Глава 4

Пыль сыпалась сверху без звука. Кусок штукатурки отвалился от дранки, упал у самого лица и раскололся о доску. Тоже без звука.

Семён лежал на полу, на боку. Перед глазами были щепки, известка, обломки досок, а над всем этим, в ладони от головы, косо висела балка. Толстая, темная от времени, с торчащими из бока гвоздями.

Почему она его не раздавила, он не понял.

Семён пошевелил пальцами правой руки, потом левой. Руки слушались. Ноги тоже. Тупо болела вся голова, ныло плечо. Потом в обоих ушах тонко зазвенело. Звон не прекращался, и других звуков не было.

Семён полежал, глядя на балку, пока не начал понимать, на что смотрит.

Один ее конец упирался в писарский стол. Тот выдержал, недаром был сделан из дуба. Другой конец ушел вниз, к стене, туда, где стояла скамья. От скамьи остались одни щепки. Между полом, столом и балкой оставалось пустое место, и в нем лежал Семён. Его только отбросило и засыпало дранкой и штукатуркой.

Отшатнись он от двери не к столу, а на шаг правее, к скамье, его бы раздавило.

В потолке над ним была дыра, в нее виднелось небо. Снаряд разорвался за углом, у самой писарской, и разворотил крышу, а вместе с ней и потолок.

Выбирался он на четвереньках, под балкой, к двери. Дверь отсутствовала, на косяке висела одна погнутая петля.

За углом казармы дымилось. Дровяной сарай разнесло, поленья раскидало по двору до самого колодца. Над писарской из крыши торчали вверх сломанные доски.

Подвода стояла там же, у коновязи. Лошадь храпела и пятилась, ездовой висел у нее на узде. Увидев Семёна в дверях, он перекрестился свободной рукой.

— Ящик цел? — крикнул Семён.

Своего голоса он не услышал. Ездовой что-то ответил, но Семён видел только, как у него шевелятся губы. Ездовой, догадавшись, мотнул головой на подводу. Ящик с мазью стоял на месте, у переднего борта, и остальные рядом.

Семён кивнул.

Обоз вытянулся со двора и спешно направился через пост. Обстрел не прекращался. Разрывы Семён слышал глухо и больше угадывал их по тому, как каждый раз вздрагивала спина ездового.

Над постом стоял дым. Горело у пристани, и где-то за тюрьмой поднимался второй столб, пожиже. На площади у одного дома снесло полкрыши, у другого вылетели все окна. Лавка была закрыта ставнями, и на двери еще можно было разобрать меловую цену на керосин. На крыльце канцелярии не было никого.

Уходили без суеты. Подводы держали дистанцию, лошадей никто не гнал. Офицер верхом проехал вдоль обоза, пересчитал всех и ушел рысью вперед. Основные силы выступили еще до обстрела, и дорогу размесили колеса и сапоги.

У последних домов, за плетнями и в придорожной канаве, лежала цепь прикрытия, винтовками к морю. С краю цепи Семён узнал часового, который утром стоял у ворот казармы. Тот лежал за плетнем, щекой к прикладу, и не обернулся.

Улица с казенным домом была пуста из конца в конец.

За постом дорога пошла вверх, в сопки. Разрывы сзади доносились все реже и глуше, и скоро Семён перестал понимать, слышит он их или ему кажется.

Впереди были склады в Армудане и Дербинском, перевязку для них Семён укладывал сам. Там войска собирались держаться дальше.

Ездовой обернулся и что-то сказал. Семён переспросил.

— Говорю, до ночи трястись! — крикнул ездовой. — Держись там!

— Держусь.

Он сидел на подводе, привалившись спиной к мешкам, и держался рукой за борт. Голова еще болела, в левом ухе звенело, но постепенно становилось легче. Ящик с мазью стоял рядом, у самого колена. Когда колесо проваливалось в колею, Семён свободной рукой придерживал крышку.

* * *

Письмо выходило похожим на правду. От Дальнего у Арцишевского одна дорога и оставалась, к горным складам. И если письмо не врало, то лазарет Баронова был теперь японским. Вместе с Лобановым, Кочетовым и остальными, кого я сам отправил туда на подводах.

Быков сложил лист по сгибам. Неподалеку кто-то колол дрова. Потом перестал.

— Брешет, — уверенно сказал Стрижак.

Быков посмотрел на него.

— Бумага брешет, — повторил Стрижак. — Чтоб Максимов в плен пошел? Он свою батарею взорвал, лишь бы японцу не досталась. Японцы цепью на луг вышли, так матросы им головы поднять не дали. Ни один не побежал, знаю. И чтоб такие сами винтовки в кучу сложили? Да ни в жисть. А Стерлигов? Он японцу без расписки и сапога не отдаст, не то что пушки.

Ракитин до сих пор молчал. Теперь он протянул руку.

— Позвольте, Василий Петрович.

Быков отдал ему лист. Ракитин прихватил со стола и пакет и протиснулся мимо нас к двери, на свет. Письмо он прочел, перевернул и посмотрел на просвет. Провел ногтем по сгибам. Конверт оглядел со всех сторон, заглянул внутрь, потрогал углы. Затем вернулся к столу, положил его рядом с солдатской книжкой и стал смотреть на них, не садясь.

— Даже если это правда, — сказал Быков. — Даже если полковник сдался. Тогда он в плену, а пленный не командует. Да он мне и не приказывает. Там написано «советую».

Он кивнул на лист в руке у Ракитина.

— Совет я выслушал. Мой отряд оружия не сложит, ни сегодня, ни потом. Патроны у меня есть, склады целы, тайгу люди знают. Да и сдаваться моим некуда. Солдата японец будет кормить как пленного. А каторжного убьет.

— Людям ни слова, — добавил Быков. — Что пакет был, Сивков с Шалыгиным знают. Что в нем, не знает никто. Пусть так и останется.

Стрижак кивнул, будто другого и не ждал.

— Решили вы правильно, Василий Петрович, — сказал Ракитин. — Только решать вам, по-моему, пока нечего. Очень все это сомнительно.

— Что сомнительно?

— Да почти все. Взгляните.

Он подвинул к Быкову книжку и конверт.

— Это лежало у него за пазухой, вместе. Так ведь Сивков говорил?

— Так.

— Книжка вся в крови, страницы слиплись. А пакет чистый. Ни пятнышка, углы не замяты, бумага не отсырела. Человек ночь пролежал ничком в мокрой траве и в собственной крови, рубаха на нем колом стоит. А пакет у него на груди сухой.

Быков взял пакет и поднес к глазам.

— Японцы, как бы ни торопились, должны были его обыскать. Книжку, допустим, оставили, она им особенно ни к чему, хотя и такие документы забирают. А пакет на имя русского капитана, по-вашему, оставили бы?

— Нет, конечно.

— В Маньчжурии они собирали с убитых все бумаги, до последней квитанции. Выходит, скорее всего, пакет ему положили.

— Говорил же я, брешет, — гордо кивнул Стрижак.

— Значит, японцы писали, — нахмурился Быков.

— Японцы. Но, похоже, он действительно мог идти с чем-то от Арцишевского. Надо посмотреть.

Ракитин опустился около убитого на колено и начал с ворота. Прощупал его по всей длине, потом обшлага, потом остатки рубахи, шов за швом.

Пояс шаровар Ракитин мял между пальцами, вершок за вершком, начиная спереди. Сзади, у самого шва, пальцы остановились. Он достал перочинный нож, подпорол пояс изнутри и отогнул край.

С изнанки к поясу был пришит маленький карман из серой холстины. Шили суровой ниткой, частыми стежками, и снаружи его прикрывал толстый поясной шов. Кто не знал, что ищет, легко мог его пропустить.

— Так деньги зашивают, — сказал Ракитин. — А кто поумнее, и бумаги.

В кармане лежал листок, сложенный в несколько раз и обернутый клеенкой. Клеенка отсырела, листок внутри был сухой. Страница из полевой книжки, исписанная карандашом. Писали на колене или на прикладе, и местами карандаш продавил бумагу насквозь.

Ракитин пробежал его глазами и подал Быкову. Быков прочел, снял фуражку, вытер лоб рукавом и надел ее снова. Записку он передал мне, и нетерпеливый Стрижак, не дожидаясь своей очереди, читал через мое плечо.

«Капитану Быкову. Держимся. Потери есть, но отряд цел и при оружии. Патроны есть. Ухожу дальше, в глубь острова. О сдаче речи нет. Держитесь и вы, бейте их, где сможете. Арцишевский».

Стрижак выругался длинно и затейливо.

Быков сложил записку и убрал в сумку. Ракитин попросил письмо и конверт.

— А это, Василий Петрович, с вашего позволения, я заберу. Сочинял его человек, который пишет по-русски лучше половины наших писарей. Местный, думаю. Хотелось бы когда-нибудь с ним познакомиться и поговорить по душам.

* * *

Евсей хрипло, со всхлипом втянул воздух. Потом еще раз, глубже.

— Пульс!

Шестаков перехватил запястье поудобнее и замер.

— Есть, — сказал он. — Есть, Анна Николаевна.

Из раны при каждом выдохе шипело, а на вдохе она подсасывала воздух обратно. Не вынимая зажима, Анна взяла с лотка трубку и повела ее вдоль бранш в рану. Трубка вошла на два вершка. Зажим Анна вынула, а наружный конец трубки пережала пальцами.

— Феня! Бутыль!

Феня уже стояла рядом с бутылью в руках. Наконечник лежал у нее на ладони, на чистой марле. Анна вставила его в трубку. Шестаков взял у Фени бутыль, опустил наконечник под воду на два пальца, не глубже, и поставил бутыль на пол, под стол. Анна отпустила трубку.

В бутыли поднялся пузырь. Потом второй, и сразу несколько, крупных, они лопались на поверхности с тихим бульканьем. На вдохе вода в стеклянном наконечнике поднималась, на выдохе опускалась, и тогда снова шли пузыри.

— Белоусов, привяжите бутыль к ножке стола. Чтобы никто ее не опрокинул.

Края разреза Анна стянула двумя швами, а концы нитки обвязала вокруг трубки, чтобы та не выскочила. Банку мази Феня принесла из ямы у ручья. Мазь Анна положила на разрез, обложила трубку марлей и забинтовала грудь, не перетягивая.

— Камфору надо, — произнес Самойлов.

Он стоял уже не у окна, а у стола. Шестаков посмотрел на Анну, и она кивнула. Камфорное масло было густым. Аня сначала согрела склянку в ладони, потом набрала шприц и ввела масло под кожу бедра.

Анна откинула крышку часов на фартуке. Сто тридцать. Через десять минут было сто двадцать, и пульс стал полнее. Евсей дышал реже и глубже. Синева с губ сходила, лицо из серого стало просто бледным. Шея по-прежнему хрустела под пальцами, и веки так и не опали.

Самойлов надел пенсне, присел перед бутылью на корточки и стал смотреть, как поднимаются пузыри. Смотрел он так долго, что Анна успела еще раз сосчитать пульс.

Потом он встал, взял со стола стетоскоп и выслушал Евсея справа, сверху и сбоку. Слушал он дольше, чем в первый раз.

— Задышало, — сказал он. — Слабо, но задышало.

Он выпрямился.

— Помогло. Похоже, что помогло.

Больше он ничего не прибавил. Снял пенсне, протер платком и надел снова.

— Где вы этому выучились, сударыня?

— Это из записей мужа. Он врач. Заведует врачебно-санитарной частью на острове.

— Да, мне говорили.

Он помолчал.

— Такого я в руководствах не встречал.

— Муж говорил, что в учебниках есть не все.

— Тут я согласен.

Через час Евсей открыл глаза.

Он смотрел он из щелей между набрякшими веками. Мутно, но смотрел. Повел глазами по потолку, по перегородке и остановил их на Анне. Губы зашевелились.

— Ребята… — выговорил он. — Где?

— На берегу. И брат там. Все живы.

Он попробовал вдохнуть глубже и сморщился. Правая рука поползла к боку, к повязке. Анна перехватила ее.

— Не трогайте. Там трубка.

— Больница?

— Больница.

Он закрыл глаза. Дышал он все еще часто, но воздух ртом уже не хватал и каждый вдох обрывал на середине: глубже не пускала боль.

— Морфию ему немного, — решился посоветовать Самойлов. — Чтобы дышал, а не терпел.

Шестаков сделал впрыскивание. Евсей задышал свободнее и, кажется, задремал.

Анна вышла к Демиду. Тот сидел под навесом на козлах, рядом с двумя мужиками, что были с ним в лодке, и встал, когда ее увидел. Шапку он так и держал в руках.

— Дышит. Говорил. Спрашивал про вас.

Демид перекрестился. Двое за его спиной перекрестились тоже.

— Жить будет?

— Не знаю. Несколько дней будет опасно. Ночевать вам есть где?

— Да мы в лодке… мы люди привычные…

— Сходите к приказчику. Скажите, что от сестры, он пустит вас в барак.

Когда она вернулась, Самойлов стоял у стола со шляпой в руке.

— Не обольщайтесь чересчур, сударыня, — сказал он. — Легкое у него ушиблено. К третьему дню может пойти воспаление. Пойдет в плевру гной, придется начинать сначала. Забьется трубка, воздух соберется снова.

— Знаю.

— И везти его теперь нельзя. С трубкой, с бутылью, сутки по воде.

— Нельзя, — согласилась Анна.

— Пойду на станцию. Федору Ильичу надо знать.

— Что вы ему напишете? — спросила Анна.

— Что видел, больше ничего.

Шляпу он надел уже в дверях.

Шестаков взял с полки книгу прихода и ушел в большую комнату записывать Евсея. Ткачук с Белоусовым понесли к навесу пустые ведра. В перевязочной Анна осталась одна, с Евсеем. Он спал, и пузыри в бутыли поднимались реже.

Часы она отстегнула первыми и положила на стол. Потом взялась за завязки фартука. Узел за спиной намок и затянулся, пальцы его не слушались, и в конце концов Анна стащила фартук через голову, не развязывая. Спереди и на рукавах он был в крови. Анна свернула его и опустила в таз.

Тетрадь так и лежала раскрытой на краю стола. Анна машинально перевернула страницу.

«Отморожения. Снегом не тереть, сдерешь кожу. Отогревать в теплой воде, не горячей, чтобы своя рука терпела без конца. Пузыри не срезать. С ампутацией не спешить, мертвое отграничится само, ждать неделями».

Эту страницу Вадим дописывал при ней. Анна проснулась во втором часу оттого, что его не было рядом, и вышла на кухню в платке поверх рубашки. Он сидел над листами при лампе.

— Вадим, ложись. Ты все это знаешь наизусть.

— Знаю, Аня. А кто-то не знает.

— Отморожения? В июне?

— Зимой будет некогда.

Она ушла и легла лицом к стене. Ей казалось, что он просто тратит время.

Аня представила, как показала бы ему бутыль. Он присел бы перед ней, как Самойлов, посмотрел на пузыри и спросил, почему разрез такой короткий и зачем она пережимала трубку пальцами. Потом сказал бы, что для первого раза сойдет.

Но его здесь нет, и жив ли он теперь, Аня не знала.

Евсей шевельнулся и застонал во сне. Под столом в бутыли поднялся пузырь. Аня взяла со стола часы, откинула крышку и стала считать.

* * *

Телеграмму из Петербурга Плансон принес в комнату делегации за полчаса до начала заседания.

Витте прочел ее стоя, у окна. Телеграмма была от Ламздорфа, длинная, и большую ее часть составляли выдержки из донесений военного губернатора Сахалина, генерала Ляпунова. Донесения шли кружным путем. С острова лодкой через пролив, оттуда телеграфом в Николаевск, из Николаевска в Хабаровск, а из Хабаровска в Петербург.

Японцы заняли Александровский пост, Дуэ и несколько селений по западному берегу. Русские войска отошли в глубь острова на заранее устроенные склады, сохранили оружие, обоз и управление и продолжают действия против неприятеля на дорогах. На юге отряд полковника Арцишевского, по последним известиям, держится в горах. Сообщение с материком поддерживается через пролив у Погиби, с большими трудностями, но поддерживается.

— Погиби, — сказал Витте. — Это где, Роман Романович?

Барон Розен подошел к столу, где лежала карта Приамурского края, и показал карандашом узкое место между островом и материком, почти у самого лимана.

— Здесь. Верст семь воды.

— Семь верст. — Витте посмотрел на карандаш. — И японцы их не закрыли.

— Пока не закрыли.

Розен сел напротив. Японцев он знал лучше всех в делегации: до самой войны служил посланником в Токио.

— Сведения обнадеживающие, Сергей Юльевич, — сказал он. — Но я бы не опирался на них больше, чем они выдержат. Генерал, у которого заняты пост и пристани, пишет бодро. Так пишут все генералы в его положении. Иначе им пришлось бы писать прошение об отставке.

— Возможно. — Витте сложил телеграмму. — Только и Комура не вправе говорить о Сахалине больше, чем стоит за его словами. Если бы остров был взят, Ляпунов писал бы из плена, а не из тайги.

— Комура будет говорить так, будто остров взят.

— Пусть говорит. Господа японцы завоевали на Сахалине как раз столько, сколько способны удержать. Посмотрим, сколько это окажется на карте.

Зал заседаний был на втором этаже нового кирпичного склада военно-морской верфи. Верфь называлась Портсмутской, хотя стояла на другом берегу реки, в Киттери, и штат здесь был уже другой, Мэн. Американцы на это внимания не обращали. Каждое утро делегации привозили сюда на катерах и каждый вечер увозили обратно. Посреди зала стоял длинный стол под сукном: по одну сторону русские кресла, по другую японские.

Японцы вошли минута в минуту. Министр иностранных дел барон Комура был ниже Витте на полторы головы и, сидя за столом, смотрел на него снизу, нисколько этим не смущаясь. Рядом с ним сел посланник в Вашингтоне Такахира. Комура говорил по-английски, негромко и не торопясь, и японский секретарь переводил его на французский. Витте отвечал по-французски. Каждая фраза звучала в зале дважды, и у того, кто слушал, было время подумать.

— Большая часть вопросов нами уже рассмотрена, — начал Комура. — По многим из них достигнуто согласие. Обе страны желают мира и желают, чтобы он был заключен скоро. Поэтому японская делегация предлагает перейти к вопросу о Сахалине.

Он положил ладонь на бумаги.

— Японское правительство первоначально считало справедливым, чтобы остров перешел к Японии целиком. Императорские войска произвели на нем успешную высадку и заняли важнейшие пункты побережья. Однако японское правительство готово проявить умеренность. Мы предлагаем разделить остров по пятидесятой параллели северной широты. Северная часть остается за Россией. Южная переходит под суверенитет Японии.

Он подождал, пока переведут.

— Я прошу русскую делегацию оценить значение этого шага. Это значительная уступка с японской стороны.

— Такое решение учитывает интересы обеих стран, — добавил Такахира.

Японцы замолчали. На согласие в первый же день они не рассчитывали, но вопрос о том, где пройдет линия, был бы для них знаком. С таких вопросов начинается торг.

Витте не торопился. Он выслушал перевод до конца, посмотрел на Розена, потом на свои руки на сукне.

— Господин министр, — сказал он наконец, — позвольте уточнить. Какую именно часть Сахалина занимает в настоящее время японская армия?

Комура выслушал перевод.

— Под контролем японских войск находятся основные населенные пункты и важнейшие пункты побережья.

— Означает ли это, что русские войска на острове капитулировали?

— Отдельные русские отряды продолжают сопротивление.

— Отдельные. Все ли основные отряды русского командования сложили оружие?

Комура помолчал.

— Нет.

— Прекратилась ли вооруженная борьба в северных районах острова?

— Нет.

— Могут ли японские войска беспрепятственно передвигаться по всему острову?

— Военные операции продолжаются, — сказал Комура. — Положение постепенно улучшается.

Витте кивнул, будто именно это и хотел услышать.

— Иными словами, господа, вы заняли часть побережья и несколько населенных пунктов. Но утверждать, что Сахалин вами завоеван, вы не можете.

Комура не повысил голоса. Если ответ его и задел, по нему этого видно не было.

— Я позволю себе не согласиться с господином уполномоченным. Владение островом определяется не тем, где скрываются разрозненные отряды, а тем, в чьих руках населенные пункты, пристани и морские пути. Все это принадлежит нам. Японский флот господствует на море. Русские не могут пользоваться своими прежними портами. Их войска оставили главные позиции на побережье и ушли в труднодоступные районы. Партизанские действия, безусловно, доставляют неудобства. Но неудобство не равнозначно владению территорией.

Он дождался перевода и прибавил:

— Японская армия способна продолжать операции, если переговоры закончатся безрезультатно.

— Подкрепления могут быть доставлены на остров в любое время, — сказал Такахира. — Море в наших руках.

С тем, что было правдой, Витте спорить не стал.

— Я не оспариваю господства вашего флота, — сказал он. — И не отрицаю, что наши войска оставили Корсаков и Александровск. Но занятие пристаней еще не означает завоевания острова. Насколько я понимаю, именно это обстоятельство и заставило вас предложить раздел.

— Предложение японского правительства продиктовано исключительно стремлением к миру, — ответил Комура.

Больше Комура ничего не сказал. Витте этого и не ждал.

— Военное положение может измениться, — продолжал Комура. — Японские войска ведут операции на острове, и сопротивление русских отрядов рано или поздно будет подавлено.

— Когда? — спросил Витте.

Комура посмотрел на него.

— Я спрашиваю, когда именно, господин министр. Через неделю? Через месяц? Через полгода?

Комура не ответил. Японский секретарь, который вел запись, держал перо над листом, и перо так и не опустилось.

— Мирные переговоры уже идут, — сказал Витте. — После высадки у японского командования было достаточно времени, чтобы выполнить поставленные задачи. Задачи не выполнены, остров не завоеван. Если вы предлагаете подписать мир сейчас, то исходить следует из нынешнего положения, а не из тех побед, которые ваша армия рассчитывает одержать впоследствии. Нельзя требовать территорию в награду за победу, которой ваши войска еще не одержали.

Комура опустил глаза к своим бумагам, но читать не стал.

— Японская делегация предлагает раздел как взаимную уступку, — сказал он. — Мы отказываемся от части своих требований и ожидаем, что русская сторона также сделает шаг навстречу.

— Для России это не выглядит уступкой, — ответил Витте. — Сахалин принадлежал Российской империи до войны. Его принадлежность основана не на итогах нынешней кампании, а на договоре, который ваше правительство подписало тридцать лет назад. Японская армия высадилась на острове и заняла отдельные районы. Русские войска сопротивляются, и значительная часть территории остается вне вашего контроля. Теперь вы предлагаете, чтобы Россия добровольно уступила вам половину острова, которую вы так и не смогли завоевать.

Он помолчал.

— Вы предлагаете нам сохранить северную половину собственного острова, а южную передать вам. Позвольте спросить: в чем здесь уступка со стороны России?

— Япония отказывается от притязаний на север, — сказал Такахира.

— Но вы не владеете севером, господа.

На этот раз пауза вышла дольше, чем требовал перевод.

— Я позволю себе напомнить, — сказал Комура, — что Япония одержала в этой войне крупные победы. Россия не может рассматривать условия мира так, будто войны не было.

— Россия ничего подобного и не утверждает, — спокойно ответил Витте. — Японские успехи я признаю, и признаю без оговорок. Но о Порт-Артуре и Маньчжурии мы уже говорили. Аренда Квантунской области, южная ветка дороги. Это обсуждено отдельно. Сахалин к Маньчжурии не относится.

— Императорское правительство уже проявило готовность к существенным уступкам по другим вопросам, — сказал Розен. — Однако уступка российской территории требует самостоятельных оснований. Русская делегация таких оснований не видит.

Комура выпрямился в кресле.

— Правильно ли я понимаю русскую сторону? Россия не согласна ни на передачу всего острова, ни на его раздел?

— Правильно, — сказал Витте.

Розен взял лист, на котором формула была записана заранее, и прочел ее по-французски, медленно, чтобы секретари успели записать.

— Российская императорская делегация не усматривает оснований для отчуждения какой бы то ни было части острова Сахалина.

— При таком подходе согласовать мирный договор будет значительно труднее, — сказал Комура.

— Я понимаю сложность положения, — ответил Витте. — И вашего, и нашего. Но обсуждать остров мы можем только исходя из того, что на нем происходит сегодня. И в пределах полномочий, которые я получил от государя.

Еще около получаса стороны обменивались замечаниями. Такахира повторил, что предложение раздела разумно и заслуживает дальнейшего рассмотрения. Витте ответил, что на изложенных основаниях русская делегация принять его не может. Комура еще раз перечислил пункты побережья, занятые японскими войсками. Витте выслушал перечень и ничего к нему не прибавил.

Наконец Комура предложил вернуться к вопросу после того, как обе делегации снесутся со своими правительствами. Витте не возражал.

Секретари записали в протокол, что вопрос о Сахалине остается открытым. Решения по нему принято не было.

Заседание закрыли. Японцы поднялись первыми, поклонились и вышли. Витте достал из внутреннего кармана телеграмму Ламздорфа, развернул ее, нашел строку о Погиби и сложил снова.