24. Лиза

Хос выслушивает меня два раза, прежде чем понимает, чего я хочу. Это не вдохновляет – если он не знает ничего об анестезии, то, скорее всего, и средств для этого никаких не знает.

– Ты никогда не слышал о речных дочерях? – спрашивает Азамат, пока Хос молча гипнотизирует взглядом тарелку.

– Не-а, – буркает тот. – Вообще понятия не имею о таких. Как они хоть выглядят?

Я показываю ему всё тот же снимок. Хос изучает неведому зверушку в абсолютном недоумении.

– Никогда не видел, – наконец заявляет он. – И не слышал. Отец не рассказывал.

– Ну ладно, – я возвращаюсь к насущному вопросу, – так ты не знаешь чего-нибудь, что бы снимало боль? Например, если поранишься, может, какая-то травка помогает?

– Зализывать надо, – отрезает Хос. – Трава не поможет.

Зализывать – это, конечно, интересная мысль, вот только вряд ли Хос станет лизать Камышинку, да и не думаю, что это поможет в плане обезболивания. Я уже выясняла, что в слюне Хоса есть некоторые антисептики, и скорее всего, представление, что рану надо лизать, связано с этим.

– Думаешь, она не вынесет боли от разреза? – спрашивает Азамат озабоченно.

Я развожу руками.

– Она-то, может, и вынесет, кто её знает, какой у неё болевой порог. Хотя может и помереть от шока. Но тут ещё другой момент есть: я никогда не оперировала без анестезии, даже не представляю, как это делать. Ты подумай, она же будет орать и вырываться.

– Может, ей хримги выпить? – предлагает Азамат. – Чтобы заснула?

– Я думала об этом, – кривлюсь, – но кто её знает, как она отреагирует на алкоголь. Может, он для неё ядовит. А даже если нет, представь, вдруг она не заснёт, а опьянеет и начнёт тут… на столе танцевать? Операционном…

– А! – включается вдруг Хос. – Чтобы заснуть, есть грибы.

– Так-так-тааак, – поворачиваюсь я к нему. – Ну-ка поподробнее.

– Когда тяжело болеешь, – поясняет Хос, – надо есть бурые грибы. Тогда заснёшь на несколько дней, а проснёшься здоровым. Ну или хотя бы не таким больным.

– И где растут эти грибы? – спрашиваю я, вооружаясь планшетом с картой.

– Да везде, – отмахивается Хос. – Только… Они вырастают осенью.

– Подожди, о каких грибах ты говоришь? – хмурится Азамат, открывающий на своём буке справочник.

– Ну бурые, – поясняет Хос. – Такие, как стружка прозрачная из земли торчит.

Как следует полистав справочники, Азамат таки находит иллюстрацию, которую Хос узнаёт. Грибы похожи скорее на оборки из прозрачной желтовато-коричневой ткани или лепестки махрового цветка.

– Несъедобны, – читает Азамат, – лекарственной ценности не представляют.

– Ну это они для людей не представляют, – замечаю я, но Азамат вдруг сдвигает брови.

– Я их знаю, – говорит он. – Но они только через пару месяцев начнут вылезать.

Оппачки.

– А грибница?.. – спрашиваю я, хотя как я собралась искать грибницу незнакомого гриба, не зная точного места произрастания и даже без образца ДНК для сравнения?

– Не, – мотает головой Хос. – Надо вот эти лепестки сами. Но сейчас их нет.

– Может, кто-нибудь их сушит? – предполагаю я. – Знающие там или кто…

– Уже ищу, – откликается Азамат. – Но не похоже. Они даже не ядовитые, просто невкусные, я как-то в детстве пробовал. Как бумагу жевать.

– А как вы их едите? – уточняю я у Хоса. У хозяев леса нет уплощённых премоляров, которые бы позволяли пережёвывать растительную пищу, да и челюсти у них из стороны в сторону двигаются только в человеческом облике, да и то мало и плохо.

– Лижем, – удивлённо отвечает Хос, как будто его удивляет, что мне это не очевидно. – Ну, мелкие сосут. На вкус противно, но помогает проспать всю болезнь, лишь бы жира хватило. А то так во сне и сдохнешь от голода.

Я прикидываю, хватит ли жира Камышинке. Она вообще не толстая, не как столичные муданжки, но и не палочный человечек, как Арай. Нормальная рыхлая фигура, какая обычно бывает у сбалансированно питающихся рожавших муданжек. Надо надеяться, на несколько дней хватит. Не хотелось бы экспериментировать ещё и с глюкозной капельницей.

– Ничего не нахожу, – качает головой Азамат. – Никто не запасает эти грибы. У них даже внятного названия нет, поганки и всё. Не знаю, может, если я кину клич, кто и найдёт у себя, но вряд ли к сроку.

– Я могу кинуть клич, – предлагает Хос. – Пойду разбужу пару птиц, так быстрее выйдет.

С этими словами он перекидывается, подцепляет остатки баранины со своей тарелки и трусит на выход. Дверь перед ним открывается по датчику, а в коридоре я вижу тень Дорчжи, который так же трусцой следует за своим охраняемым объектом.

Азамат тоже провожает его взглядом, а потом выключает планшет.

– Тебе бы поспать подольше, – говорит он мне. – Завтра день будет тяжёлый, как бы дело ни повернулось.

Я киваю, хотя на душе неспокойно. Хочется бежать делать анализы, проверять на аллергии, оценивать состояние организма пациентки… Но что я там могу оценить? Плотность первичного бульона?

Поэтому, помаявшись совестью ещё с полчасика, всё-таки отправляюсь спать, наказав мужу не пускать ко мне утром мелкую ни под каким видом. Завтра мне и без неё бесенят хватит.

***

Мои нервы принимают форму длиннющего опросного листа, которым я донимаю Камышинку всё то время, что мы ждём вестей от Хоса. Он как упорол вчера на ночь глядя в лес, так и не возвращался. Телохранители с ним только по городу ходят, в лесу он сам с усам.

Я планомерно выясняю, что новорожденная девочка может дышать на воздухе так же, как и в воде, поэтому мы решаем пока с аквариумом не заморачиваться, а ограничиться срочным заказом переноски из армированного акрила, потому что, я подозреваю, на руках это существо долго не усидит.

Слегка за полдень Камышинка начинает намекать, что не отказалась бы чего-нибудь съесть, но я запрещаю её кормить перед операцией. Чача воспринимает этот запрет без энтузиазма – и я понимаю, почему. Зубки у его супруги с течением времени как-то подозрительно заостряются.

Но тут я наконец прозваниваюсь Ирлику.

– Что у вас там стряслось? – весело спрашивает он. – Я только что увидел твои сто сорок восемь неотвеченных.

– Мне нужна помощь, чтобы сделать операцию речной дочери, – выпаливаю я, пока связь не прервалась.

Ирлик начинает ржать.

– Найдёшь же ты себе развлечений, – комментирует он. – Какой ещё речной дочери?

– Это ты мне скажи, – я развожу руками, хоть он меня и не видит. – В легендах их так называют: дочь реки. Они выглядят, как э-э… помесь человеческой формы хозяина леса и рыбы-петушка. В детстве. Во взрослом возрасте лучше мимикрируют под людей.

– Какие рыбы в детстве? – покатывается Ирлик. – Да вас там на месяц оставить нельзя, находите всякую дрянь!

– Ты нас уже почти на полгода оставил, – высказываюсь я о накипевшем. – Мы тут твоих котят спасаем, а ты гуляешь невесть где. Давай дуй домой детищ своих спасать!

– Погоди, погоди, – отсмеявшись, серьёзнеет Ирлик. – Ещё раз, что за тварь вы опять подобрали?

Я начинаю нервно пересказывать ему содержание легенд. Он молчит, поэтому я рискую даже послать ему фотку детёныша, хотя связь пошаливает.

– Как мне ещё объяснить? – кипячусь. – Много ли ты вообще знаешь тварей, которые всё детство сидят в реке?

– Ни одной не знаю, – мрачно сообщает Ирлик. – Лиза, я понятия не имею, что это вы нашли, я такого никогда не видел.

– Я тебе говорю, – вздыхаю я, – она устроена так же, как вы и хозяева леса.

Я слышу прямо в трубке, как он скребёт затылок.

– Ну, – говорит он наконец, – если она из реки, то, может, Укун-Тингир что-то знает? Потому что я без понятия. У Байч-Хараха же есть какие-то энциклопедии, я видел, там что написано?

– Там про них ничего нет, – признаю я. – Азамат говорит, легенды про них очень редкие и древние, и он считал, что это всё выдумка, но…

– А точно не выдумка? – перебивает Ирлик.

– Вот вернись и проверь, – фыркаю я. – Её все видят, не только я.

– Ладно, – медленно произносит Ирлик, – я постараюсь к вечеру. Раньше никак. Но это уже не смешно.

И отключается. Понятное дело, моё настроение от этого разговора сползает только ниже. В конце концов, за неимением лучшего выбора, я даже набираюсь сил позвонить Укун-Тингир.

Она берёт трубку минут через пять и даже понимает, кто я, но сколько я ни пытаюсь донести до неё суть проблемы, боюсь, что в туманные чертоги её сознания ничего не проникает. Единственное, что она сообщает мне относительно внятно, – это что она никогда не слышала ни о каких дочерях никаких рек, а уж кому и знать, как не ей.

– Камышинка, – говорю я, врываясь после этого липкого и мутного разговора обратно в палату, – у вас нет идей, почему боги ничего не знают о существовании вашего племени?

Она щерит на меня зубы, которых как будто стало больше, но справляется с собой и отвечает спокойно:

– Откуда им знать? Мой дом далеко отсюда. Я не знала, что и люди-то о нас слышали. У нас всё иначе.

– Далеко… в какую сторону? – уточняю я.

Но Камышинка только пожимает плечами.

Я начинаю что-то соображать, но тут – наконец-то! – является Хос.

Он заходит в палату, оставив дверь открытой. Я не успеваю сказать ему, чтобы закрыл – за Хосом водится в лучших кошачьих традициях оставлять всё настежь, – но тут у него из-за спины появляется хозяйка леса с котёнком. Нашим котёнком!

– Ой, здравствуйте! – ошарашенно выпаливаю я.

– Я вот привёл, – довольно отчитывается Хос. – Она умеет.

Я на пару мгновений и думать забываю о проблемах Камышинки, засмотревшись на котёнка. Девочка изрядно подросла, но по-прежнему сидит у матери на загривке. Я начинаю понимать, почему у хозяев леса такая сутулая осанка.

Завидев меня, котёнок, однако, к ужасу матери, спрыгивает и идёт обнюхивать мои тапочки.

– Ты моя щладкая, – не удерживаюсь я и присаживаюсь погладить мохнатую голову. Голова, надо сказать, уже почти с мою, да и вся зверушка размером с пуфик для ног, а лапы шире моей ладони. Складочки перепонок между передней и задней лапками касаются пола – наверное, не научилась ещё подбирать, Хос вот как-то их поджимает к бокам. Она приветливо тычется мордой мне в руку, лижет и прикусывает большой палец, придерживая лапой, чтобы не отняли. – Ого зубищи какие уже, – замечаю я. – Охотница растёт.

Хозяйка леса присаживается рядом и решительно оттаскивает ребёнка от моей руки. Оно и к лучшему – кусается кошечка пока небольно, но скорее по выбору, чем по неспособности, а мне перед операцией травмы ни к чему. Ах да, операция же.

– У вас есть бурые грибы? – спрашиваю я, поднимая взгляд на гостью.

Сейчас при свете я могу её получше разглядеть. Она несколько более раскосая, чем другие знакомые мне хозяева леса, но у неё такое же немного непропорциональное широкое лицо с мелкими чертами, узкий нос с тонкими крыльями – они почти просвечивают, а глаза широко расставленные, буровато-жёлтые с рыжими крапинками и суженными в тонкие щели зрачками.

– Да, – говорит она сиплым, как у всех хозяев леса, голосом. – Но надо уметь. Хос никогда не делал.

Я взглядываю поверх её головы на Хоса, который стоит, поскрёбывая когтями ног кафельный пол.

– Мне показывали, – заявляет он, как будто я его в чём-то упрекаю. – Но лучше пусть кто поопытней…

Хозяйка леса наконец встаёт, перекидывает котёнка через плечо – он так и остаётся висеть, как ни странно, только хвостик подрагивает, – а потом извлекает из-за пазухи свёрнутый конвертиком лист. Её движения не очень ловкие, и меня так и тянет помочь ей развернуть его, пока не порвала или не рассыпала, но я сдерживаюсь, а она наконец справляется.

– Надо воду, – говорит она, показав мне содержимое: стопку пластинок, похожих на сосновую кору.

– Горячую? – на автомате спрашиваю я, хотя откуда в лесу горячая вода? Разве что горячий источник какой, но это только в Короульских и Худульских горах есть.

– Не очень, – подумав, отвечает хозяйка леса.

Я набираю в почкообразный лоток тёплой воды из кулера и ставлю на подкатной столик. Хозяйка леса с трудом отделяет от стопки сушёных грибов верхнюю пластину и опускает в воду, намочив пальцы, а потом принимается её там разминать. Свёрток в другой руке ей явно мешает – я вижу, как её пальцы пытаются двигаться симметрично на обеих руках, – но убрать его одной рукой она не может, поэтому кладёт на столик и дальше разминает гриб уже двумя руками. Он, похоже, довольно резиновый, если не ломается от таких манипуляций. Однако вскоре я замечаю, что вода в лотке начинает закручиваться в лёгкий водоворот. Такой знакомый мне по молоку. Эге, да грибочки хороши не сами по себе, а с применением силы. Вот это интересно. Надо было кого-нибудь из духовников сюда позвать, что же я не сообразила… Ну да ладно, авось, Хос сможет это повторить на публику. Вон как следит внимательно.

Гриб тем временем намокает и разбухает, теперь занимая половину лотка. Котёнок на плече у матери начинает шевелиться и то и дело залепляет ей хвостом в лицо. На третий раз хозяйка леса возмущённо взмуркивает, заставив ребёнка прижать уши и снова замереть, а потом перестаёт мучить гриб и прямо мокрыми руками заворачивает и убирает свой драгоценный запас.

Оглядевшись, хозяйка леса останавливает взгляд на Камышинке, которая всё это время таращится на неё во все глаза, вцепившись в руку Чачи.

– Она? – спрашивает хозяйка леса.

Я киваю. Она вынимает гриб из воды и отряхивает – я стараюсь не щуриться от неудовольствия. Потом подходит к Камышинке, наклоняется практически к её лицу и шумно нюхает. Та вжимается в кровать и щерит определённо торчащие вперёд зубы.

– Не грызи, – приказывает хозяйка леса и пихает гриб ей в рот. Не весь, кончик придерживает.

Камышинка рефлекторно сглатывает. Глаза её бешено вращаются – то на руку, держащую гриб, то на лицо хозяйки леса, то на бледного Чачу на низком старте. Она сглатывает ещё раз. И ещё – то ли всё на том же рефлексе, то ли понравилось? Постепенно её глаза закрываются. Прицеплять к ней датчики было бессмысленно – у Камышинки нет сердцебиения, так что я захожу с изголовья и склоняюсь поближе послушать дыхание. Похоже, сработало…

Хозяйка леса вытаскивает использованный гриб и шваркает его на пол.

– Сколько она проспит? – спрашивает Чача.

– Не знаю, – безразлично заявляет хозяйка леса, поправляя котёнка на плече. – Мы три дня спим. А она не знаю кто.

– Спасибо, – выдыхаю я. – Кир, повезли в операционную.

***

Самое тяжёлое – это вытащить мелкую заразу так, чтобы остаться с обеими руками. Мы с Киром и так, и сяк заходили, но это всё равно что извлекать из маленькой коробки сильно отбивающуюся кошку. Вот как-то про бронированные перчатки я заранее не подумала…

Кир попытался применить щипцы, но эта сикильдявка оказалась такая сильная, что удержать ручки щипцов в стабильном положении под её напором не вышло, и мы побоялись, как бы Камышинку не поранить в процессе.

Наконец меня осеняет: я продеваю в петли на концах щипцов стерильное полотенце, такое махровенькое, в котором хорошо застревают когти. Вот на когтях новорожденная дочь реки и повисает, и отправляется прямиком в ванночку. К счастью, с омовением она справляется сама, а я, пользуясь полным отсутствием даже намёка на пуповину, принимаюсь зашивать Камышинку обратно, время от времени проверяя дыхание.

Чаче мы его изделие выкатываем прямо в ванночке, стоящей на подкатном столике, потому что взяться за края ванночки оказалось невозможно – стоит протянуть руку, как в неё метят когти.

В реальности и в цвете малявка оказалась похожа на обезьянку тамарина. У неё условно-человеческое лицо с большими чёрными глазами и без выраженных губ, окружённое длинными чёрными волосами, похожими на водоросли, а вот ниже, где плавники и мелкая чешуя, она вся ярко-оранжевая. Плавники, правда, переливаются по краям от бирюзового до малинового. Они растут этакими бородками на всех конечностях, по хребту и вдоль длинного толстого хвоста, который заканчивается красочным веером. А вот зубы у девочки, как у акулы – крючковатые, в несколько рядов. Первый ряд торчит вперёд, а последующие загнуты внутрь, и всё это счастье полупрозрачное, как сосульки.

– Мангустец, – ёмко высказывается Кир, насмотревшись.

– Странно, что в легендах не сохранилось описания, – замечаю я. – Такая харизматичная, запоминающаяся внешность…

– Перетрусили небось, – предполагает Кир.

Чача рассматривает дочку молча и без особого выражения на лице, как будто просто пытается запомнить, как она выглядит. Интересно, если бы их было несколько, мы бы смогли их отличить одну от другой? Но нам пока и одной хватит.

Наконец он отмирает и идёт в угол комнаты ожидания, где стоит небольшой пакет. Чача приносит пакет, и я чую рыбу. Ребёнок тоже её чует – высовывается, насколько может далеко за бортик ванны и принюхивается, шевеля широко расставленными ноздрями и чем-то за ушами. Вероятно, жабрами…

– Разложи до переноски, что ли… – предлагаю я.

Чача выкладывает несколько рыбин в переноску, а остальные дорожкой от неё к ванночке. Кир очень быстро – пока не сцапали – подставляет мелкой табуретку, чтобы она смогла вылезти из ванночки и не упасть на пол. С табуретки она съезжает на когтях, оставив на металле ножек чёткие бороздки. Рыбины исчезают мгновенно одна за другой, Чача едва успевает закрыть переноску и отдёрнуть руку. Переноска прозрачная, с дырочками, в которые не должна пролезать кошачья лапа. А вот когти речной дочери туда пролезают отлично. Боюсь, недолго эта переноска проживёт…

Оставив мужиков пасти новорожденную, я возвращаюсь к пациентке. Склоняюсь к ней послушать дыхание. Мне кажется, оно не очень ровное. Я сразу кидаюсь щупать пульс, но откуда он там… Проверяю живот – там всё идеально, и разрез уже начинает зарастать. Я почти вижу, как кожа затягивается. Ещё бы, она вон Чачу лечит одним своим присутствием… Правда, если на ней так здорово всё заживает, мне не очень понятно, почему её смерть в результате естественных родов была так уж неминуема… Конечно, если бы мелкая стала выдираться, то, наверное, повредила бы и внутренние органы, а не только стенку живота, но разве бы и они не зажили?.. Хотя что я вообще знаю об анатомии речных дев? Мало ли как у неё органы работают, да и работают ли или это всё чистая имитация…

Тут Камышинка с шумным вдохом садится на столе. Я от неожиданности отпрыгиваю, поскальзываюсь на воде, выплеснувшейся из ванночки, и ляпаюсь на пол в позе куклы.

Вид у Камышинки диковатый – такие же, как у ребёнка, круглые безумные глаза и ощеренный рот, намного шире, чем бывает у людей.

– Тише, тише, – принимаюсь увещевать я, поднимаясь и потирая зад. – Всё хорошо. Операция прошла успешно, девочка с Чачей.

Камышинка продолжает шумно дышать, но, немного осмотревшись и узнав меня, успокаивается и меняет лицо обратно на человеческое. А Чача, наверное, очень хороший муж: либо он никогда не доводил свою жену до кусачего состояния, что похвально за восемь-то лет, либо он в принципе не против, что жена иногда превращается в пиранью.

Она неохотно ложится обратно, и я рискую подойти поближе.

– Как вы себя чувствуете?

– Вроде ничего, – неуверенно говорит она. – Живот болит немножко. Не страшно. А сколько я спала?

– Несколько часов, – отвечаю я. Хозяевам леса на несколько дней хватает, но у них вроде бы в тканях и силы поменьше, по крайней мере, на глаз, вооружённый микроскопом. Может быть, речным дочерям нужны бо́льшие дозы… чем бы оно там ни было.

– А муж? – как-то жалобно спрашивает Камышинка.

– Сейчас позову, – обещаю я, надеясь, что Чачу там не съели ещё.

Когда я выхожу, Чача сидит на корточках в паре метров от переноски в глубокой задумчивости.

– Может быть, – медленно произносит он, – в идее с рекой что-то есть. Только не рядом с деревней. Где-нибудь… побезлюднее.

Его оранжевая дочка ещё не прогрызла переноску, хотя акриловая стружка уже вокруг валяется. Но я специально заказывала армированную. Надо надеяться, сталь она так резво не прорежет.

– Жена твоя проснулась, – говорю я. – Мы её сейчас в палату отвезём, а ты давай красавицу свою приноси туда же, это по коридору третья дверь слева. А то не дай боги сюда какие-нибудь родственники пациентов зайдут, не откачаем же.

Чача встаёт и берёт у зависающего рядом Кира швабру. Продевает её палку в ручку переноски, после чего они с Киром вдвоём выносят речную дочь из зала ожидания. А то уж очень далеко коготочки просовываются…

Я отправляюсь за Янкой и Арай, чтобы помогли выкатить Камышинку из операционной, но в фойе обнаруживаю Эцагана и ещё одного парня из полиции.

– Здравствуйте, Лиза! – улыбается мне Эцаган. – Капитан сказал, Чача здесь? Мы нашли, кто его отравил. Проводите к нему?

Моё лицо, вероятно, быстро меняет выражения: от удивления и радости до неловкой неуверенности. Вот Эцагану, а тем более, его подчинённому видеть речную дочь точно не стоит. Да и к Камышинке их пускать нельзя, она же блинская сирена…

– Давай я его позову. К его жене не стоит заходить, – мнусь я в надежде, что он не станет выяснять подробности.

– А, точно, – спохватывается Эцаган, – он же тут с женой. Что-то я не подумал. Конечно, к чужой жене мы не пойдём.

Вот и подробностей не нужно. Муданг. Удобно!

– Сейчас позову, – обещаю я. И не сдерживаю любопытства: – Мне-то расскажешь?

Эцаган делает сложное лицо – какое-то осуждающе-удовлетворённое.

– Говорил ему капитан, надо было неустойку отсуживать через него. В два дня всё решили бы, и баста. Но как же, нехорошо ведь, вдруг кто подумает, что он пользуется знакомством… Короче, пока он со Старейшинами канителился, у тех ребят, что были ему должны, образовалась масса времени, чтобы придумать, как ему не платить. Сжить со свету, пока суд не пришёл к заключению, и дело с концом.

– Идеально, – кривлюсь я. – Когда об этом станет известно, вообще все пойдут судиться только и исключительно к Императору. Впрочем, может, это наконец убедит Старейшин в том, что их судебную систему надо реформировать.

– Да, это было бы нелишне, – вздыхает Эцаган. – А то когда дело криминальное, Старейшины и мою кровь пьют, не только истца.

– Кто тут пьёт кровь? – с интересом спрашивает Янка, незаметно возникшая в фойе вместе с очень довольной Арай. Не иначе, опять секретничали. – Есть ли омолаживающий эффект? Или, может, иммунитет укрепляет?

– Пошли пациентку перевезём, – фыркаю я.

Чача обнаруживается при жене, как пришитый, и тоже помогает нам докатить её до палаты. Он вяло сопротивляется общению с полицией – мол, эти дела могут и подождать, но я его всё-таки отправляю. Подождал уже разок, хватит.

Переноска стоит в палате всё ещё целая, под присмотром Кира. Он тут же выметается из палаты, обходя пациентку по широкой дуге. На него тоже действует её магнетизм – не настолько, чтобы нельзя было игнорировать, но лишний раз он предпочитает не подставляться.

Камышинка бледная и как-то частовато дышит.

– Живот болит? – спрашиваю я. – Какие-нибудь неприятные ощущения?

– Нет, – безразлично отвечает она, не сводя взгляда с дочки. – Надолго Чача ушёл?

Я хмурюсь. Только что же при ней всё обсуждали. Она просто так не слушала или потому что настолько плохо себя чувствует?

– Сейчас вернётся, – обещаю я.

Она тяжело моргает, как будто глаза не держатся открытыми.

Насторожившись ещё больше, я иду за портативным сканером и принимаюсь рассматривать Камышинку вооружённым глазом. Что я там хочу увидеть – это большой вопрос. Теоретически у неё может быть внутреннее кровотечение, хотя я зашила те несколько порезов, которыми её успела наградить дочка. Кровь у Камышинки есть – очень густая и белёсо-прозрачная, но какую функцию она выполняет – загадка. Однако никаких кровотечений я не нахожу.

Заходит Арай и приносит пациентке питательный коктейль. Кормить её сырой рыбой сразу после операции кажется мне не очень правильным, поэтому я велела развести ей смесь с рыбьим жиром. Однако Камышинка далеко не так голодна, как до операции. Сделав пару глотков через соломинку, она возвращает стакан Арай.

– Невкусно? – спрашивает та.

– Не хочу, – слабым голосом отвечает Камышинка. – Нет смысла.

– Какого смысла? – настораживаюсь я. – Вы есть хотели не так давно. Чтобы восстановиться, нужны силы.

– Я не восстановлюсь, – говорит Камышинка. – На смену мне пришла другая. Моё время кончилось.

– Подождите, подождите, – начинаю нервничать я. – С чего вдруг? Вам же ничего не угрожает! Я всё зашила, кровотечений нет, от чего вам умирать?

– В одно время, – почти шепчет Камышинка, – может быть только одна жрица от каждого клана.

Она говорит нечто, похожее на слово “духовница”, но с огласовками, как в однокоренном ему слове “подношение”, и я это интерпретирую как “жрица”, но, кажется, в муданжском такого слова на самом деле нет.

Я кошусь в угол на переноску, от которой раздаются скребущие звуки. Попытки речной дочери просунуть зубы в щели в крышке наводят меня на мысль о голых землекопах. Помнится, у них доминантная самка подавляет половое развитие у остальных…

– Ветка, беги за Киром и ещё кем-нибудь, пускай уносят ребёнка отсюда как можно дальше. Во дворец в бассейн, например.

А сама кидаюсь открывать окно и включать кондиционер на проветривание.