Глава 3

Бочонок с водой Шабанов поставил под кормовую банку и подбил с боков поленьями, чтобы не катался. Мешок с сухарями лег в нос, под парусину. Запасное весло он привязал вдоль борта.

Ветер с моря не выпускал его несколько дней. Ночью он стих, а под утро потянул с берега. Этого Шабанов и ждал. Береговой ветер летом держится до полудня, а бывает, и до вечера. За это время можно уйти далеко.

Семён пришел еще затемно. Вдвоем они столкнули кунгас с песка и подвели к сваям. Теперь Семён стоял наверху и подавал вниз то, что Шабанов накануне сложил у пакгауза: котелок, топор, моток веревки, жестянку с солью. Подавал по одной вещи и ждал, пока Шабанов примет.

Капитан Пулевич появился в шестом часу. Шабанов увидел его снизу, с воды. Невысокий, в кителе, он шел по настилу быстро и обходил прогнившие доски. На плече у него висел серебряный шнур. На этот шнур Шабанов смотрел все прошлые разы, пока капитан расспрашивал его про мели и ветра.

— С берега, — сказал Пулевич вместо приветствия.

— С берега, ваше благородие.

— Надолго?

— До обеда продержится. Дальше видно будет.

Пулевич заглянул в кунгас сверху. На днях он облазил его от носа до кормы, простучал борта и пересчитал весла, так что теперь только посмотрел на бочонок и на свернутый парус.

— Люди где?

— У Мгачей возьму. Шурин ждет, и с ним парень из ихней родни. С берега передали.

— Значит, трое.

— Трое. Больше в гиляцкую лодку с поклажей и не сядет.

Пулевич вынул из кармана сложенный вчетверо лист.

— Я записал вопросы. По порядку.

— По писаному я медленно, ваше благородие. Я так запомню.

— Тогда повторите.

Он ждал, держа лист в руке. Шабанов поглядел на воду у сваи и начал, загибая пальцы.

— Сколько ходу до Погиби. Где стать на ночь, чтоб с моря не видать. Где у берега мелко, где глубоко. На чем через пролив и сколько лодка поднимет. Кто повезет и за что.

— И кто примет на той стороне.

— И кто примет.

Пальцев на руке не хватило. Пулевич сложил лист и убрал обратно.

— Вот еще что.

Он нагнулся и подал вниз сверток. Шабанов развернул его на банке. Внутри лежала свинцовая гиря величиной с кулак, с выемкой на донце, и смотанная бечева с узлами.

— Лот, — сказал Пулевич. — Узлы через сажень.

— У меня шест есть.

— Шестом вы промерите три сажени. А мне надо знать, где у берега пройдет паровой катер. Не крейсер, а катер.

Шабанов взвесил гирю на ладони и сунул под банку, к топору. Крейсер к здешнему берегу не подойдет, это знал всякий, кто ходил тут на веслах. С катером было хуже.

— Японское судно увидите, сразу к берегу, — сказал Пулевич. — Груз у вас один: вы сами и то, что узнаете.

— С японским флотом на кунгасе воевать я не собирался, ваше благородие.

— На это я и рассчитываю.

Капитан посмотрел вдоль пристани. У пакгауза ходил часовой, дальше на песке двое поселенцев распутывали сеть. Больше никого не было, но заговорил Пулевич все равно тихо.

— Если спросят, куда идете?

— Домой. Я за Мгачами живу.

Пулевич кивнул. Семёну он сказал, что ждет его в канцелярии к девяти, и пошел обратно, обходя те же гнилые доски. Лет капитану на вид было двадцать пять, не больше. Зато лишнего он не говорил, и за это Шабанов прощал ему и шнур, и вопросы по порядку.

Семён подал вниз последний сверток, с табаком, и присел на корточки у края настила.

— До материка дойдешь?

— Сначала до Погиби дойти надо.

— А потом?

Шабанов отвязал конец от сваи и намотал на руку.

— С Погиби его видно. Только видно, это одно. А дойти другое.

Семён помолчал и больше об этом не спрашивал.

— Остальные пятьдесят у меня, — сказал он. — Лежат.

— Пускай лежат. Не потеряй.

Он уперся веслом в сваю и оттолкнулся. Кунгас нехотя отошел от пристани. Парус пошел вверх рывками, хлопнул раз, другой и взял ветер. Под бортом зашуршала вода. Когда Шабанов оглянулся у мыса, Семён еще стоял на краю настила.

Мгачи он прошел к полудню, не приставая. Стойбище, где он жил, стояло дальше, за речкой. Петр ждал у воды. Рядом с ним сидел на корточках парень лет семнадцати, худой, с короткой косой, и чертил палкой по песку.

— Дядин сын, — сказал Петр, когда кунгас ткнулся носом в берег. — С Погиби. Пролив знает.

Говорили они по-гиляцки. По-русски Петр знал слов двадцать и тратил их только на тех, кто иначе не понимал.

Жена вынесла к кунгасу мешок юколы. Куда идет муж, она знала от брата. Она посмотрела на парня, потом на Шабанова, ничего не спросила и пошла обратно к летнику.

Парня посадили в нос, Петр сел к парусу, Шабанов взялся за руль.

Этот берег он знал давно. Летом ходил вдоль него с мукой и табаком, забирал рыбу и шкурки, зимой гонял здесь собак. Но тогда он смотрел, где пристать и кому продать. Теперь приходилось смотреть, где прятаться.

Устье речки за песчаной косой он отметил первым. За косой кунгас с моря не увидишь, и вода там пресная. Верстах в десяти дальше, за мысом, можно было переждать южный ветер. Потом пошел берег низкий и голый, без единой бухты, и стать там было негде. Это тоже следовало запомнить.

В устье он первый раз бросил капитанский лот. Бечева уходила в воду, Петр считал узлы вслух и смотрел на гирю с подозрением. У самой косы вышло две сажени, подальше от берега три. Катер пройдет, подумал Шабанов. Капитану это не понравится.

Писать он ничего не стал. Береговые приметы он и раньше держал в голове, а теперь к ним прибавились сажени.

На ночь стали в устье другой речки, верстах в сорока от стойбища. Огонь развели в яме за дюной, маленький, только котелок вскипятить. Шабанов дважды выходил на косу и смотрел оттуда на берег так, как смотрели бы с моря. Огня видно не было. Петр с парнем поели юколы и легли у кунгаса, под парусиной.

Утром задуло с моря.

Шабанова разбудила парусина, которая хлопала над ним на ветру. Волна шла короткая и частая, у косы ее уже разбивало в пену. Кунгас пришлось оттаскивать выше по песку всем троим.

Шабанов прикинул ветер. Вдоль берега пройти было можно. Мокро, зато не стоять.

— Пройдем, — сказал он.

Петр сидел на корточках у воды и смотрел на море.

— Кунгас пройдет, — согласился он. — Потом придем к проливу. А в проливе в такой ветер делать нечего. Будем сидеть там. Здесь сидеть лучше.

Шабанов не спорил. Уговор был еще в Александровске: в ветер с моря Петр не пойдет ни за какие деньги. Да и прав он был. Он перебрал снасти, потом лег на песок и смотрел, как солнце лезет к полудню. Полдня долой. Капитану надо будет сказать и это: три дня ходу, если погода, а если нет, сиди на берегу и жди.

К середине дня ветер ослаб. Волна у косы улеглась не сразу, и вышли только в четвертом часу.

Дым первым заметил парень. Он привстал на носу и показал рукой на юго-запад. Далеко в море над самой водой тянулась серая полоса, низкая и длинная. Самого судна видно не было, один дым.

Шабанов переложил руль к берегу раньше, чем подумал, чей это может быть пароход. Петр уже тянул парус вниз. Кунгас зашел за ближнюю косу, и там они сняли мачту и уложили вдоль бортов, чтобы над косой ничего не торчало.

— Груза нет, — сказал Петр. — Бросать нечего. Хорошо.

За косой пролежали часа два. Дым то пропадал, то показывался снова, медленно сползал к югу, а потом исчез совсем. Чей это был пароход, Шабанов так и не понял. Николаевские пароходы ходили здесь всегда, японцы тоже могли прийти, если им понадобится. Он расскажет капитану, а капитан пусть разбирается.

Мачту больше не ставили. До темноты шли на веслах, у самого берега.

На третье утро лег туман.

Видно было саженей на тридцать, а за ними все белело. Ветра не было совсем, вода у берега не шевелилась.

Дальше к северу Шабанов помнил берег хуже. Там начинались мели, и песчаные косы уходили в море на версту. В тумане их не увидишь, пока не сядешь. Сесть на мель полбеды. Хуже сидеть на ней до прилива, когда мимо может пройти японский катер.

— Переждем, — сказал он.

Петр ничего не ответил и ушел по берегу на север. Вернулся он через час, мокрый по колено.

— За тем обрывом лиственница, сухая, без верхушки. Отец под ней медведя взял, я тогда маленький был. Оттуда до дядьев полдня на веслах.

— А мели?

— Мели знаю. Пойдем у берега, парень будет мерить.

Шабанов посмотрел на туман, потом на парня, который уже разматывал бечеву, и махнул рукой.

Шли на веслах так близко к берегу, что справа все время темнела его полоса. Парень сидел на носу и бросал лот, Шабанов с Петром гребли. Дважды скребли дном по песку, и приходилось отталкиваться веслами. Сухую лиственницу Шабанов увидел, когда она уже осталась позади. После полудня туман стал редеть, а к вечеру впереди залаяли собаки.

Собак на Погиби было десятка два, и все на привязи, у кольев за жилищами. Выли они разом и не унимались, пока кунгас не встал у берега.

Летнее стойбище оказалось маленьким. Пять летников на сваях, вешала с юколой, на песке лодки, одни вверх дном, другие на боку, сети на шестах. Женщины выглянули, увидели чужого и ушли обратно. Дети остались смотреть.

Дядьев было двое. Старший, отец парня, совсем седой, с тонкой косой и редкой бородой. Младший покрепче, лицо у него было изрыто оспой. Шабанов привез им кирпичного чаю и табаку. Старший понюхал табак и спрятал за пазуху, точно так же, как Петр в Александровске.

О деле заговорили не сразу. Сначала пили чай у огня, потом старший набил трубку и долго расспрашивал Петра про сестру, про рыбу и про русских на посту. Шабанов ждал. Торопить стариков было бесполезно, это он понял еще в первый год на поселении.

— Через пролив ходите? — спросил он наконец.

— Ходим.

— Часто?

Старший выпустил дым.

— Когда вода пустит.

Объяснял он не торопясь и загибал пальцы, как Шабанов на пристани перед капитаном. В ветер с моря никто не ходит, с лимана ходят, если ветер несильный. В туман можно, когда знаешь воду. А главное — вода. Ждать, пока она встанет, и идти, пока стоит. Бывает, ходят каждый день, а бывает, сидят по десять дней.

— А лодок сколько?

— Три. Одна течет.

— Сколько поднимет лодка?

— Четверых, если тихо. В ветер троих и мешок.

— Письмо отвезете?

— Письмо отвезем. Письмо легкое.

— Ящик? Мешки?

— Ящик отвезем. Два отвезем. Три отвезем. Сильно тяжелое не надо, лодка узкая.

— А больного?

— Отвезем и больного.

— Заплатите, повезем, — сказал младший. — Мукой, чаем. Деньгами можно. Половину вперед.

Шабанов посмотрел на Петра. Петр смотрел в огонь.

— А кто примет на той стороне?

— Там наши, — сказал старший. — Станция там. Рыбалка русская.

Петр выбил трубку о камень.

— Завтра пойдем на дядиной лодке. Кунгас оставь здесь.

— Почему?

— Кунгас тяжелый. Втроем на веслах против воды не выгребем. А ветра завтра не будет.

— Откуда знаешь?

Петр кивнул на старика.

— Он говорит.

Вечером Шабанов вышел к воде один. Материк лежал напротив низкой темной полосой. Зимой собаки пробегали это расстояние за несколько часов, и Шабанов о нем не думал. Летом через пролив он не ходил ни разу. Летом было незачем.

Петр поднялся раньше всех и сидел у лодки, глядя на воду у берега.

Ветра почти не было. Над водой лежал туман, но невысоко, и поверх него темнела полоса материка с сопками за мысом. Шабанов не ожидал, что при свете она окажется так близко. Казалось, туда можно докричаться.

— Близко, — сказал он.

— Семь верст, если прямо, — ответил Петр, не поднимая головы. — Прямо здесь никто не ходит. Главное здесь вода. Не угадаешь, утащит в лиман, и будешь оттуда три дня выгребать.

Вода у берега шла к северу, сначала заметно, потом все медленнее.

— Пойдем, когда встанет, — сказал Петр. — Стоит она недолго.

Лодка у старшего дяди была узкая, плоскодонная, из трех широких досок, с острым носом. В ней лежали две пары весел, деревянные черпаки и короткое кормовое весло. Парень сел на носовую пару, Шабанов на среднюю, Петр взял кормовое.

Вода остановилась. Петр подождал еще немного, глядя на нее.

— Пошли.

Сначала все шло спокойно. Шабанов греб, сидя спиной к материку, и видел перед собой Погиби: летники, собак, старика у воды. Поскрипывали весла в уключинах, вода журчала вдоль борта. Петр повел лодку не прямо на мыс, а левее, и Шабанов понял зачем. Когда вода снова пойдет, надо, чтобы она несла их на мыс, а не мимо.

Потом стал густеть туман. Первыми посерели летники, потом от Погиби остался один старик у воды, потом пропал и он. Шабанов оглянулся через плечо. Материка тоже не было. Со всех сторон лежало одно и то же белое, и вода у борта уходила в него саженях в десяти.

Петр правил молча. Он смотрел не вперед, а на воду у борта, как она идет вдоль досок, и время от времени перекладывал весло.

Парень перестал грести.

Шабанов почувствовал это раньше, чем понял: лодка пошла иначе, носовые весла больше не толкали. Он обернулся. Парень сидел, подняв весла над водой, и смотрел за левый борт, вниз.

— Ты чего?

Парень не ответил. Петр тоже повернул голову.

Из тумана слева донесся звук. Это был не плеск и не удар весла. Что-то совсем рядом тяжело выдохнуло, долго, с хрипом, и вода там шумно опала.

Кит, подумал Шабанов. Китов в проливе хватает, он видел их не раз, видел и у самого борта. Кит на лодку не лезет, если ему не мешать. Шабанов поднял весла.

Петр сказал одно слово: молчать. Сказал так тихо, что Шабанов скорее угадал его по губам.

Саженях в пяти слева вода стала подниматься. Без волны, медленно, широким пологим бугром, и с него во все стороны текли струи. Потом из-под них проступило что-то темное и мокрое.

Сначала Шабанову показалось, что со дна тянут перевернутый кунгас. Гладкое днище, почти черное, без единого шва. Оно вышло над водой на пол-аршина, не выше, и двинулось вдоль лодки.

И все не кончалось.

Шабанов смотрел и пытался понять, что видит. Китов он знал: у них бывает фонтан, горб, плавник, а когда кит уходит вниз, над водой встает хвост. И кожа другая. Здесь не было ни горба, ни плавника. Головы он не видел. Хвоста тоже. Была одна спина, черная и гладкая, и она шла и шла мимо них. С одного края она уходила в туман, с другого в воду, и того, что было между, хватило бы на две их лодки.

Потом спина стала опускаться. Вода сомкнулась над ней без всплеска. А бугор на воде все шел вдоль лодки, поднимался и опадал, как будто под ним еще долго проходило то, что так и не показалось наверх.

А потом лодку ударило снизу.

Нос подбросило, лодку повело вправо. Борт черпнул, и вода хлынула внутрь, холодная, разом по колено. Парень закричал. Шабанов бросил весла, уперся ногами в дно и схватился за борт. Одно весло вылетело из уключины.

Лодка висела на боку. Шабанов успел подумать, что сейчас они все окажутся в воде. И там будет это существо.

Лодка тяжело качнулась обратно и встала прямо.

Парень висел на борту животом, головой к воде. Петр поймал его за пояс, Шабанов за ворот халата, и вдвоем они втащили его в лодку. Парень поначалу сел на дно, в воду, и не сразу поднялся.

— Давай, — приказал Петр и бросил Шабанову черпак.

Шабанов черпал. Парень орудовал другим черпаком. Петр держал кормовое весло, чтобы лодку не развернуло.

Вода вокруг ходила буграми, хотя ветра не было. Саженях в десяти справа из нее еще раз показалась черная спина. Показалась ненадолго и ушла. Потом из тумана донесся тот же тяжелый долгий выдох.

И стало тихо.

Долго никто не говорил. Шабанов черпал, пока черпак не стал скрести по доскам. Петр положил кормовое весло поперек колен, достал из-за пазухи кисет, взял щепоть табаку и бросил в воду. Подумал и бросил еще одну. Губы у него шевелились. Шабанов смотрел на это и молчал.

— Что это было? — спросил он наконец.

— Не знаю, — сказал Петр.

Шабанов повернулся к парню.

— Ты видал такое раньше?

Парень помотал головой. Лицо у него было серое.

— Кита видел. Касаток видел много. Белуху в лимане видел. Такого — нет.

Он помолчал, потом вынул весла из воды и положил их поперек лодки.

— Назад. На Погиби.

— Мы почти на той стороне, — сказал Петр.

— Нет никакой той стороны. Ничего не видно.

— Не видно. А я знаю. — Петр показал на воду у борта. — Вода пошла. Назад против нее грести вдвое дольше.

Парень перевел глаза на Шабанова.

— Гребем, — сказал Шабанов. — Вперед.

Геройства в этом не было никакого. Он взялся разведать дорогу на ту сторону, половину денег уже получил, а вторая половина ждала его у Семёна. Вернуться с середины пролива значило вернуться ни с чем. Что он скажет капитану? Сколько ходу до Лазарева, не знаю, не дошел? За такое не платят. Да и задаток держать после этого стыдно.

Парень глянул на Петра. Петр кивнул, и парень опустил весла в воду.

Утром на Погиби, пока ждали, когда встанет вода, он прикидывал, чего бояться в этом проливе. Выходило три вещи: течение, ветер и японский катер. Теперь выходило четыре. Как назвать четвертую, Шабанов не знал.

Туман начал редеть через полчаса. Сначала впереди посветлело, потом проступил берег, низкий, песчаный, с темным лесом за ним. Левее, на пригорке, стоял бревенчатый дом, и к нему с двух сторон подходили столбы с проводом.

— Вон, — сказал Петр. — Там пристают.

На песке у воды лежали лодки, за ними тянулись вешала с рыбой. Течение все-таки снесло их к северу, и Петр, не торопясь, выводил лодку на мыс.

У мыса Лазарева они пристали около полудня. Шабанов вылез в воду по колено, прямо в нерпичьих сапогах, и вдвоем с Петром они вытащили лодку на берег. Только тогда он заметил, что руки у него трясутся.

Он сел на борт и стал набивать трубку. Табак сыпался мимо. Кисет за пазухой промок насквозь, и раскурить трубку Шабанов так и не смог. Он длинно выругался, как ругались на каторге, и ему стало легче.

Парень сел на песок спиной к воде.

Рассиживаться Шабанов не хотел.

Станция стояла на пригорке за мысом. Телеграфист вышел на крыльцо в форменной тужурке нараспашку, с кружкой в руке, и узнал Шабанова не сразу.

— Шабанов? Ты же зимой ходишь.

— Хожу.

— А теперь как же?

Шабанов кивнул на пролив.

— В такой туман?

Телеграфист посмотрел на лодку, на Петра, на парня, сидевшего к воде спиной.

— Ну, ты отчаянный.

Рассказывать про спину непонятного существа Шабанов не стал.

— Письмо у тебя оставить можно?

— Можно. Приказчик раз в неделю гоняет в Николаевск лодку с рыбой, с ней и отправлю. В путину чаще. Еще крепостной катер бывает, только он ходит, когда ему вздумается.

— А провод на остров цел?

— Пока цел. — Телеграфист перестал улыбаться. — Дальше как японец решит.

Петр тем временем сходил к своим, в стойбище за рыбалкой. Здесь у него тоже нашлась родня, и сказали ему то же, что и на Погиби. Письмо отвезут, ящик отвезут, одного-двух больных отвезут. А сколько и когда, решит ветер.

Обратно пошли на другой день, когда встала вода. Тумана не было, и Погиби был виден всю дорогу, до последнего летника. Парень греб, не поднимая головы. Шабанов тоже нет-нет да поглядывал за борт. Пролив оказался пустой, без неведомых чудовищ.

Вечером парень долго говорил с отцом. Шабанов в этот разговор не лез.

До стойбища дошли за двое суток: ветер все время дул с севера. Петра Шабанов высадил дома. В Александровск он пришел на другое утро.

Пулевич принял его в полдень. Семён был уже там: кто-то с пристани успел доложить капитану, что кунгас вернулся, и за Семёном послали раньше, чем Шабанов дошел до канцелярии.

В комнате рядом с залой Шабанов не был ни разу. Во всю стену там висела карта, северная часть острова крупно. Шабанов нашел на ней Мгачи, потом свою речку. Названия у речки на карте не было.

Лот он вернул в том же свертке, и Пулевич, не разворачивая, отложил его на подоконник. Потом положил перед собой тот самый лист с вопросами и пошел по нему сверху вниз.

— Сколько ходу?

— До Погиби трое суток. Из них полдня на берегу сидели, ветер был с моря. Обратно двое с половиной, ветер был попутный.

Капитан записал и спросил про стоянки. Шабанов называл их по-своему: коса за его речкой, мыс, за которым в южный ветер тихо, устье, где ночевали в первый раз.

— Катер пройдет, — сказал он.

— Пройдет, ваше благородие.

Про дым капитан спросил, в какой день, в котором часу и куда тот ушел. Потом дошло до Погиби: сколько лодок, сколько поднимает лодка, кто повезет и за что. Половину вперед он записал без улыбки. Двадцать раненых записал, подумал и обвел.

Потом был Лазарев. Телеграфная станция, провод пока цел. Бараки на рыбалке, один пустой. Лодка с рыбой в Николаевск раз в неделю, крепостной катер когда придется. Между вопросами капитан грыз карандаш.

— Вы сегодня разговорчивы, Шабанов, — сказал Пулевич.

— Дело спрашиваете, ваше благородие.

Пулевич положил карандаш и некоторое время смотрел на карту, на пролив, где теперь стояли его пометки.

— Еще что-нибудь было в пути? Необычное?

— Посреди пролива лодку чуть не перевернуло.

— Отчего?

Шабанов помолчал.

— Под лодкой что-то прошло. Спина черная, большая. Длиннее лодки вдвое.

— Кит, — уверенно сказал Пулевич. — Летом они заходят в пролив за рыбой. Все целы?

— Целы, слава Богу.

Пулевич одобряюще кивнул.

Деньги Семён отдал ему вечером, в писарской при батальонном лазарете, выслушав рассказ о морском чудовище. На полках там рядами стояли банки, каждая заткнута ватой, на каждой ярлык с номером. У печи висел градусник. В некоторых банках по мутному отвару расползлась белая плесень, в одной она уже позеленела. Шабанов посмотрел и ничего не спросил. Если доктору нужна плесень, пускай.

Семён отсчитал пятьдесят рублей десятками и положил на стол. Шабанов пересчитал сам и убрал за пазуху.

— Капитан говорит, кит, — сказал он.

— Слышал.

Шабанов надел шапку, но уходить не стал.

— Я на этом берегу десять лет, Семён. Китов перевидал, может, сотню. И у самого борта видел, и дохлого на отмели. Мы с Петром с того дохлого неделю жир топили.

Он помолчал.

— А такого не видел ни разу.

* * *

Сивков и Шалыгин вернулись из охранения незадолго до полудня, часа на три раньше смены. Берданки висели у обоих за спиной, а в руках они несли две жерди, продетые в рукава шинели. На шинели лежал мертвый солдат.

Шли они не тропой, а напрямик через лагерь, к землянке Быкова. Дружинники у навесов поднимались с мест и смотрели им вслед. Я увидел их из землянки Пахомыча, где заканчивал перевязку, и вышел. Пахомыч пошел за мной.

Жерди опустили на траву перед входом к Быкову. Сам он показался в дверях с карандашом в руке. Почти сразу подошли Ракитин и Стрижак.

— Где? — спросил Быков.

— У дороги, ваше высокоблагородие. Версты за три отсюда, где она распадком к ручью спускается. На обочине лежал, под кустом. С дороги особо не видно.

— Кто такой?

— Солдат. Не из дружины.

Сивков снял шапку и вынул из нее солдатскую книжку и серый конверт.

— Вот. За пазухой у него было.

Все это он подал Быкову. Книжка разбухла, покоробилась и по краю побурела от крови. Быков разлепил ногтем страницы и прочел:

— Рядовой второй роты Корсаковского резервного батальона Лаптев Игнатий. Из крестьян Вятской губернии. На службе с девятьсот второго года.

Конверт он перевернул. Аккуратным писарским почерком на нем было выведено: «Капитану Быкову. В собственные руки».

— Это вчерашняя стрельба, получается. Японская засада, несколько человек. Застрелили и быстро ушли, потому что поняли, что теперь о них знают.

Шалыгин стоял рядом и молчал. Халат на нем был мокрый до пояса. Ручей они переходили с ношей вброд.

В конверте лежал лист писчей бумаги, сложенный вчетверо. Отослав дружинников, Быков прочитал про себя, потом нам вслух.

Негромко и безо всякого выражения.

'Капитану Быкову.

После двухдневного боя отряд, понеся тяжелые потери убитыми и ранеными, отошел в горы. Патронов в ротах осталось менее двадцати на винтовку, сухарей на три дня. Раненых много, нести их не на чем. Дороги на север заняты неприятелем.

Вследствие понесенных потерь, расстройства частей и невозможности дальнейшего сопротивления я вынужден прекратить военные действия и сдаться неприятелю. Считаю продолжение борьбы бессмысленным и советую Вам, во избежание напрасной гибели людей, последовать моему примеру.

Полковник Арцишевский'.

* * *

— Не пройдут, — строго произнесла Анна.

Плотник Савва посмотрел на проем, потом на нее. Дверь в перевязочную он навесил с утра, обстругал косяки и, судя по лицу, считал работу законченной.

— Пройдут, сестрица. Боком.

— Боком носят комод. А на носилках будет лежать человек. Ткачук, Белоусов! Принесите носилки.

Санитары, двое похожих друг на друга нестроевых, которых дала крепость, принесли из-под навеса казенные носилки и попробовали внести их в перевязочную. Ручки уперлись в косяки. Белоусов, шедший сзади, повернул свой конец, носилки встали наискось, и Ткачук задел плечом свежий наличник.

— Ручки мешают, — сказал Савва.

— С ручками их и носят.

— Так можно на руках занести.

— Человека с перебитым бедром? Расширьте. И порог снимите, об него все спотыкаются.

Савва почесал затылок и пошел за инструментом.

Спорить с ним Анна начала в первый же день. Савва поставил перегородку не по ее меловой черте, а на аршин ближе к окну: так ему было удобнее прибивать. Пришлось переносить, и с тех пор он переделывал за ней почти все. Опустил полки, расширил окно в перевязочной, перевесил дверь. Работал он быстро и чисто, но каждую переделку принимал как личную обиду.

Пока он пилил, Анну ждали трое. Феня, дочь линейного надсмотрщика с телеграфной станции, стояла с пустой корзиной. Анна наняла ее стирать, носить воду и торговаться за рыбу: Феня выросла на мысу и говорила по-гиляцки. Гиляки опять просили за кету не деньги, а чай, и надо было решить, сколько. Фельдшер Шестаков, прибывший по указанию Ремезова помогать Анне (да, именно так), держал склянку с сулемой и спрашивал, куда ее поставить, чтобы никто не спутал с борной. Белоусову нужны были гвозди.

Анна ответила по порядку. Чаю четверть фунта, и пусть несут всю кету, какую поймали утром. Сулему наверх, к морфию, борную оставить внизу, у бинтов. Гвозди у Саввы. Белоусов посмотрел на Савву, который пилил косяк, и решил подождать.

Рукомойник с первого дня висел в большой комнате у печи, потому что туда было удобно носить воду. Анна сняла его с гвоздя.

— Савва, когда кончите с дверью, повесьте его в перевязочной.

— Вода на пол пойдет.

— Поставим таз. Руки моют перед тем, как взяться за рану.

Савва не ответил и принялся пилить дальше. Это значило, что повесит.

В большой комнате Белоусов присел у бака, черпал ковшом и плескал на пол.

— Белоусов! Это кипяченая.

— Так теплая же, сестрица. Теплой полы лучше моются.

— Для полов вода в бочке, у крыльца. Из бака только пить и мыть инструмент. На крышке написано.

Белоусов посмотрел на крышку с большим уважением. Надпись Анна вывела углем еще позавчера, крупными буквами: «Кипяченая. Не трогать». Читать Белоусов не умел.

— Крышку с надписью не открывать. Так и запомните.

— Слушаю.

Склад стоял на Лазаревом мысу, шагах в ста от берега, выше той черты, куда в шторм докатывалась вода. Рыбаки держали в нем соль и сети, потом перенесли засолку дальше к лиману. Печь в углу осталась от сторожа, который зимовал здесь, когда склад еще был складом. Стены были крепкие, крыша не текла, гнилые доски в полу перестелили. Шесть коек Савва сколотил из нового теса. На них лежали тюфяки, набитые сеном, и чистое белье, госпитальное и привезенное Анной из Александровска.

Бак с кипяченой водой, под крышкой, держали у печи, а на лавке две бутыли с той же водой, заткнутые ватой. На полках, на чистой бумаге, лежали бинты, марля, вата и индивидуальные пакеты, рядом склянки с ярлыками, которые надписал Шестаков. Склянку эфира провизор отпустил на всякий случай, и Шестаков поставил ее отдельно. Из шести банок мази Анна привезла на мыс две, а четыре ждали в госпитальном леднике. Эти две она держала в ящике с мокрыми опилками, в яме у ручья, под дерном, и опилки поливала каждое утро.

Перевязочная за дощатой перегородкой вышла тесная, но светлая. Стол достался от рыбаков: на таких разделывали кету. Его выскоблили песком, обварили кипятком и затянули клеенкой. Рядом поставили табурет для тазов и полку. Инструмент лежал на ней в эмалированном лотке, в карболке. Вадим карболку не любил, Анна тоже, но спирта дали мало, и его она берегла для рук и кожи. Кипятили инструмент на большой печи, в котле для рыбы, с решеткой. На гвозде висела кружка Эсмарха с длинной резиновой трубкой, а на полке лежала коробка с дренажными трубками из госпитальной аптеки.

Под навесом у берега Савва поставил козлы. На них ставили носилки, чтобы осмотреть человека прежде, чем нести наверх. Рядом лежали одеяла в брезенте и четверо носилок: двое казенных и двое, которые Савва сделал из жердей и мешковины. Дрова сложили у задней стены склада. Воду брали из ручья выше по склону.

Котлов было два. Луженый, в четыре ведра, пришел из интендантства по требованию за подписью Лосева. Чугунный Анна купила на рыбалке у приказчика, и тот два дня уверял ее, что продает себе в убыток. Оба поставили под навесом на камни, и в одном вода кипела почти с утра до вечера.

Доктор Самойлов наблюдал за всем этим уже третий день.

Зубарев должен был приезжать по надобности, а принимать пункт Ремезов прислал Самойлова. На неделю, посмотреть, что за отделение завелось здесь у госпиталя. Самойлову было лет пятьдесят пять. Высокий, сутулый, с седой бородой, подстриженной как придется, он ходил в парусиновом пиджаке поверх жилета, с пенсне на шнурке. Из нагрудного кармана торчала деревянная трубка стетоскопа. Двадцать с лишним лет Самойлов служил врачом в провинции, сначала в земстве, потом в Приморье, а с начала войны его взяли в госпиталь. Это он рассказал в первый вечер, коротко, как пишут в послужном списке, и к этому не возвращался.

Делал он мало. Больше ходил, заложив руки за спину. Обошел склад, навес, ручей, заглянул в бак, постоял у котлов. Вопросы задавал редко, а увиденное записывал в книжку. Что он пишет, Анна не спрашивала. Ремезову надо было знать, что устроила на мысу сестра, которая добилась всего этого через его голову.

Когда Анна вышла на крыльцо, Самойлов стоял у навеса и смотрел, как Савва выносит обрезки косяков.

— Напрасно вы с ним воюете, сударыня.

— Дверь была узкая, Павел Андреевич.

— У вас для перевязочного пункта все слишком широко. Дверь, окно, рукомойник у стола. Можно подумать, вы собрались здесь больницу устроить.

— Не собралась, не беспокойтесь.

— И правильно. Пункт должен принять человека, перевязать, обогреть, накормить и отправить в Николаевск. Это этап, а не лазарет. Задержите тяжелого на сутки, и у вас будет лазарет без врача.

— Так и будет. Принять и отправить. Я то же самое говорила Федору Ильичу.

— Говорили. Только распоряжаетесь вы так, будто вас назначили заведовать губернской больницей.

— Меня назначили старшей сестрой. Других сестер здесь нет. Значит, надо распоряжаться.

Самойлов хмыкнул и пошел к ручью.

Обижаться на него было не за что. Он не был ни злым, ни глупым, и почти все, что он говорил, Анна сама повторяла себе в Николаевске. Раздражало его другое: на пункте, где по чину старше всех он, распоряжается молодая женщина в косынке. Это Анна понимала, но уступать все равно не собиралась.

Утром, как каждый день, она сходила на телеграфную станцию. Начальник станции увидел ее в дверях и покачал головой раньше, чем она спросила. На ее имя ничего не было. С юга по-прежнему ничего не проходило.

Семён обещал дать знать в тот же день. Значит, к Погиби Вадим пока не вышел. Дальше Анна не думала. Если он придет, переправляться будет сюда же. Другой дороги с острова у него не будет.

К обеду хмурый Савва расширил проем и снял порог. Ткачук с Белоусовым пронесли пустые носилки туда и обратно, ручки ни за что не зацепились, и Савва проводил взглядом исподлобья. Рукомойник висел у стола, под ним стоял таз. Феня принесла от гиляков кету, и в чугунном котле варилась уха на всех.

Последним делом Анна разлиновала книгу прихода. Номер. Звание, имя и фамилия. Откуда доставлен. Когда прибыл. Чем ранен или болен. Что сделано. Куда отправлен. Под заголовками страница осталась чистой. Анна положила книгу на полку в перевязочной, рядом со своей тетрадью.

Через несколько минут с пролива закричали.

Кричали несколько голосов сразу. Анна вышла на крыльцо. К берегу тяжело шла большая гиляцкая лодка из досок, на четырех веслах, и человек на носу махал шапкой. Слов было не разобрать.

— Носилки, — сказала Анна. — Ткачук, Белоусов, бегом. Шестаков, со мной.

Лодка ткнулась носом в гальку. Двое выпрыгнули в воду по колено и потянули ее на берег. Гребец на корме, гиляк, сложил весла и остался сидеть. На дне, на свернутом парусе, полулежал человек, привалившись спиной к мешку.

Бородатый мужик, мокрый до пояса, схватил Анну за рукав.

— Сестрица, брат у меня. Помирает. Где доктор?

— Доктор здесь. Кладите на носилки, под спину и под плечи. Голову держите.

Переложили его вчетвером. Он не застонал, только задышал еще чаще.

Под навесом носилки поставили на козлы. Мужчина лет тридцати пяти, крупный, с тяжелыми руками, зарос рыжеватой щетиной. Дышал он часто и шумно, широко раскрывая рот. Губы и мочки ушей стали серо-синими, лоб был в холодном поту. Когда Анна заговорила, он открыл глаза и посмотрел на нее, но ответить не смог: на слова у него не хватало воздуха. Пульс на запястье бился часто и слабо.

Держать его под навесом было незачем.

— Наверх. Сразу в перевязочную.

По дороге брат рассказывал, держась за край носилок. Больного звали Евсей Бармин, брата Демид. Вчера разгружали кунгас, возили на берег казенные ящики. Лодку качнуло на волне, ящик сорвался с веревки и прижал Евсея к борту, грудью, справа. Ящик сняли, Евсей встал сам, выругался и даже сел за весло. К вечеру начал задыхаться. Ночью лечь не мог, сидел, держась за лавку, а под утро перестал отвечать.

— На станции сказали, на Лазаревом теперь больница. И доктор есть. Мы и повезли.

Носилки прошли в дверь, не задев косяков.

Уложить Евсея не удалось. На спине он начинал задыхаться совсем и хватался руками за край стола. Ткачук подсунул ему под спину свернутые одеяла, и его устроили на столе полусидя. Анна разрезала ножницами мокрую рубаху.

Правая половина груди почти не двигалась. Левая ходила часто и коротко, а правая отставала, стояла выпуклой, и межреберья на ней сгладились. Сбоку, ниже подмышки, расплылся багровый кровоподтек с темной полосой от края ящика.

Но больше всего Анну поразило другое.

Шея у Евсея распухла так, что не было видно ни ключиц, ни ямки над грудиной. Лицо стало одутловатым, веки набрякли, глаза смотрели из щелей. Кожа над правой ключицей натянулась и блестела. Так блестит отек, только отек за сутки так высоко не поднимается.

Анна осторожно тронула шею.

Под пальцами захрустело, как сухой снег в горсти. Она нажала ниже, над ключицей, потом на груди, у соска. Хрустело везде.

Воздух. Под кожей был воздух. Подкожная эмфизема: где-то в груди порвалось легкое, и оттуда его выдавливало в ткани, вверх, к шее и лицу.

Ран на коже не было. Ссадина на боку, кровоподтек, и больше ничего.

Самойлов пришел через минуту. Он вымыл руки у рукомойника, не сказав ни слова о том, где тот висит, и подошел к столу. Нажал пальцами на бок, и там хрустнуло по-другому, глуше и грубее. Евсей дернулся и захрипел. Самойлов вынул трубку, послушал справа, потом слева, переставляя ее с места на место, и снова справа. Потом взял Евсея за запястье и посмотрел на часы.

— Сто сорок, если не больше, — сказал он. — Еле прощупывается.

Трубку он положил на край стола.

— Ребра справа сломаны, и не одно, это слышно без всякой трубки. Легкое порвано, раз воздух под кожей. Справа дыхания нет. Значит, легкое спалось или его залило кровью, а скорее и то и другое. Пульс вы видите сами. При таком сдавлении рвутся и сосуды, сударыня, бывает, что и крупные. Кровь уходит внутрь, и мы ее не видим.

— Что вы будете делать?

— Камфору. Покой.

— И все?

— Все, — сказал Самойлов. — Большего мы не сделаем.

И спокойным голосом добавил:

— Думаю, часа два ему осталось, если не меньше.

— А если оперировать?

— Оперировать?

Он хмыкнул и обвел глазами перевязочную.

— Здесь? Такую грудь не стали бы вскрывать ни в Николаевске, ни в Хабаровске. Он умрет, как только ему дадут эфир. Да и давать его здесь некому, и резать некому, и помогать. Мы только ускорим конец.

— Павел Андреевич, послушайте еще раз. Справа, сверху, — попросила Анна.

— Я слушал.

— Пожалуйста.

— Я слушал, сударыня. Два раза. Справа ничего нет. Что вы хотите там услышать?

Анна взяла трубку со стола сама. Слушать ее научил Вадим, еще в Петербурге, хотя и говорил, что это ей еще рано. Она отвечала, что уже слушала по собственной инициативе, когда работала в Красном Кресте,

Слева дыхание было громкое, жесткое и частое. Справа, под ключицей, в трубке трещало и шуршало: под кожей хрустела эмфизема. Вдоха за этим треском слышно не было. Сбоку и ниже то же самое. Самойлов не ошибся.

Тогда она положила левую ладонь на грудь, прижала средний палец к межреберью и стукнула по нему средним пальцем правой руки. Слева звук вышел обычный, ясный. А справа палец отозвался громко и гулко, как по пустому ящику. Анна спустилась ниже, к соску, потом к самому краю ребер. Везде звенело. Тупости не было нигде, даже сзади, куда она дотянулась, просунув руку за одеяла.

Потом она нащупала дыхательное горло над грудиной. Под распухшей кожей это удалось не сразу: пальцы проваливались в хрустящую мякоть, пока не уперлись в твердые кольца. Горло стояло не посередине. Его сдвинуло влево.

О подобном Вадим писал в тетради.

Она лежала на полке, рядом с книгой прихода. Вадим писал ее для врачей и фельдшеров острова.

«Грудь после удара или сдавления, больной задыхается. Не спеши списывать все на кровотечение и ушиб легкого. Воздух в плевре может встать под давлением. Тогда он поджимает легкое, толкает средостение в здоровую сторону и пережимает большие вены, и сердцу нечего качать. Больной синий, пульс пропадает, вид безнадежный. Сними давление, и через минуту это другой человек».

Ниже Анна когда-то подчеркнула еще одно место.

«Кровь или воздух? Дыхания не слышно в обоих случаях, ухом их не различишь. Выстукивай. Кровь: тупо, снизу, граница растет. Воздух: звонко, коробочно, по всей стороне. Горло уходит в здоровую сторону. Вены на шее полные, но под эмфиземой их не увидишь».

— Павел Андреевич, я думаю, у него клапанный пневмоторакс. Напряженный. При каждом вдохе воздух входит в плевру и обратно не выходит. Давление растет. Поэтому ему со вчерашнего дня все хуже, а не лучше.

Самойлов посмотрел на тетрадь у нее в руке, потом на нее.

— Пневмоторакс у него есть, я вам так и сказал. При переломе ребер без этого редко обходится. Только пневмоторакс лечат покоем, сударыня. Воздух рассасывается сам.

— Сам рассасывается, если больше не входит. А у него входит. Справа звенит сверху донизу, при крови внизу было бы тупо. И горло сдвинуто влево. Его давит воздух, Павел Андреевич, а не кровь.

— Может быть, там и кровь, и воздух, и легкое в клочья. Так тоже бывает. С чего вы взяли, что его убивает именно ваш клапан?

— Вчера он стоял на ногах и ругался. Если бы лопнул большой сосуд, он умер бы вчера, в лодке. А ему с каждым часом хуже. Так бывает, когда воздуха прибавляется.

Самойлов не ответил. Евсей хрипел, голова у него клонилась к плечу, и Ткачук придерживал ее ладонью.

— Надо выпустить воздух. Сейчас. Войти в грудь спереди, во втором межреберье, и поставить трубку под воду.

— Под воду, — повторил Самойлов. — Сифон Бюлау. Это при гнойном плеврите, а не при свежей травме.

— При воздухе тоже. Воздух выходит пузырями, а назад вода его не пускает.

Самойлов снял пенсне и потер переносицу.

— Вы сестра милосердия, сударыня. И предлагаете резать грудь человеку, который едва дышит.

— Именно потому, что едва дышит. Если ничего не делать, он умрет.

— Он умрет в любом случае. Вы только добьетесь, чтобы он умер от вашего ножа.

— Тогда сделайте вы. Вы врач.

— Нет.

Он сказал это без злости.

— Двадцать пять лет я лечу людей. Тиф, оспу, отморожения, переломы, гнойники. Видел, как умирают после таких сдавлений. Грудь я не вскрывал ни разу и сейчас не стану. Не из страха, а потому, что знаю, чем это кончится. Ему даже обезболивающее давать нельзя, в таком состоянии.

Анна посмотрела на Евсея. Губы у него потемнели еще сильнее, чем под навесом.

Резать грудь и она не умела. За время работы в Красном Кресте бывало, что сама чистила раны и шила кожу. Потом несколько раз помогала мужу. Гнойник она бы вскрыла, не задумываясь. Но грудь — это совсем другое. Анатомию она знала, но это было очень мало. Межреберные сосуды идут под нижним краем ребра. Промахнется, и человек истечет кровью внутрь, а спасать его здесь некому.

Если ничего не делать, он умрет через час или два. Если сделать неправильно, тоже умрет, только раньше и от ее руки.

Ремезову она обещала, что резать здесь никто не будет.

— Я сделаю сама, — сказала Анна, стараясь казаться абсолютно уверенной в себе.

Самойлов долго на нее смотрел.

— Разрешить вам этого я не могу, — ответил он.

Потом подумал и добавил.

— И запрещать не стану. Он все равно умрет. Но отвечать будете сами. Если будет разбирательство, скажу, что запрещал, а вы меня не послушались. С вами сложно спорить. Я знаю, что вы умеете писать жалобы, у вас есть фамилия отца, поэтому делайте, что хотите. Оттаскивать вас от стола в мою компетенцию не входит. Делайте что хотите.

Он отошел к окну и встал там, демонстративно сложив руки на груди.

Демид топтался в дверях и мял в руках шапку.

— Я попробую выпустить из груди воздух, — сказала ему Анна. — Может не помочь, но шансы есть.

— Делай, сестрица. Чего уж теперь. Мож чего получится.

— Тогда идите на берег, к своим. Я позову.

Тетрадь она раскрыла на полке напротив стола и прижала банкой с ватой, чтобы страница не перевернулась. Руки она мыла дольше, чем нужно: мыло дважды чуть не выскользнуло в таз. Щеткой, горячей водой, потом спиртом, до локтей. Пока мыла, она говорила, не оборачиваясь.

— Шестаков, инструмент из карболки, сполосните кипяченой. Скальпель, два зажима, иглу с шелком. Дренажную трубку, ту, что потолще. Ткачук, держите его сзади за плечи, чтобы не сполз. Белоусов, правую руку, вот так, вниз и в сторону, и крепко. Он будет дергаться. Феня! Бутыль с кипяченой водой, от печи, и стеклянный наконечник от кружки Эсмарха. Шестаков, потом встанете слева и будете держать пульс. Говорите мне, если что.

Она еще раз выстукала правую сторону, сверху вниз. Звенело. Потом глянула на раскрытую страницу. В самом низу Вадим писал, где входить: «Второе межреберье, по средней ключичной линии, по верхнему краю третьего ребра, сосуды идут под нижним краем. Троакар или толстая игла. Нет их, разрез на два пальца и зажимом тупо, до провала». Троакара в госпитальном наборе не было. Игла от шприца Праваца была тонкая и короткая, через раздутую воздухом грудь она бы не достала.

Кожу под ключицей Анна протерла спиртом. Под ватой хрустело.

Угол грудины под вздутой кожей пальцы нашли не сразу. Анна давила, пока не нащупала на грудине поперечный бугор. Сбоку к нему подходит второе ребро. Второе ребро, под ним межреберье, ниже третье. Середину ключицы она нашла по ее концам и повела палец от нее вниз. Здесь, по верхнему краю третьего ребра.

Скальпель она взяла так, как его держал Вадим. Кончик лезвия дрожал. Анна поставила ребро ладони Евсею на грудь, рядом с отметкой.

Теперь не торопиться.

Кожа разошлась легко.

Евсей резко дёрнулся, захрипел и попытался отстраниться. Ткачук удержал его за плечи, Белоусов крепче взял за руку.

— Держите, только грудь не сдавливайте! — приказала Анна.

Евсей попытался вскрикнуть, но вместо крика вырвался короткий, мучительный стон. Он ещё раз слабо дёрнулся и затих.

Анна стиснула зубы. Обезболить его она не могла.

Под кожей была не обычная желтоватая клетчатка, а бледная пузыристая мякоть: ткани пропитались воздухом, и он лопался под лезвием с тихим треском. Крови было немного. Разрез вышел короче, чем нужно, и Анна провела еще раз, на полпальца дальше.

Она взяла зажим, сомкнула бранши и повела его в глубину, по верхнему краю ребра.

Евсей снова застонал, но уже гораздо тише. Голова его бессильно откинулась на плечо Ткачука.

Мышцы не пускали. Сколько сил для этого нужно, она не знала и боялась нажать, проскочить и уйти концом в легкое. Зажим соскользнул с ребра. Анна вернула его на место.

— Не выдержит, — холодно констатировал от окна Самойлов.

Анна не ответила.

Евсей дышал теперь реже. Между вдохами появились паузы, и каждая выходила длиннее прежней.

— Пульс пропадает, Анна Николаевна, — сказал Шестаков.

Она надавила сильнее. Зажим ушел глубже, на палец, и снова встал.

— Вы его только мучаете, — сказал Самойлов.

Евсей перестал хрипеть.

Только что он хватал ртом воздух, а теперь рот так и остался открытым, и грудь под ее ладонью больше не поднималась. Голова сползла по одеялу набок. Ткачук подхватил ее.

Анна взялась за запястье. Пульса не было.

— Все, — произнес Самойлов, догадавшись, что произошло, по лицу Анны. — Я вас предупреждал.

Она посмотрела Евсею в лицо. Серое, неподвижное, глаза в щелях смотрят мимо нее. Опоздала.

— Оставьте его, сударыня. Отойдите.

Строчки, которые она когда-то пробежала глазами, вспомнились сами, целиком.

«Пульс на запястье пропал, это еще не остановка. Сердце бьется, но вхолостую: вены пережаты, качать ему нечего. Надо не ждать. Делать, пока оно не встало совсем».

Анна сунула пальцы под челюсть, к сонной артерии. Под хрустящей кожей не прощупывалось ничего. Но это еще ни о чем не говорило.

Она навалилась на зажим. Мышцы подались, и концы бранш провалились в пустоту. Анна раскрыла зажим.

В перевязочной было тихо, и она услышала шипение, короткое и негромкое. Из раны вырвался воздух. По краям разреза вспенилась розовая сукровица.

Ничего не произошло.

Евсей лежал с открытым ртом. Грудь не двигалась. Шестаков держал запястье и смотрел на Анну.

— Бесполезно, — сказал Самойлов чуть ли не с победной интонацией.

* * *

Про японцев Семён узнал утром, у ворот казармы. Часовому разговаривать на посту не полагалось, но он все-таки сказал.

— Эскадра идет. С маяка дали знать. Дымов, говорят, столько, что сбились считать.

— Далеко?

— Почем я знаю. Я тут стою, а не на маяке.

Удивляться было нечему. Японцев здесь ждали с того дня, как они высадились в Аниве. Значит, пароход, на котором уехала Анна Николаевна, и правда оказался последним.

Потом протрубили тревогу. Обоз стоял нагруженный со вчерашнего вечера, мешки и ящики под брезентом. Каптенармус ходил вдоль подвод с книгой и сверял каждую. Вторая рота построилась у колодца и ушла со двора скорым шагом к берегу, на позиции, назначенные ей еще в июне. Остальным предстояло уходить в глубь острова, и они грузились. У лазаретного крыльца выносили больных и укладывали на сено, по двое.

В писарской все было уложено с позавчерашнего дня. Три ящика стояли на старом писарском столе у двери. Стол дубовый, на толстых ногах, с места не сдвинешь. Все, что надо увезти, Семён ставил на него.

В первом ящике лежало то, что осталось от второй партии мази. Свое для аптеки забрал Корнилов, шесть банок увезла Анна Николаевна. Во втором, на вате, лежали пробирки с сухой культурой, запаянные, с номерами, те самые, из Петербурга, и две колбы с живым посевом. Третий, с посудой, стоял открытый. В него должно было лечь то, что понадобится сегодня: ступка, воронки, шпатели и спиртовка.

Тетрадь висела на своем гвозде у печи, ее Семён собирался снять последней. Наставление доктора он держал в вещевом мешке, вместе с жестянкой из-под чая, и мешок который день носил с собой.

Третья партия стояла на полках, два ряда по двенадцать банок.

Семён снял вату с крайней. Пленка за ночь стала толстой, в складках, сизо-зеленой, и только по самому краю еще оставалась белая кайма. На ней выступили желтые капли. Отвар под пленкой пожелтел. По наставлению выходило, что сливать надо сегодня, самое позднее завтра.

Розанов пришел, когда Семён затыкал банку обратно. Через порог он, как всегда, не переступил: у него в лазарете лежали больные, а здесь посевы.

— Из штаба передали, — сказал он. — Пост держать не будут. Приказано выводить людей, оружие и патроны, а из имущества брать только нужное. Остальное бросить.

— Сегодня?

— Сейчас. Батальон уходит, лазарет грузится. Писарскую освобождайте. Ваши ящики пойдут с последними подводами, каптенармус знает.

Он помолчал, глядя мимо Семёна во двор.

— Бумаги доктора не забудьте.

— Они при мне.

Розанов кивнул и ушел к лазарету.

Семён посмотрел на полки.

Двадцать четыре банки. Если ни одна не скисла, мази выйдет фунтов восемнадцать. Корнилов считал фунт на десять перевязок. Выходило почти двести.

Пароходов больше не будет. Пристань через день-два станет японской, и с материка ничего не привезут. Йодоформ кончится, мазь тоже, а новую взять будет негде. А раненые пойдут уже на этой неделе.

Бросить партию значило вылить ее в канаву.

Семён прикинул время. Слить, процедить, растереть с ланолином, разложить по банкам, запечатать. Если никто не будет мешать, часа полтора. Два, если что-нибудь пойдет не так.

Он снял пиджак, повесил его на гвоздь вместе с мешком, надел фартук и закатал рукава. Руки он вымыл до локтей.

Каптенармус вошел без стука, с книгой под мышкой и карандашом за ухом.

— Лутков, ты еще здесь? Собирайся, подводу сейчас дам.

— Ящики готовы. — Семён кивнул на стол у двери. — А мне нужен еще час. Может, два.

— Какой час⁈ Японец в море!

— Партия созрела. Сегодня не слить, пропадет.

Каптенармус посмотрел на полки, на банки под ватой, потом на фартук.

— Да чтоб тебя черти взяли вместе с твоей отравою! Люди уходят, японец приближается, а у него созрело! Два часа, Лутков. Через два часа последние подводы трогаются. Не будешь готов, уйдут без тебя. Ждать никто не станет, ни тебя, ни твоих банок.

— Буду готов.

— Подводу пришлю, как освободится.

Каптенармус ушел к обозу, на ходу раскрывая книгу.

Сначала Семён обошел оба ряда и снял вату со всех банок. Двадцать две оказались в порядке. В одной у края пленки сидело черное пятно величиной с копейку, в другой отвар помутнел и отдавал кислым. Обе он целиком вылил. Жалеть их было нечего: одна такая банка в общей посуде, и пропало бы все.

Бумажный фильтр он брать не стал. Через бумагу отвар шел бы до вечера, а у него всего два часа. Он поставил на стол две бутыли, прокипяченные накануне, вставил в них воронки и заложил вату, а поверх нее марлю в два слоя.

Банку Семён наклонял медленно и придерживал пленку шпателем, который перед этим подержал в пламени спиртовки. Плотная, как мокрый войлок, она отставала от стекла неохотно. Отвар шел из-под нее желтый, почти прозрачный. Потом Семён вытряхивал пленку в ведро, а пустую посуду ставил в угол, горлышком вниз.

За стенами все время что-то происходило. Во дворе подавали команды, скрипели колеса, ржала лошадь, которую никак не могли завести в оглобли. Мимо окна прошел взвод с винтовками на ремне, за ним еще один. Кто-то пробежал по крыльцу туда и обратно.

Дверь приоткрылась, в щель просунулась голова молодого солдата.

— Каптенармус спрашивает, долго ты еще со своими банками.

— Скоро.

Голова исчезла.

Ланолин стоял у печи и был мягкий. Семён выложил его в большую фарфоровую ступку и стал понемногу подливать отвар, работая пестиком. Шло это медленно. Плеснешь лишнего, и мазь пойдет каплями, тогда ее хоть выбрасывай. Когда ланолин больше не принимал ни капли, Семён добавил вазелина и растирал, пока мазь не стала светло-желтой, одинаковой от края до края, без водяных прожилок.

Ступки хватало на два фунта. Мазь Семён раскладывал шпателем по фунтовым банкам, прокипяченным вчера, и постукивал каждой о стол, чтобы внутри не оставалось пустот. Потом пробка, потом воск. Воск грелся в жестяной кружке над спиртовкой.

Ко второй ступке на крыльцо поднялся санитар из розановского лазарета, тот немолодой солдат, которого Семён как-то посылал провожать Анну Николаевну. В писарскую он только заглянул.

— Лазарет уходит. Доктор велел передать: ждать не будем, догоняйте с обозом.

— Догоню.

Санитар посмотрел на ступку.

— Это та, которой гнойных мажут?

— Она.

— Не засиживайтесь, пожалуйста!

Он ушел. По двору простучали колеса лазаретных подвод, и стало тише.

К пятой ступке во дворе остались одни обозные. Батальон ушел. Каптенармус заглянул еще раз, красный, без книги, и взял Семёна за предплечье.

— Все кашу варишь?

— Почти доварил.

— Почти… Через полчаса чтоб был на подводе.

Когда он ушел, Семён снова вымыл руки. Каптенармус до этого держался за вожжи, за ящики и бог знает за что еще. Торопиться было надо, но грязными руками в отвар не лезут. Испорченная партия никому бы не помогла.

Восемь раз ступка давала по две банки. На девятый вышла одна, неполная. Всего получилось семнадцать.

Перед тем как закрыть последнюю, он взял шпателем мазь из середины и посмотрел на свет. Капель не было, мазь не отслаивалась и держалась плотно. Он закрыл банку пробкой и залил воском, как остальные.

Проверить силу было негде и некогда. Лунки на блюдце дают ответ через сутки, а через сутки здесь будут японцы. Одну пробирку отвара Семён налил отдельно, заткнул ватой и уложил к культурам, на потом. Ярлыки, нарезанные еще на прошлой неделе, он разложил на скамье у двери и написал на каждом печатными буквами: «Партия третья. Сила не проверена». Потом наклеил их на банки.

Ящик он набил стружкой, которую принес мешком из рябовской артели еще в конце июня, вместе с досками для полок. Банки встали в два слоя, плотно, одна к другой. Сверху он щедро полил все колодезной водой, чтобы промокло до дна, и прибил крышку.

В тетрадь он записал: слито двадцать две, выброшено две, мази семнадцать банок, сила не проверена. Поставил число.

Ступку, шпатели, воронки, весы и спиртовку он сложил в открытый ящик, к чашкам Петри. Из трех дюжин чашек, привезенных из Петербурга, целыми остались девятнадцать. Этот ящик Семён тоже заколотил.

Подвода въехала во двор, когда он вбивал последний гвоздь. Двор к этому времени почти опустел. У коновязи стояли еще две, и каптенармус ходил между ними с книгой.

Ящики ездовой выносил вдвоем с другим солдатом. Первым Семён отдал ящик с третьей партией и сам проводил его до места. В телеге уже лежали мешки с сухарями. Ящик поставили у переднего борта, и Семён подоткнул под него свернутый брезент, чтобы не ездил. Следом пошли культуры, остаток второй партии и посуда.

Семён вернулся в писарскую. Снял с гвоздя тетрадь, завернул в тряпку градусник и сунул все в мешок, туда же фартук. Потом надел пиджак и оглядел комнату.

Полки стояли пустые. В углу громоздились банки из-под посевов, на столе под окном остались пятна воска и черные круги от спиртовки. Семь недель Семён проработал здесь с утра до темноты. На четвертые сутки после первого посева он показывал доктору белые островки на отваре. Корнилов в том же июне простоял у этих полок пять минут и сказал «хм».

Возвращаться сюда Семён не собирался. Он закинул мешок на плечо, проверил в кармане наган и пошел к двери.

Он уже открыл ее, когда у пристани грохнуло.

Звук был тяжелый, стекла в окне дрогнули. Над крышами, со стороны моря, поднялся черный дым и пошел вверх столбом.

Второй разрыв ударил ближе, где-то за площадью.

— Уходи! — закричал каптенармус от коновязи. — Все со двора, живо!

Семён шагнул к порогу. Сверху пришел резкий свист и стал быстро расти. Под Ляояном он выучил: если свист растет, ложись. Он успел отшатнуться назад, в комнату.

Ударило совсем близко, за углом казармы. Окно влетело внутрь вместе с рамой. Дверь сорвало с петель и бросило ему в плечо. Здание вздрогнуло все, от крыши до пола, и Семёна швырнуло на доски.

Наверху затрещало дерево.

Он поднял голову.

Семён успел увидеть, как прямо на него падает потолочная балка.

Дальше ничего не было.