматривала ее костяшки, которые были такими же тонкими, как и пальцы. Я не хотела портить образ Джареда, который сложился у Мюриэль, поэтому не стала делиться причиной, по которой он загнал меня в свою спальню. Не сказала ей, что он хотел заставить меня покрыться стыдливым румянцем.

– Он ненавидит мою веру. Ненавидит то, кем я являюсь, – сказала я вместо этого. Что меня больше не удивляло после рассказа о единственном другом небесном существе, которого он знал.

Мюриэль отпустила мою ладонь, притянув свою руку назад.

– А кто ты?

Мою шею и щеки окатило жаром. Почему я не могла выразиться иначе? Или вообще ничего не говорить, если уж на то пошло?

– Я верующая, и он это ненавидит.

– Джаред ненавидит религию… Любую религию.

– Я понимаю, но набожные люди не одинаковые. – Предполагаю, мои крылья были не очень убедительным аргументом в этом споре. Бьюсь об заклад, он ненавидел всех крылатых существ, будь то бабочки или ангелы. Я осушила свою чашку, затем оттолкнулась от стола и встала: – Спасибо, Мюриэль. За беседу, за чай, за печенье и за доброту, – я попыталась натянуть улыбку, но она сползла. – Джареду повезло, что в его жизни есть такой человек, как вы. Вы святая женщина.

Женщина подняла голову и посмотрела на меня. Хоть Джаред и не был ее биологическим сыном, в том, как они бесшумно и вдумчиво наблюдали за людьми, было что-то очень схожее. Как будто они смотрели на душу, а не на оболочку.

– Любовь – это не святость… – сказала она наконец. – Любовь – это естественно. Ты любила кого-нибудь?

Ева ворвалась в мое сознание. Она знала, что Джаред – проигрышный вариант, и именно поэтому предложила его. Знала ли она почему? Поделилась ли ее мать-архангел секретной информацией, чтобы дочь не тратила свое время впустую?

Мои губы, должно быть, поджались, потому что Мюриэль спросила:

– Никого?

Я запихнула Еву поглубже.

– Девушку, с которой вы вчера познакомились. Селеста. Она мне как сестра.

– А родителей?

– Я их не знаю.

Ее брови взлетели вверх.

– Тогда того, кто их заменил?

– У меня было много учителей. Большинство из них славные.

Мюриэль снова наблюдала за мной своим молчаливым взглядом.

– Уже поздно. Тебе лучше остаться на ночь здесь.

Могу представить выражение лица Джареда, если бы он вернулся и увидел меня в своем доме. Скорее всего, он сказал бы что-то вроде: «Видишь, ты не в состоянии уйти». Вряд ли это должно было заставить меня ухмыльнуться. Но по какой-то причине, которая, несомненно, заключалась в крайнем истощении и умеренной незрелости, мои губы растянулись в глупой улыбке.

– Селеста будет волноваться, если я не вернусь домой, – в конце концов ответила я.

С тех пор как мне исполнилось двадцать, офанимы больше не заботились о моем местонахождении.

До этого я никогда не осознавала, насколько была одинока. И эта мысль стерла мою улыбку. Я всегда верила, что достаточно быть частью общины, но община – это не то же самое, что семья.

Я даже не заметила, как Мюриэль встала, а она уже заключила меня в объятия.

– Ты хорошая девушка.

Вздохнув, я уткнулась подбородком в ее плечо и позволила аромату сладкого масла, исходящему от ее кашемирового халата, окончательно успокоить мое сердце. Каково было бы пробраться в чью-то постель после кошмара вместо того, чтобы успокаиваться самой, считая звезды на небосводе Элизиума?

– Приходи завтра днем. Я научу тебя готовить sablés.

– Я бы очень хотела, но не могу, – произнесла я, высвобождаясь из ее объятий.

– Тогда послезавтра.

– Мюриэль, я… Я не смогу вернуться. Джаред будет против.

Женщина нахмурилась.

Прежде чем она успела попросить объяснений или возразить, я вышла из маленькой буфетной. И через прохладное мраморное фойе выскочила во внутренний двор с разрушенным ангелом. Я наконец поняла, почему маленький мальчик искалечил его. Как бы мне хотелось показать ему, что мы не все похожи на Микаэлу, но он не станет слушать.

Кроме того, мне нужно было двигаться дальше, пока у меня не закончилось время на завершение крыльев.

У меня не было никакого желания становиться нефилимом.

Я прикусила губу и до синяков вдавила пальцы в мягкую кожу, когда на улице меня кто-то окликнул:

– Мадемуазель!