21. Беда в Муроме

Мать Ярополка стала сказывать:

— Как уехали вы, князь точно разума лишился. Совсем совесть потерял — пришел к нам вечером. И Миланье говорит: "Собирайся, со мной пойдешь! В терему жить будешь" С ним, значит, жить! При муже-то живом! Миланья — в слезы! "Не пойду, говорит, лучше убей!" Он: "Силой заберу!" Тут отец наш на защиту девки встал. Меч свой старый вытащил. Ушел князь. Только утром дружинники по приказу его явились. Отца в острог повели, как вроде бы он на жизнь князеву покушался. А Миланью… Миланью в терем забрали. Да только… Повариха князева мне сказывала… Когда ирод-то, проклятый, вечером к ней пришел, она ножом его ударила, а он… он мечом ее зарубил.

Завыла, заголосила она на всю улицу. Ярополк кулаки кусал. Братья плакали. Бажен ладонями лицо закрыл — не понятно только, кого оплакивал он — отца или Миланью. Поднял я глаза в небо:

— Как же так? Что ж за зверство это такое? Где он, где князь?

— Есть кара и на него! Отомщена она, сыночек, без тебя все боги управили! Миланья ранила его не сильно, быстро оправился. За данью на вятичей пошел. Да вятичи платить-то не захотели, взбунтовались они! Как там вышло, не знаю я. Да только дружинники назад без князя воротились — убили его вятичи, должно быть.

— Кто правит Муромом?

— Знамо кто, Забава!

— Пошли к ней! Ярополк, ты бы дома остался.

Страшно смотреть на него было — так убивался он, почернел от горя весь. Что сказать ему? Как в такой беде успокоить? Это горе горькое перестрадать, перетерпеть надобно! Другого выхода нет. Подошел к нему, боль превозмогая, обнял, как брата родного. Вцепился Ярополк в рубаху мою так, что нити затрещали.

— Помни, друг, сын у тебя, мать вот, отца выручать надобно! Не один ты! Есть ради чего жить! Терпи!

Кивал он головой, зубами скрипел, потом прохрипел, простонал:

— С вами пойду, иначе не стерплю, что-нибудь с собой сотворю!

По пути заметил я, что все дружинники Бажена сторониться стали. Поглядывали на него странно. Винили его? Да только в чем мальчишка виноват? Он же с нами был!

Пришли к терему. Пока с коней слезали, Бажен первым спрыгнул, да на крыльцо! Мстислав за ним было кинулся. Остановил я его:

— Не нужно, все ж таки дом это его! Пусть первый идет!

Столпились на крыльце. Тут и Забава вышла. Гордо голову несла. Глазами в глаза, без смущения, без стыда, смотрела. Вышла, поклонилась в пояс и говорит:

— Рада вашему возвращению, воины!

Разглядывал ее с удивлением. И она передо мной стояла, и не она, как будто. Похудела, под глазами круги черные, ладони рукавами длинными прикрыты. И только взгляд — твердый, строгий, уверенный. Осанка горделивая. Понимал, что раз я воевода, то мне и ответ держать.

— Приветствуем тебя, княгиня! Объясни, расскажи нам, что в Муроме стряслось, пока нас не было?

— Горе у нас великое, воевода! Князя вятичи зарубили, когда за данью к ним отправился. Опасаться их теперь надобно — силу собирают, напасть могут.

Сказала и замолчала. О Миланье ни слова.

— Горе, и вправду, великое, да одно ли оно пришло к нам?

— Не понимаю, о чем ты, Богдан!

— О семье Ярополка знать хотим!

Не смутилась, не задумалась даже Забава. Ответила сразу же, как будто речь давно готова была:

— Так Миланья-то из вятичей, князя убить здесь еще до похода, по приказу родственников своих она захотела! Да не удалось ей то!

— Как в терему она оказалась?

- Сама пришла! Поговорить с князем просилась!

Ярополк к Забаве кинулся, но дружинники его удержали. А она и здесь не испугалась. Наоборот, как-то ласково на меня посмотрела и сказала:

— На все вопросы я ответила, воевода? Теперь ты ответ держать должен. Проходи в терем! А дружинникам приказ отдай, чтобы здесь дожидались!

Делать нечего. Третьяку приказ дал Ярополка ни на минуту не оставлять. Чтобы кто-то дежурил, был с ним. Остальным по домам пока. Сам за Забавой в терем княжеский пошел.

Встала она в горнице у окна, стала на улицу смотреть. Впервые за семнадцать лет с ней наедине был. Смотрел на нее — все такая же, красивая, молодая еще. Да только не трогала ее красота, не касалась сердца так, как в юности.

— Что скажешь, Забава? Не просто же так ты меня в терем позвала!

Молчит. Думает. Обернулась. В глаза, не мигая, уставилась — прямо в самую душу смотрит:

— Скажу, Богдан. Только обещай выслушать все до последнего слова.

- Обещаю.

- Виновата перед тобой. Всегда виновата была. Сказать только не смела. Прости, если сможешь! Знаю, помнишь меня. Не забыл. До сих пор не женился, семью не завел. И я помню. Теперь, когда князя не стало, сказать могу. А ты выслушай и подумай. Помнишь, когда ты в поход-то на чудь ушел, я ночи не спала, ждала все, выглядывала. А Ладислав кругами ходил, в любви признавался, замуж звал. Да только я тебе верна была. Тут гонец из войска вашего от Драгомира к Ладиславу прибыл. Вести о скором возвращении войска нашего принес он, о победе. И рассказал о том, что в битве ранен ты смертельно был. О многих он тогда говорил, да только одно твое имя я и услышала. Больно мне было, очень больно, поверь. Жить не хотела. А Ладислав успокаивал. Не знаю сама, как в постели его оказалась. До сих пор понять не могу. Вернулось войско, ты вернулся — раненый, но живой… А я уже замужем, в тяжести уже. Прости, Богдан. Жизнь меня за неверность мою сполна наказала. Не любила его, ни минуты не любила. Всегда, только тебя одного…

Слушал ее. К своими чувствам прислушивался. Только не было в душе у меня радости от слов ее. Наоборот, тоска сердце сжала. Как если бы потерял я что-то… А что и сам не ведаю.

— Прощаю, Забава. Что ж поделать, раз жизнь так сложилась. Не вини себя, не судьба, видно, нам.

— Так я неспроста все это говорю тебе. Знаешь ли ты об отце своем?

— Да, что о нем знать-то? Погиб в походе, давно уже.

— Не знаешь, значит. Придется мне говорить. Отец-то твой, настоящий, — Драгомир. И ты братом Ладиславу приходишься!

Ушам своим не поверил. Выдумала все Забава. Только зачем? К чему?

— Не пойму, Забава, что за речи ты ведешь…

Перебила. Не дала договорить.

— Вспомни, как Тихомир к вам с матерью твоей относился. Бил тебя, мать бил. Не простил он ей грех тот. Да только, видишь, судьба-злодейка какова — сетра и брат твои, дети Тихомировы, погибли в детстве, а ты, чужой сын, выжил. Может, и смирился он.

— А ты откуда знаешь?

— Ладислав мне рассказывал. Да, если мне не веришь, мать свою спроси! Чего теперь, спустя столько лет скрывать? Да многие старики помнят еще, какой Драгомир был… Зверь, а не человек!

— А Ладислав? Как он с Миланьей поступил?

Опустила глаза. Знает. Притворялась перед Ярополком и воинами. Но совладала с собой, вновь твердо, уверенно взглянула:

— Не гоже о князе погибшем плохое говорить. Тем более, что муж он мой был. А что до Миланьи, жаль мне ее. Но, по правде говоря, только пусть в тайне останется это, Ладислав в последнее время сам не свой был. Злой, жестокий. Мне тоже перепадало. Бил меня, девок дворовых насиловал…

Закатала она рукава — руки в пятнах бурых.

— Все тело такое, Богдан.

— Да что ж с ним такое случилось?

— Есть у меня догадка одна. За грехи отца Драгомира наказан он! Только думаю я, если его ТАК наказали, что с сыном моим будет? Бажена тоже…

Заплакала, не сдержалась. Хотел обнять ее, успокоить. Руки уже протянул. Но что-то остановило. Протест какой-то в душе поднялся. Не хотел дотрагиваться, касаться ее. Мысленно отругал себя — человек в беде. Неважно, кто это. Помощь ей требуется. Но перешагнуть через чувство это не сумел.

Только слезы у нее быстро сами собой высохли. Вытерла их платком белым и глазами своими огромными снова на меня взглянула.

— Так вот, Богдан, женись на мне и князем Муромским по праву станешь. Ты — сын Драгомира, пусть и непризнанный.

Подумалось, что ослышался я. А Бажен как же? Молод, конечно, но бывали случаи, когда на княжем престоле дети сидели, а он-то почти в возраст вошёл.

— Что ж ты сына своего престола лишить хочешь?

— Вятичи войной на нас пойдут. Он — мальчишка еще. Не удержит княжество — все потеряет. Нам сейчас сильный воин на престоле нужен, за которым дружина, как за отцом родным пойдет! За тобой, Богдан, пойдут, не задумаются!

— Да, Забава, сильна ты в делах княжеских.

— Подумай, Богдан, что получишь ты!

Смешно мне от чего-то стало. Еле сдержался, чтобы при ней не расхохотаться! Что получу-то? Власть? К чему она мне? Забаву в жены? Семнадцать лет назад и верно, согласился бы. Но сейчас — не люблю, не хочу! Уважение? Так воины мои меня и воеводой ценят. Так что получу я?

— И думать не стану. Бажен должен править. А с вятичами я, как воевода, сражаться буду.

— А я как же?

— А ты, Забава, свой выбор семнадцать лет назад сделала.

Развернулся и пошёл на выход.

К матери. Все ж таки, правду знать хотелось.

А в доме моем впервые за все годы мать не одна меня ждала. Еще с улицы, ведя коня в поводу, заметил, что возле хаты кто-то в сарафане красном хозяйничает. Отчего-то сердце дрогнуло, как будто узнал ее. Но потом пригляделся — нет чужая.

А во дворе — порядок везде, трава скошена, дрова для бани наколоты, даже у телеги колеса, и те смазаны! И девица та, заметив меня, повернулась, выпрямилась. Хороша! Коса чёрная в руку толщиной на груди лежит. Глаза синие, брови черные! Улыбается приветливо, как будто, век меня знает.

— Рада видеть тебя, Богдан!

— И я рад, да только не знаю, кто ты!

— Так Весняна я, матушка твоя меня приютила. Сирота я из деревни далёкой.

— Ну, раз матушка приютила, так тому и быть!

— Не прогонишь?

— Да к чему прогонять-то, хата большая — живи!

Расцвела она в улыбке радостной, а мне вновь показалось, что видел ее где-то.

Тут и мать на крыльцо выбежала. Руками всплеснула, на грудь бросилась, ожогов моих не заметя. Застонал я от боли, так обе они помогать мне, лечить раны мои кинулись. Понятно все, мать специально для меня сиротку-то подыскала. Внуков давненько просит. Решила в свои руки это дело взять!

К вечеру, котомки стал свои разбирать, что к седлу приторочены были. Первым делом меч обнаружил. Второй. Откуда такая красота? Каменья на ручке! Ни скола! Блестит-сверкает весь! Долго в руках держал — никогда такого не видел. Решил потом у дружинников своих разузнать, где я такой раздобыл. В котомке одной два плата нашёл и гребешок в виде перышка. Платы сразу в сторону отложил — чудеса, что два их! Как знал, как чувствовал, что столько потребуется! А гребень в руки взял. Вертел, крутил. Понять не мог, неужто матери такую вещицу необычную купил? Почему перышко вдруг? Пожал плечами и назад в суму засунул, не решившись никому его отдать.

После ужина сел на крылечке, мать сзади подошла — чувствует, видно, что поговорить с ней хочу.

— Сынок, ты не сердишься, что я Весняну у нас жить оставила?

— Нет, мать, не сержусь за это. А вот за то, что правды мне об отце моем за столько лет не сказала, сержусь и даже очень.

Побелела она, руки к груди прижала.

— Рассказывай, как на самом деле было.

— Дело прошлое, Богдан, зачем теперь ворошить?

— Нет, мать, не пройдет так! Рассказывай!

Села рядом. Задумалась.

— Не так все было, как люди говорили. Не совсем так. Молодая я тогда была, глупая. Меня за Тихомира родители сосватали. Не любила. Да, по началу он добрый, хороший был. Брат с сестрой твои родились. Детей он любил очень. И меня, наверное, тоже… Так вот, в поход с дружиной князевой муж мой отправился. А Драгомир, тогда не князь, княжич еще, в первом бою ранен был. По приказу князя, отца своего, раньше войска вернулся он в Муром на лечение. Да и вышло так, что мы с ним у колодца встретились. Полюбила я его. И он меня. Знаю, любил… Хотел забрать к себе, женою сделать. Честь по чести предлагал. Да только я за детей своих испугалась — как с неродным-то отцом жить? При том, что родной их любит без меры? Да вот их не уберегла, и тебя измучила. Донесли мужу о Драгомире, когда из похода вернулся. Бил он меня нещадно, чтобы правду сказала. Да я и сама во всем призналась. А когда ты родился, особенно зверствовать он стал.

— А что же Драгомир тебя не защитил?

— Не позволила я. Считала, что изменой своей заслужила такое наказание. Драгомир женился, да не было ему счастья, как и мне… А когда старше стал, изменился он очень. Люди сказывали, жестоким, злым стал. Может, я в том повинна была, не знаю. Плохие дела творил. А Тихомир, наоборот, смирился. Бить перестал, и к тебе, после смерти детей наших с ним общих, лучше относиться стал. Перед последним походом даже прощения у меня просил за жестокость свою прежнюю, как чувствовал, что не вернется…

Да, вот судьба какие страшные вещи с людьми творит! Если бы кто другой, не мать, рассказал, и не поверил бы, что так бывает! Задумался. Получается, Ладислав все знал, Забава знала. Ладислава другом своим считал, сколько вместе прожито было. Ни словом не упомянул он, что брат я ему. Конечно, вдруг я на место княжее претендовать буду!

Ушла мать, звала отдыхать. Но не пошел я. Сидел на крыльце долго. На звезды смотрел. Думал, как несправедливо все в жизни устроено. Вдруг Весняна вышла, села неподалеку, к перилам прислонилась.

— О чем думаешь, Богдан?

Хотелось поговорить, поделиться с кем-то.

— О том, что в жизни нашей, людской, часто случается так, что в угоду своим желаниям ломают, гнут те, кто посильнее, других людей. Вот князь Ладислав захотел Ярополкову жену, да и взял силой. А у нее не спросил. Вот с матерью моей тоже… К чему такая жестокость?

— А, может, любил он Миланью без меры? Может, любовь, а не жестокость глаза ему пеленой закрыла?

— То есть, в угоду ему, должна была Миланья мужа своего предать? Через свою любовь переступить.

Задумалась. Голову склонила.

— А как тогда, Богдан, по-твоему жить надобно, чтобы всем хорошо было?

— С обеих сторон чувства должны быть, не с одной. И, если нет взаимности, нельзя силой действовать. Не будет счастья ни одному, ни другому.

— Не прав ты, тому, кто любит, рядом с любимым всегда хорошо будет!

- Что хорошего-то, когда понимаешь, что другой в сердце любимого человека? Что ты не нужен, не мил?

- А может, со временем, когда-нибудь, сумел бы полюбить?

- Не знаю, Весняна… Думаю только, что если кому повезло настоящую любовь встретить, до смерти самой в сердце только один образ будет.

- А ты такую любовь встречал?

Что ответить-то ей. До сих пор думал, что Забаву любил. А сегодня встретил, и ничего, совсем ничего к ней не чувствую, как выгорел весь изнутри. Томится сердце, зовет куда-то. И сам понять не могу, что мне надобно. Как мальчишка жду чего-то. А чего ждать-то — тридцать четыре года уже? Жизнь мимо меня проходит! Промолчал. Не смог выразить словами чувства свои. Скоро Весняна встала и спать отправилась.

Осень прошла, зима миновала, весна пришла.

Готовился город к нападению, и я дружину готовил. Каждый день молодых воинов обучал, в кузне мечи проверял, со старыми — бывалыми тренировался. Ярополк правой рукой моей стал. А я — главным воеводой Мурома. Бажен правил пока. Разумно к правлению подходил. Совет княжеский создал. В совет тот много добрых воинов вошло, а помимо воинов — купцы, крестьяне крепкие, ну, и Забава даже.

Соберет князь молодой совет свой, расскажет, что надобно и вопрос задаст. Мужи муромские обдумают, каждый свои мысли скажет. А князь, не смотри, что молодой, с почтением всех выслушает. А потом встанет и перед всеми сразу скажет, как поступать должно. Конечно, нравилось жителям города уважение такое. Бажена любить стали.

Да, и на суде он не раз отличился. Пришлось однажды ему вора судить, который в лавке купеческой пойман был. Обычно наказание в таких случаях суровое провинившегося ждало — порка на лобном месте. Никто вору слова не давал никогда — есть доказательства, есть свидетели воровства — будет наказан. А Бажен дал сказать.

Вот вор тот, парень молодой, мальчишка совсем и рассказал перед всеми, что отец его помер, а у матери таких, как он семеро осталось. Мать с ног валится, чтобы прокормить, а помощи ждать неоткуда. Нужда, да голод замучали. Поэтому на воровство решился.

Подумал Бажен, да и определил парня ко мне в дружину, чтобы учился воинском делу. Мальчишка смышленым оказался. А в дружине, что? Плата, пусть небольшая в мирное время-то, но все ж таки, чтоб с голоду не помереть хватает. А наказания не было. Бажен не позволил. Купец, правда, недоволен был. Но смирился. Перечить князю не стал.

Жениться князю советовали. Да, что-то он не торопился. И в Изборск не стремился, чтобы к княжне молодой там посвататься. Ждал чего-то.

Ярополк смирился с утратой своей. Только молчалив стал сверх меры, да грустен. Не пошутит никогда, не улыбнется с дружинниками. Ну, да время лечит. Если встречал его на улице когда, всегда с мальчонкой своим был. Повсюду с собой брал. Сын к нему очень тянулся, видно было, как на отца смотрел — глазенки счастьем светились. Вот она — цель каждой жизни человеческой! Ничего в мире дороже детей нет для человека! Каждый раз, их встречая, так я думал. Отца Ярополкова Бажен освободил сразу, как князем стал, хоть Забава и противилась этому.

Весняна все также в моем доме жила. Видел, понимал, что неравнодушна она ко мне. Да только, как к сестре к ней относился. Признавал, что красива она. Нравилось, что хозяйственна, что многое делать умеет, что мать уважает, заботится о ней. Нравились и взгляды девушки, которые на меня она бросала — призывные, ласковые. Да только в себе самом отклик не находил, не чувствовал.

А однажды ночью, в самом конце весны, Весняна сама ко мне пришла. Кошмар мне снился. Часто я их после Изборска видел. Снова огнем все объято было. Дом горящий передо мной стоял, а из дома того крики страшные доносились. Слышал я, что женщина кричит. Но не просто кричит, чтоб помогли ей, а меня, именно меня по имени зовет. И на огонь, на жар не глядя, бежал я по ступенькам в дом этот. Сердце из груди выпрыгивало, задыхался, из комнаты в комнату переходя, слышал голос ее, а найти не мог. Слезы по лицу моему текли, так мне ее жаль было. В голосе ее столько муки, столько боли слышалось. И вот вижу, последняя дверь передо мной. Там она, больше негде. Только за ручку взялся, и сон закончился.

Еще глаза не открыл, чувствую руки горячие по лицу гладят. Губы к губам моим прижимаются. Прикоснулся к ней — голая рядом лежит. А руки ее по телу моему двигаются, трогают, ласкают. Желанием плоть налилась — давно с женщиной не был. И решил было уж, почему бы и нет — сама же пришла, сама себя предлагает! Да только мысль одна покоя не давала — негоже так с девчонкой поступать. Зачем чести лишать, если по правилам, как положено можно? Я — свободный человек, неженатый, почему бы Весняну в жены не взять — всем хороша девка! Отодвинул руки ее, только объясниться хотел, а она на постели взвилась. Встала посреди комнаты и говорит:

— Что же ты, Богдан? Вижу ведь, что желаешь меня. Где еще такую красавицу найдешь? И в постели я такое умею, что ни с кем ты не увидишь!

Та-ак, я о чести ее беспокоился, а она вон что говорит! Смотрел на нее и думалось отчего-то, что Мира давно себя не показывала. И сейчас вот, я о женитьбе с Весняной думал, а она — молчок! Ни тебе завываний никаких, ни стужи по телу! Раньше-то всегда появлялась в таких случаях!

— Я о чести твоей беспокоюсь! Хотел, как положено! Думал замуж тебя звать! Обижать не желал.

Заулыбалась она, даже в лунном свете видно было. Назад в постель вернулась.

— Коли так, что о чести-то моей переживать? Все равно ведь женишься? Не обманешь?

- И со многими ты так… о чести не думала?

Не сразу она поняла смысл вопроса моего. А поняла когда, вскочила снова и за дверь метнулась. А я в потолок смотрел и думал, что дурак я. Зачем девку обидел? Да, и какое мне дело до чести ее? А ведь и правда, ни ревности, ни желания искать и успокаивать девушку не было. Даже думать об этом не хотелось. А, пусть, потом как-нибудь…

А на следующий день рано утром Третьяк прибежал. По виду воина понял, что стряслось у него что-то. Со двора еще меня звать стал. Выскочил на крыльцо в штанах одних:

— Что случилось, Третьяк?

— Да дочка моя кипятком обварилась. Жена утром чан большой нагрела, а девчонка не заметила. Руками в него окунулась.

— Чем помочь я могу?

— Хотел спросить, у тебя той настойки не осталось, что ожоги твои лечила.

Вернулся в избу. Все вещи свои перерыл — нет бутылочки. А была, и много еще зеленой жидкости оставалось в ней.