13

Сколько долгих вечеров я провел со своими воинами в лесах, степях, горах даже, сидя вот так у костра! Не сосчитать! Рассказывали истории, многие из которых слышал я не раз и не два. Смеялись над шутками, то и дело, подбрасывая в костер свежих веток.

Только сегодня был не такой, не обычный вечер. Рядом, чуть касаясь ногой моей ноги, сидела девушка, от близости которой я не мог связно мыслить. Да, что там, не слышал даже, о чем говорят дружинники! Смотрел на языки пламени, а ногу жгло от ее тепла. Сумел сосредоточиться только тогда, когда услышал, что она заговорила.

— Меня дедушка немного учил.

Бажен продолжал беседу:

— Ничего себе немного: дважды ушла от удара и сбоку рассекла ему плечо. Ты могла и в сердце — ты так быстро двигалась, что он бы за тобой все равно не успел!

— Могла, только убить не хотела!

То есть она не просто подержала меч в руках, как я подумал — она сражалась! Она справилась с мужчиной, да ещё и запросто! Я смотрел на Ясну, как на заморскую диковинку, и просто не мог поверить в то, что сейчас слышал! Ни одна девушка никогда на моей памяти не прикасалась даже к мечу, что уж говорить о том, чтобы сражаться!

Посмотрел на воинов — все глаз не сводят с Ясны! Они все это видели, кроме меня? Мстислав не мог удержаться:

— Да, Богдан, бери ее в дружину нашу — заменит сразу Третьяка и тебя! Лечить вместо него будет, а меч она не хуже тебя в руках держит!

Все засмеялись, кроме Милорада. Этот, вообще, сидел с отрешенным видом — понимал, что наш с ним разговор еще предстоит.

Значит, вот она какая! И лечить, и сражаться плечом к плечу с мужем станет! Помимо желания моего, уважение к ней появилось! Другой такой, как Ясна точно в свете нет! Смогла ли Забава, к примеру, меч в руки взять? Да и не подумала бы об этом! И кровью раненых пачкаться не стала бы! И мужчине никогда не сказала бы первой, что любить его одного всю жизнь будет!

Вот что за девчонка! И радостью в сердце кольнула мысль, что она — моя!

Но, как ни трудно было сосредоточиться, все же наблюдал за своими дружинниками. Неужто, один из них предатель? Неужто кто-то мог поднять руку на княжича. По всему выходило так. Кто? Мстислава и Третьяка знаю всю свою жизнь. Люди они — семейные. Мстислав спокойный, рассудительный. Случайно попасть к заговорщикам против князя своего точно не мог. А обиды на князя никакой не имеет. Третьяк — хоть и балагур, весельчак, себе на уме. Но на подлость не способен. Волк — этот, хоть и не дурак, но и хитростью, коварством не блещет — простодушен слишком. Не смог бы план в голове своей выносить. Братья? Эти молоды слишком. Да и вдвоем они везде, а, как известно, что знают двое — знает весь свет. Уже прокололись бы. Кто же? Ярополк в жене души не чает, не стал бы семьей рисковать. Бажен здесь, а жена с ребенком и стариками — там в Муроме, на виду у князя. Оставить их там, чтобы здесь княжича убить? Нет, невозможно. Да и зачем ему? Непонятно. Все к Милораду сводилось. Молод, горяч, жена у него родами померла, да он не сильно-то и горевал. Все знали, что отец у него — крепкий крестьянин. Женил его против воли. Жена — дочкой купеческой была. Он — парень красивый, видный, полюбила она его. Отцы и сговорились, а Милорада самого и не спросили. Терпел он. Не слышал никогда, чтобы жену обижал. После смерти ее так один и живет. Была в нем обида на семью на отца, на тестя, может на этом заговорщики сыграли. Как только?

Често признавался себе, что обвинить Милорада по душе мне было. К Ясне он неравнодушен, вон, признавался даже. Да и, конечно, маска эта в его седельную сумку засунутая — это уже прямое доказательство. А отпираться и убеждать в своей невиновности — любой будет. Милорад все-таки? Но что-то, какое-то чувство, не давало прямо обвинить его. Наблюдал за ним и видел, что сейчас он об одном только думает — о жене моей. И, как бы ни хотелось вывести его на чистую воду, понимал, влюбленный — что дурак, проколется рано или поздно.

Воины спать стали готовиться. А нам с Ясной как же быть? Понятно же, что к ней лучше не приближаться совсем, иначе, вспыхну, как спичка, и на глазах своих дружинников к жене приставать буду. Но и отпускать ее далеко от себя не хотел. Защищать, согревать, заботиться о ней — вот чего сердце желало. Поднялся и я из-за костра. Позвал ее. Неподалеку покрывало расстелил, под него веток, заранее приготовленных, подложил. Распорядился о дежурстве. Сам, как всегда, на утро.

— Богдан, я Бажену отвару дам и вернусь.

Кивнул ей, что тут возражать, для этого и взял ее с собой. Пока постель нам устраивал, слышал, о чем беседуют.

— Ясна, надоел отвар твой — горький! Может, хватит уже? Мне же лучше стало!

— Пей, Бажен, не капризничай, что ты, как ребенок малый!

— Тогда Милораду тоже налей — пусть помучается, он же тоже раненый!

***

Как поступить? Позвать Милорада и налить ему отвара? А что, как Богдан снова злиться станет? Не давать? Жалко, раненый все-таки. Но он же сам меня лечить взял, значит лечить и должна!

— Милорад! Иди, отвара тебе налью.

Подошел. Молча стоял рядом и на меня смотрел. Да так обиженно, расстроенно, что жаль его было. Неужто и, правда, полюбил меня?

— Ясна, поговорить хочу!

— Нет, Милорад, пей отвар, и я пойду.

Одним глотком осушил плошку с горьким настоем. И пошел к своему месту. А я к Богдану вернулась.

Слышал, конечно, все слышал. Вон, отвернулся в другую от костра сторону, на самый край постели отодвинулся. Села рядом, стала косу переплетать. Темно в лесу как! И тихо — ни птица не крикнет, ни ветка не скрипнет! А ведь завтра уже в Изборске будем. Потом и обратный путь. А если Бажен выздоровеет и Богдан меня к бабушке вернет? Вдруг откажется к себе забрать? Вон он какой переменчивый! Да, и не любит меня — и Мира и даже Милорад так сказали. Гнала от себя эти мысли, да только, как мухи назойливые они вновь в голову лезли.

Легла рядом с ним. Повернулась лицом к его спине. В отблесках пламени костра хорошо видно тело его — голова черноволосая, плечи широкие, рубахой обтянутые. Жаль, ручья поблизости никакого нет — а-то рубаху, ту, что кровью испачкана, постирала бы — засохнет, не ототрешь! Богдан ее переодел да в сумку седельную положил. Как же хочется прижаться к спине его! Теплом его согреться! Запах его вдохнуть! Может быть, недолго мне быть с ним. Сердце неладное чувствует! Так хоть надышаться милым своим! Отбросила сомненья свои и легла, как можно ближе к Богдану. Прижалась тесно-тесно, рукой за талию обхватила. Лицом в спину уткнулась и жду, когда прогонять будет.

А он молчит. Не спит же — чувствую! Ну и пусть, ну и не надо мне ласки его! Все равно, дружинники неподалеку, да еще и охрана где-то рядом не дремлет. Да что ж он серьезный такой? Ни пошутить, ни посмеяться с ним! И, как что-то толкало меня! Чуть приподнялась на локте и стала на ворот рубахи его смотреть. Шнурок-завязка сбоку виден был. Под взглядом моим, как перышко когда-то, шнурок тот медленно приподниматься стал, да кончиком своим по щеке Богдана гладить. Глаза открыл — шнурок упал на место, но только закрыл их снова — и шнурок поднялся и за прежнее принялся! Молчит. Чувствует, что я не шевелюсь — не понимает, как я это делаю.

Попробуем по-другому. Что тут по близости есть? Куст какой-то. Веточка недалеко от его головы. Так, чуть посложнее будет. Но все-таки веточка выгнулась и волосы его погладила. Богдан рукой взмахнул, как бы отгоняя от себя зверя какого, невидимого. А я не удержалась, засмеялась. Сама же себе ладонью рот закрыла и глаза на секунду зажмурила. А когда открыла их, он уже лицом ко мне развернулся.

— Как ты это сделала?

— Ничего я не делала!

— Врешь! Почему тогда смеялась надо мной?

— А ты так смешно руками махал — вот и смеялась!

Вот лицо его красивое — близко-близко! Отблески пламени его еще серьезнее, еще строже делают! Ну, улыбнись мне, пожалуйста! Ну, посмотри на меня нежно-ласково!

— Признавайся! Это ты, я уверен!

— А если правду скажу, какая мне награда будет?

- Спроси лучше, какое наказание тебе будет, если не скажешь?

- Ах, наказание! Мне! Ну, держись тогда!

Протянула руку к лицу его, над бровями пальцами провела, кожи не касаясь. Знала, что он чувствует — горячие дорожки от рук моих на лице. Видела, как удивленно распахнулись глаза его. По носу, щекам, по шрамам прошлась, а потом туда, куда и хотела сначала спустилась — на губы его. Медленно погладила верхнюю, потом нижнюю, издалека, не прикасаясь совсем. Он тяжело сглотнул и прошептал:

— Ведьма…

— Боишься меня?

— А нужно?

— Конечно. Превращу тебя в… серого волка и будешь везде за мной веревочкой привязанный ходить!

— А если в лес сбегу! И пугать тебя воем буду?

— Нет, не надо, будь лучше рядом. Вот как сейчас. Шучу я. Не умею я такого. И не хочу уметь. Не думай, что я, как Мира, против тебя свои способности использовать буду.

— Травами лечишь, мечом владеешь, взглядом предметы двигать умеешь, руками узоры рисовать… А еще что?

- Любить тебя могу крепко-крепко… никто так не умеет…

Говорила и смотрела на губы его. Нет, так издалека, как до этого делала, не хотела трогать его — он-то чувствует мое прикосновение, но я-то тепла его кожи — нет! А мне тоже до боли нужно было… Только не позволил додумать — губами к губам прикоснулся, так ласково, как только он один во всем свете умеет.