25. Лиза

Чача, на глазах у которого малявку вынесли из Дома целителей чуть не бегом, бросил полицейских и примчался в палату. Помимо проветривания я запустила увлажнитель, чтобы если в воздухе остались какие феромоны, побыстрее осели. Но Камышинке не становится лучше.

Она очень бледная, и лицо у неё как-то заострилось. Когда она берёт Чачу за руку, видно, что поднять руку ей даётся с трудом. Чача бормочет ей что-то ласковое синими губами, время от времени срываясь на молитву.

Я выскакиваю в коридор и звоню Хосу, понадеявшись, что он ещё пребывает в обществе мамы нашего котёнка. Он действительно проводил её до её леса, но ни он, ни она ничего не знают ни о каких жрицах и особенностях смены их поколений.

Ирлику, как обычно, не проходит звонок. Укун-Тингир мычит что-то невнятное в трубку минут пять, после чего я не выдерживаю и пробую Умукха.

Этот хоть наконец выходит на связь.

– Жрица?.. – озадаченно повторяет он, и у меня внутри всё обрывается. Неужели и он не знает?!

– Ты можешь просто примчаться сюда вот прямо сейчас и посмотреть, нельзя ли ей помочь? – прошу я, чуть не хныча.

– Так-то по твоему описанию она скорее по части Укун-Тингир, – издалека заходит Умукх, и я высказываюсь как не всякий наёмник. У муданжских богов какой-то невменяемый загон про разделение обязанностей. Я ещё понимаю – со старшими богами, с ними не договоришься, и в положение они не войдут. Но между собой-то можно как-то по-божески! Тьфу.

– Она ничего не знает о речных девах. Умукх, пожалуйста!!!

– Ну… Хорошо, сейчас, предупрежу руководителя… – неуверенно говорит Умукх и отключается.

Я заскакиваю обратно в палату. Там без изменений. Камышинка чахнет, Чача убивается, Арай жмётся к стенке, не зная, чем помочь. Рабочий день у неё уже кончился, и я пытаюсь её отпустить, но она мотает головой.

– Что я скажу старушке и мальчикам? – шепчет она. – Может, их сюда позвать?

Мне не очень нравится идея набивать палату народом, тем более, что прочие члены семьи могут и не знать, что Камышинка – нелюдь, но с другой стороны, если она действительно сейчас умрёт, то хоть попрощается…

Пока я обдумываю эту дилемму, нас становится больше.

Посреди палаты возникает столб сиреневого пламени, и из него величественно вышагивает Ирлик. Впечатление несколько портит сочетание байкерской кожаной куртки на голое тело, широких шорт в пальмочку и брони из бус до пупа.

Почти в ту же секунду рядом конденсируется облачко, как будто нафыркали из распылителя, и сгущается в Укун-Тингир. Она при полном параде – шелка, серебро и морская пена.

И наконец к ужасу Арай из всех щелей вылезают полчища насекомых, проходятся подвижным ковром, огибая ноги людей и ножки мебели, и собираются в Умукха. Он в джинсах, сандалиях и футболке с узором из символов биологической опасности.

Все трое вцепляются взглядами в Камышинку и некоторое время молча гипнотизируют.

– Ты видишь её имя? – наконец спрашивает Умукх Ирлика.

– Не-а, – кривится тот. Размашисто шагнув вперёд, он наклоняется и обнюхивает речную дочь точно так же, как это делала хозяйка леса. Только на сей раз Камышинке всё равно. Она лежит неподвижно, повернув лицо к Чаче и только моргает время от времени. Ирлик разгибается. – Нет у неё настоящего имени. Она вообще не с Муданга.

– Инопланетянка? – выдыхаю я. – Но…

– Путешественница, – понимающе кивает Умукх. – В зияние, наверное, провалилась.

– Но она устроена, как вы или хозяева леса! – напоминаю я.

– Ну, значит, это… Как это называется, Умукх, ты мне говорил, вы придумали умное слово?

– Брониада, – с важным видом сообщает Умукх. – Это от слова “брхон”, то есть, мы, боги, только с земным акцентом. Мы с исследовательской группой разработали терминологию. Теперь мы называемся броны, хозяева леса – бронианы, а все вместе – брониады. Она брониада.

– Но вы разве не эндемики муданжские? – подтормаживаю я. Как-то мысль, что космос может быть населён “брониадами”, меня не посещала до сих пор.

– Вы, люди и всякие твари земного происхождения, расселились по разным планетам, а мы чем хуже? – резонно спрашивает Ирлик. – Я встречал на других планетах брониад. Ну или что-то очень похожее.

– Да! – подхватывает Умукх с энтузиазмом. – Никто не доказал, что мы возникли здесь!

– Я бы даже сказал, – задумчиво продолжает Ирлик, – если учесть, сколько на Муданге зияний, весьма вероятно, что мы откуда-то пришли.

– Так, – я стыкуюсь со своим мозгом. – Это всё чудесно. Теперь нам надо срочно понять, как её лечить. Может, в её собственном мире есть средства? Камышинка? Камышинка, вы меня слышите?

Она неохотно отводит взгляд от мужа. Взгляд усталый, больной. Богов она будто не замечает. Я повторяю свой вопрос.

– Нет, – бесцветно произносит она. – Мы всю жизнь готовимся произвести следующую жрицу. Когда её мужчина решает, что пора, жрица производит преемницу. Это надо делать в храме, но я не могу вернуться… Я закончила свой путь.

Чача всхлипывает и утыкается лицом в простыню у Камышинкиного плеча.

– Сделайте же что-нибудь! – шиплю я, глядя на Ирлика и Умукха. Укун-Тингир так и стоит в сторонке, безучастно осматривая палату и перебирая перепончатыми пальцами браслет.

– Красная рыба, – внезапно говорит она и кивает каким-то своим мыслям.

– Ты есть захотела? Сейчас? – возмущается Ирлик.

Она высокомерно хмыкает и исчезает в облачке брызг.

– Ладно, толку от неё, – ворчит Ирлик. – Ты это… Как неудобно без имени-то… К-Камышинка, ты знаешь, в каком месяце сюда попала?

Она вяло мотает головой.

– А в каком родилась? – схватываю я.

Она, кажется, не понимает вопроса, но Ирлик отмахивается.

– Путешественникам покровительствует тот бог, в чей месяц они попали на Муданг. Ну хоть летом или зимой, помнишь?

Камышинка не отвечает, а я вздыхаю.

– Она жила к югу от Имн-Билча. Там лето от зимы почти не отличается.

Ирлик досадливо сплёвывает дымящийся пепел. Умукх мнётся в ногах кровати, пожёвывая кончик одной из своих косичек.

– Я не умею лечить брониад, – сознаётся он. – Пока только людей. На Земле брониад больше нет.

– Больше? – не удерживаюсь я. У меня нет идей, что ещё сделать с Камышинкой.

– Раньше были, – уныло сообщает Умукх.

– И куда делись? – моргаю я, понимая, что шквал вопросов, которым меня сейчас накроет, неуместен при умирающей.

– Ушли, – кратко поясняет Умукх.

Я открываю рот, но Ирлик меня опережает.

– Она не с Земли. Я бы почуял, я там все их следы перенюхал.

Я открываю рот шире. Тут Камышинка заходится кашлем. Я кидаюсь сканировать её лёгкие – ну, имитацию лёгких. Там никаких изменений. Я в упор не понимаю, как может разрушаться организм, если в нём вообще ничего не меняется! Если только…

– Ребят, а вы не можете её силой накачать? – выпаливаю я.

Боги переглядываются и кривятся.

– Мы не знаем её месяц, – смущённо объясняет Умукх. – Вдруг она чужая…

– Да чей бы ни был месяц! – взрываюсь я. – Другие боги точно так же понятия не имеют о её существовании, как и вы!

Умукх умоляюще смотрит на Ирлика.

– Наверное, – признаёт тот и приподнимает руку, но ближе не подходит. – Я не хочу ещё двести лет сидеть под землёй.

– Я тебя выпилю, – обещаю я, но Ирлик всё ещё колеблется. Что ж у них за такое монументальное табу на манипуляции над чужими?

– Не надо, – быстро говорит Ирлику Умукх. – Ты и так… У тебя и так репутация… Я, если что, скажу, что меня гуйхалахом вынудили, как с флейтой. Может, пройдёт…

Ирлик скрипит зубами, но отступает. Настаёт черёд Умукха неловко поднимать руку.

Тут между мной и ним снова возникает облачко из пульверизатора и обращается Укун-Тингир, которая делает решительный шаг к Камышинке.

– Стой! – орёт Ирлик. – Ты что задумала?!

Та смеривает его презрительным взглядом.

– Моллюски, – говорит она и приподнимает в руках большую ракушку, видимо, наполненную водой.

– Кто моллюски?! – огрызается Ирлик. – Мы моллюски?!

– Ты вообще планария, – фыркает она и подходит к Камышинке. – Пей.

С этими словами она подносит к губам речной дочери свою ракушку и вливает её в рот всё содержимое до капли – там пол-литра помещалось, наверное.

– Что ты ей дала? – спрашивает Умукх с интересом.

– Моллюсков, – доходчиво поясняет Укун-Тингир. – Из Хинделин.

Я пытаюсь сообразить, чем так примечательны моллюски из Хинделин. Поскольку эта река протекает по самой чаще Великих лесов, её фауну практически не изучали. Раки там, помнится, очень вкусные, а вот моллюски…

Ирлик хлопает себя по лбу.

– Вспомнил! – выкрикивает он радостно. – Конечно! Моллюски из Хинделин! Ты умница!

– Вот, – удовлетворённо произносит Укун-Тингир, подняв вверх указательный палец, так что перепонка натягивается. – Ты мне обещал озеро подогреть зимой, если похвалишь.

– Обещал, – весело сознаётся Ирлик.

– А с тебя пиво, – сообщает Укун-Тингир обалдевшему Умукху и испаряется.

– Почему это с тебя пиво? – изумляется Ирлик, пока я кидаюсь проверять Камышинку. Она больше не кашляет, но пока без изменений.

– Я обещал угостить, – хмурится Умукх. – Не помню, почему.

– Что за история про моллюсков? – спрашиваю я, пока Ирлик не начал ругаться. Несмотря на собственную дырявую память, к чужой забывчивости он ужасно нетолерантен.

– А! – оживляется он. – Она мне рассказывала. Красная рыба живёт в море, а нереститься заходит в реки. И обычно как икру вымечет – сразу дохнет. Везде, кроме Хинделин. Потому что в Хинделин живут паразитические моллюски, которые поселяются в рыбе и заставляют её жить до упора, пока хищник не сожрёт, потому что им надо на этой рыбе выехать обратно в море. Укун-Тингир это сама выяснила, представляешь? – улыбается он с гордостью учителя. – Она у меня умница.

– И-и… – я перенастраиваю сканер и снова направляю его на Камышинку. Он тут же подсвечивает в крови распространяющихся по телу глохидиев ракушки-жемчужницы. – Ты думаешь, если это работает на рыбе, то сработает и на речной дочери?

Ирлик заговорщицки ухмыляется.

– А Укун-Тингир не знает, в чём разница. Раз она захотела, значит, сработает! Ты, главное, ей не объясняй.