23. Лиза

Камышинку я первым делом отвожу к себе в кабинет. Она вяло-послушна, как будто уже со всем смирилась. Хотелось бы надеяться, что решать сложившуюся ситуацию она станет так же покладисто.

Я усаживаю её на диванчик и сама приземляюсь в кресло напротив. Молчу. Пускай она начнёт разговор. Я понятия не имею, что она осознаёт, а что нет, и как отреагирует на мои слова.

Она оправдывает мои ожидания и заговаривает первой.

– Вы… узнали всё, что хотели?

– Не всё, но многое. Вы знаете, что с вами будет, если пустить роды на самотёк?

Она сидит с отсутствующим видом, как будто не слышит меня. Но чуть погодя отвечает.

– На смену мне придёт другая.

Я сажусь прямее, просыпаясь от такого поворота.

– Ваш ребёнок станет тоже речной дочерью?

Камышинка сонно поводит головой – то ли кивает, то ли качает, непонятно.

– Если так вы нас называете. Я знаю, что должна уйти. Но не хочу. Да и… некуда.

– Зачем вам уходить? – хмурюсь я. Кажется, она не имеет в виду “умереть”.

Она тяжело вздыхает, как будто устала от моих домогательств и ей не терпится вернуться к своим делам.

– Мне осталось мало времени. Я хочу провести его с мужем. Не говорите ему ничего.

– Мало – это насколько мало? Пару дней? Камышинка, подождите, – я вскакиваю, потому что она встаёт. – Что если я смогу вам помочь? Мы можем достать ребёнка так, что вы не умрёте!

– Он всё равно узнает, – бросает Камышинка, выходя за дверь. – И не захочет быть со мной. А мне некуда идти.

– Ну почему сразу не захочет? – Я поспешаю за ней. – Вы бы его хоть спросили для начала. В конце концов, это он дочку захотел!

Камышинка резко разворачивается посреди коридора. Её прекрасное лицо искажается – внезапно огромные круглые глаза смотрят яростно, слишком широкий рот полон острых зубов.

– Он не виноват! – полурычит-полувыкрикивает она. – Он не знал!

– Я и не говорю, что виноват, – развожу руками я, делая быстрый шаг назад. В коридоре на мой вкус пустовато, я бы не отказалась встретить пару мужиков покрепче. Однако я тут одна, и защититься могу только словом. – Но он будет себя чувствовать виноватым, когда узнает, а потому многое стерпит, чего в норме бы не стерпел. Кстати, девочка на вас похожа.

– Что? – Камышинка замирает и снова становится прекрасной полубогиней. – Кто?

Я достаю телефон слегка дрожащей рукой и открываю на нём фотку со сканера, которую посылала Азамату. Поворачиваю к Камышинке.

– Вы как хозяева леса, – тихо говорю я, пока она в волнении рассматривает своё чадо, – с возрастом научаетесь превращаться, да?

Она рассеянно кивает, не отвлекаясь от снимка.

– Котёнка хозяев леса Чача нянчил как родного, – замечаю я. – Чай и от своего не отвернётся.

– Что? – Камышинка снова поднимает озадаченный взгляд на меня.

Я опять лезу в телефон и нахожу фотку Чачи-няньки с бутылочкой в руке и одноразовой пелёнкой на коленях, убеждающего чёрную зверюшку лежать на пузе, а не лезть вверх по Чачиной рубашке.

– Мы тут недавно у браконьера отобрали.

– Но я умру, – медленно произносит Камышинка. – Я не хочу, чтобы он грустил заранее.

– Возможно, нам удастся вас спасти, – завожу я свою шарманку. – В принципе мы могли бы Чаче и вовсе ничего не говорить, а сделать вид, что вы уехали домой, но, я думаю, он обидится на такое недоверие. Что бы ни случилось с вами, ребёнка-то он в любом случае увидит.

Взгляд Камышинки становится прожигающим, и через пару мгновений я понимаю, что она опять немножко трансформировалась.

– Вы убьёте ребёнка, – произносит она без выражения.

– С чего вдруг? – поднимаю брови я.

– Она страшная, – поясняет Камышинка. – Она будет кусаться.

Я пожимаю плечами.

– Так это и у меня дочка кусается. Как зубы прорезались – только из бутылочки кормить можно стало, всю меня изгрызла. Даже резиновую ложку прогрызла. Если вы считаете, что девочка будет очень опасна для окружающих людей, значит, надо придумать ей какое-то комфортное местечко, где люди до неё не доберутся.

– Дома нас в реку выпускают, – делится Камышинка. – Мы там охотимся на рыбу и лягушек, пока не вырастем.

– Ну, – я чешу в затылке, – Ахмадмирн не самое безопасное место для ребёнка. Слишком много рыбаков. Может быть, лучше выпустить её где-нибудь около вашей деревни.

Она кивает. Планы на будущее – это хорошо.

– Пойдёмте поговорим с Чачей, – предлагаю я осторожно. – У него наверняка будут идеи, где поселить дочку.

И она наконец соглашается.

***

Чачу мы ловим как раз когда он уже собрался встать с кровати. К счастью, при виде Камышинки он без спора ложится обратно.

– Что вы так долго? – ворчит он. – Я видел, как все расходились, да ещё выглядели при этом, как будто богу в бараньи проиграли. Что они там у тебя нашли, Камышик?

Камышинка стоит у входа в палату, сцепив руки. Я выразительно подставляю к кровати Чачи два стула, но она не приближается. Чача начинает чуять неладное.

– В чём дело? Что-то не так с ребёнком? Камышик, подойди ко мне, ты меня пугаешь.

В подтверждение его словам пульсометр начинает пищать чаще.

– Камышинка, я не думаю, что стоит растягивать это удовольствие, – замечаю я, садясь. – Да и время поджимает.

– Объясните ему, – просит она, прислоняясь спиной к двери. Как бы не рванула куда-нибудь…

Чача переводит выжидательный взгляд на меня. Ну, я так я.

– Камышинка – не человек, – произношу я по возможности чётко и ровно.

Повисает короткое молчание, потом Чача нетерпеливо говорит:

– Это я знаю. Дальше что?

Я удивлённо вскидываюсь и оглядываюсь на Камышинку. Она тоже воздух ртом хватает.

– Знаешь? Как ты узнал?

Чача поджимает губы.

– Я вроде бы не давал повода считать меня дураком, – ворчит он. – Что ты думаешь, я за восемь лет не заметил ни одной странности? Ты не очень-то и скрывалась – все эти полночные купания, сырая рыба на завтрак, обед и ужин.  Даже мать заметила, что после тебя сток ванны забивается чешуёй, а не волосами. Не говоря уже о том, что я тебя вытащил из реки, где ты сидела под водой и пузырей не пускала. Я за тобой наблюдал с полчаса, прежде чем ты меня заметила.

Камышинка прячет лицо в ладонях и прижимается к двери, но, к счастью, чтобы её открыть, надо нажать на ручку, а на это внимания речной дочери не хватает.

– Как же так, – бормочет она. – Так не должно быть… Ты должен был всё забыть и не обращать внимания…

– Не обращать внимания! – фыркает Чача. – Ты это говоришь человеку, которому катышки на одеяле снятся в кошмарах. Нет, безусловно, после встречи с тобой я стал меньше обращать внимания. До того было намного тяжелее. Но я ещё вот что заметил: пока ты рядом, я ни о чём не думаю, но стоит уехать, и через два-три дня вопросы одолевают.

– Как ты вообще можешь оставлять меня так надолго? – возмущается вдруг Камышинка. – Так не должно быть! Тебе должно быть невыносимо и на шаг от меня отойти, и взгляд отвести!

Чача пожимает плечами.

– До встречи с тобой я другому человеку в глаза посмотреть вообще не мог, а ты хочешь, чтобы я взгляд не отводил. Твои чары на таких, как я, не рассчитаны. Ну ладно, что ты теперь-то злишься на меня? Разве у тебя со мной плохая жизнь?

– Ты всё это время знал, а мне даже не обмолвился, – упрекает его Камышинка.

– Ну я так рассудил, если б ты хотела мне что-то о себе рассказать, так рассказала бы. Что я буду тебя тормошить? Ты меня тоже не особо расспрашивала, как мне жилось до тебя. Камышик, – Чача протягивает к ней руку в подзывающем жесте. – Ну иди сюда, что ты там жмёшься, как будто я тебя могу обидеть?

Камышинка оставляет дверь в покое и подходит, с трудом умостившись на жёстком стуле.

– В чём дело-то? – снова спрашивает Чача. – Ты двоих родила и не заметила, а сейчас-то что?

– То были мальчики, – поясняю я, когда становится ясно, что Камышинка не собирается отвечать. – А вот девочка не будет похожа на человека. Она станет новой речной дочерью.

Чача хмурится, и Камышинка обхватывает руками живот, как будто не хочет, чтобы он смотрел.

– Это, значит, она тоже одной сырой рыбой будет питаться? – спрашивает Чача. – Надо ещё рыбака нанять?

– Не надо, – шепчет Камышинка, мотая головой. – Надо будет её выпустить в реку. Она сама себе пропитание найдёт.

– Что, прямо новорожденную? – ужасается Чача. – Давай хоть сначала, я не знаю, в аквариум?

– Покажите ему, – еле слышно шелестит Камышинка и снова прячет лицо в руках.

Я послушно открываю снимок со сканера и предъявляю Чаче. Теперь, когда первый шок прошёл, я понимаю, что то, что я приняла за крылья, на самом деле плавники, растущие у девочки на руках, ногах и… хвосте?.. Стараясь не утонуть в этом осознании, я объясняю Чаче, каким образом получен снимок, хотя он не очень-то слушает.

– Я так понимаю, – бормочу я для фона, – что человеческую форму девочка научится принимать ко взрослому возрасту.

– Так это что же, – наконец включается Чача, и я чувствую, как на соседнем стуле Камышинка вздрагивает, – она так и будет в реке жить дюжину лет? Она меня потом и не узнает.

Камышинка хлопает ртом уже совсем по-рыбьи. Что-то мне подсказывает, что узнавание молодой речной дочерью её невольного отца – это проблема, о которой Камышинка задумывалась в последнюю очередь.

– Она… будет кусаться, – наконец отвечает Камышинка. – Вещи портить…

– Мгм, – Чача принимается теребить подбородок, погрузившись в раздумья, – Может, ей отдельный дом построить? С прудом. – И, когда Камышинка не выказывает энтузиазма, добавляет: – Нет, ну а как она зимой в реке одна?

–Давайте, – говорю, – вопрос её проживания решим чуть позже. Меня сейчас волнует другое. Роды речной дочери сопряжены с определённой опасностью, и мне не хотелось бы рисковать. Нам лучше не дожидаться естественных родов, а вмешаться оперативно. И это надо делать как можно скорее, потому что срок поджимает.

Чача смотрит на меня таким взглядом, каким он обычно изучает выданный Азаматом список дел, а потом начинает отрывать от себя трубки и датчики.

– Ку-уда! – Я хватаю его за руки, но поздно.

– Я здоров, – решительно заявляет он и спускает ноги с кровати. – Камышик умеет меня лечить. Я мальчишек обоих принимал у неё, и дочку приму. Сам же хотел, – добавляет он, немного стушевавшись.

– Не думаю, что это хорошая идея, – заявляю я. Приходится поподробнее объяснить Чаче, что такое кесарево сечение.

– Но ей же будет больно! – ужасается Чача.

– Мне в любом случае будет больно, – замечает Камышинка.

А я начинаю соображать, что с учётом небелковой природы речных дочерей давать ей человеческое обезболивающее нельзя. В лучшем случае бессмысленно, в худшем – опасно. Будь у нас больше времени, можно было бы поэкспериментировать на образцах тканей, но увы, Камышинка сама сказала, что ей осталась пара дней.

– Не знаете ли вы какого-нибудь вещества, которое могло бы притупить боль? – спрашиваю её. – Может, травы или минералы какие-то?..

Но она мотает головой.

– Мы никогда не искали, – говорит она глухо. – Что толку, всё равно не переживёшь…

– “Мы” – это кто? – внезапно становится интересно мне. – Вы знаете других речных дочерей?

Камышинка странно на меня смотрит, как будто я спросила о чём-то очевидном.

– Знаю, но… они не здесь. Домой пути нет. Там всё иначе…

Я начинаю соображать, что это за такой загадочный “домой”, но тут моя мысль сворачивает в другую сторону. Если Камышинка устроена похоже на хозяев леса, то ей может подойти обезболивающее, которое подходит им. Таких исследований мы не проводили, но вдруг сами хозяева леса что-то придумали?.. Хотя, конечно, развлекаться подобными штуками без Ирлика или хотя бы Умукха на подхвате мне не очень-то хочется.

– Давайте так, – решаю я. – Операцию проведём завтра. Вы можете оба переночевать в палате, чтобы Камышинку не конвоировать туда-сюда. Я сейчас Чачу переведу, у нас есть свободные. А я пока попробую выяснить насчёт обезболивания.

Поскольку супруги не возражают, я отвожу их в свободную палату и помогаю устроиться, а потом отзваниваюсь Азамату рассказать, к чему мы пришли.

– Ну хвала богам, всё разрешилось! – восклицает он. – Я как эти легенды прочитал, места себе не нахожу. Не представляю, как Чача это пережил бы.

– Ещё не разрешилось, – поправляю я. – Позови-ка ты на ужин Хоса, у меня есть к нему пара вопросов.