Глава 5

Человека привели с северной тропы перед ужином.

Я в это время осматривал ноги у второго десятка. Порядок этот Быков завел после того, как двое у него стерли ступни до мяса. Раз в неделю десятки по очереди разувались, а я шел вдоль и смотрел пальцы, пятки и портянки.

Дозорных было двое: Лызлов и молодой каторжный, фамилию которого я все никак не мог запомнить. Человек шел между ними. Высокий, сутулый, в сером халате, разорванном на плече, с мешком за спиной и берданкой без ремня в руке. Борода у него отросла клочьями, щеки запали. Сапоги разошлись по швам, и он обмотал их поверх мешковиной и перетянул бечевкой.

— С севера, — сказал Лызлов. — К капитану. Говорит, от Пулевича.

Второй десяток так и остался сидеть разутым, с портянками на коленях. На голоса вышел Быков, без фуражки, за ним Ракитин. Стрижак поднялся от костра, где чинил уздечку, и подошел, чуть прихрамывая.

Человек поставил берданку прикладом на землю и стянул шапку.

— Векшин я, ваше высокоблагородие. Прокопий. Александровской дружины. При капитане Пулевиче посыльным был.

— Чем докажешь? — спросил Быков.

Векшин не обиделся. Этого вопроса он ждал. Он вывернул полу халата, надорвал подкладку у шва и вытащил бумагу, сложенную в несколько раз.

Ракитин взял ее раньше Быкова и развернул у огня. Удостоверение дружинника, с номером, печатью и записью о зачете. Такие выдали в Александровске в июне, всей дружине поименно. Ракитин посмотрел печать, потом на Векшина.

— А пакет?

— Нету пакета. Капитан писать не велел. Бумагу, говорит, японец отберет, а голову твою не прочтет. — Векшин постучал себя пальцем по лбу. — Все тут.

— Разумно, — сказал Ракитин и отдал удостоверение Быкову.

Векшин тем временем разглядел меня и кивнул, как старому знакомому.

— Здравия желаю, доктор. Не помните? Вы мне на тюремном дворе портянки сушить велели.

Я не помнил. Портянки я тогда велел сушить всем.

— Высушил?

— Высушил, — серьезно ответил Векшин. — С тех пор каждый вечер сушу. Вот и дошел.

Быков отпустил второй десяток обуваться и повел Векшина к своей землянке. Мы пошли следом.

Огонь у входа горел в яме, как везде в лагере. Векшина посадили на чурбак, дали кружку чаю и сухарь. Сухарь он сунул за пазуху, а чай пил мелкими глотками, держа кружку обеими руками. Быков сел напротив.

— Сколько шел?

— Двадцать два дня.

— Ну. Рассказывай по порядку.

Рассказ он, похоже, повторял про себя не раз и начал с того места, с какого привык.

— Японец к нам пришел. Сначала с моря бил по посту. Пристань зажег, казарму, за тюрьмой горело. Потом высадился. Только нас там уже не было, ваше высокоблагородие. Генерал загодя все решил. Обоз накануне нагрузили, батальон ушел, за ним лазарет, канцелярия. Прикрытие у крайних домов лежало, пока последние подводы не вытянулись. Бросили только то, что везти было не на чем.

С моря по посту. А пост весь деревянный, и лазарет тоже. Векшин сказал, что лазарет ушел, и больше о нем ни слова.

— Ушли куда? — спросил Быков.

— На склады. На Армудан, на Дербинское. Там и сидим. Японец за нами по дороге сунулся раз, потом другой. Теперь не суется.

— Почему?

Векшин посмотрел на меня.

— Ящики ваши, доктор. Мы их на тропах ставим, на дороге, где ему идти. В лесу им цены нет. Меж деревьев ящик не разглядишь, хоть носом в него упрись. Пока не рванет, никто не знает, что он там стоит. А как рванет, уже поздно. И ружья тихие тоже. Хлопнет, будто палкой по пню, и японец лежит. Остальные вертятся, а куда стрелять, не знают.

Стрижак посмотрел на Быкова. Тот продолжал сидеть совершенно невозмутимо.

— В открытую мы не воюем, — продолжал Векшин. — Командиры не велят. Ударили и ушли. На дороге обоз ихний побили и взяли одного живого. Солдата. Капитан с ним через толмача говорил, а я им чай носил и все слышал. Так он рассказал, как они там боятся. В лес по одному не ходят. Офицеры тоже так. По ночам палят по кустам и сами себя будят. Не привыкли они к такому. Им бы поле, да чтоб противник напротив. А у нас лес, и тихо… до поры тихо.

— Где он теперь? — спросил Ракитин.

— Пленный-то? В Дербинском, при штабе.

Ракитин вздохнул. Пленных он ценил выше любых трофеев, а этот достался другим.

Быков больше ни о чем не спрашивал. Он смотрел в огонь и прикидывал что-то свое. Я подождал и спросил сам.

— Лазарет ушел весь?

— Весь, ваше высокоблагородие. Доктор Корнилов последним уехал, при больных.

— Там была сестра Дмитриева.

— Барыня ваша? — Векшин даже обрадовался, что может ответить. — Так ее на острове и не было, когда японец пришел. Она на материке. Против Погиби там мыс, так она на нем пункт поставила, раненых принимает. Наших туда потихоньку возят, через пролив, гиляки на лодках. И всем хорошо. Раненый в уходе, а отряд налегке ходит, никого на себе не тащит. А обратно, с той стороны, патроны везут и прочее. Немного, правда. Ну да мы теперь в открытую не деремся, патроны бережем. Пока хватает.

Я ничего не сказал. Быков взял палку и стал подталкивать в яму обгоревшие концы сучьев, хотя огонь горел и без того.

На материке. За проливом, где японцам делать нечего. И при деле, с ранеными.

— Строгая, говорят, — добавил Векшин. — Перевозчиков, и тех руки мыть гонит.

— Ну вот, доктор, — сказал Стрижак. — А ты боялся.

Я ничего не ответил.

— А Лутков? — спросил я Векшина. — Семён Лутков, мой помощник. Он оставался в Александровске.

— С нами он, в Дербинском. — Векшин засмеялся. — Зелье свое растит, плесень эту, хаха. Баню под нее занял, мужики немытые ходят и ругаются. А он им: мазь дороже бани. И перевязывает. Фельдшер у нас на весь склад один, так Лутков при нем вторым. Почти фельдшер стал. К нему даже охотнее идут, рука у него легкая.

— Цел он?

— Цел. Его в писарской накрыло, когда японец с моря бил. Балка сверху пошла, а стол дубовый ее и подпер. Он под столом и пролежал. Рассказывал нам. Оглох маленько, теперь опять слышит.

— Сильно его оглушило?

Векшин пожал плечами.

— Про это не знаю. Я его не сразу после этого видел. Сейчас ходит, ругается, в банки свои заглядывает.

— Значит, обошлось, — сказал я.

Все живы.

Быков отложил палку.

— Что еще велел передать капитан?

— Склад, — сказал Векшин. — Для вас положили. Капитан велел, чтоб вы знали, куда отходить, если прижмут.

— Где?

— По тракту. От Тихменевского на юг верст пятнадцать, там у тракта зимовье брошенное, крыша провалилась. От него влево по ключу, вверх, полдня ходу. Ключ два раза в овраг уходит. На третий раз будет на нем старый завал. За завалом, под обрывом, землянка и погреб в склоне.

Быков послал за Лагутиным. Тот пришел, вытирая руки о штаны, выслушал Векшина еще раз, от зимовья до завала, и кивнул.

— Зимовье знаю. В нем почтари раньше лошадей меняли. Ключ найду.

— Что там лежит? — спросил Быков.

— Точно мне неизвестно, но патроны и берданочные, и трехлинейные, и эти, чтоб неслышно стрелять. Мины. Сухари, соль, чай. Сторожа нету. Сторож, он на виду.

— Кто про склад знает?

— Капитан, двое, что клали, да я. Теперь вы.

— И японцы, если ты им попадешься, — сказал Ракитин.

— Не попадусь. Я сюда дошел и не попался.

Быков начал его расспрашивать про дорогу. Векшин отвечал и поглядывал на меня.

— Мы, доктор, с тех пор, как вы на юг ушли, времени не теряли.

— Вижу, — сказал я.

Ужинали тут же. Векшин съел котелок каши, попросил второй и одолел половину. Потом Пахомыч увел его к себе, и я пошел следом посмотреть ноги. Пятки и подошвы были стерты, но на этом все. Двадцать два дня тайгой, и ни одной загнившей потертости. Портянки он и правда сушил.

Пахомыч смазал ему ноги йодом и стал бинтовать. Векшин уснул, не дождавшись конца, сидя, привалившись к столбу.

Легли поздно. В нашей землянке мы спали втроем: Ракитин у стены, Стрижак у входа, потому что вставал по ночам проверять посты, а я посередине. Стрижак захрапел сразу. Ракитин лежал на спине и дышал так тихо, что его будто и не было.

Я не спал.

Почему Аня отправилась на материк, Векшин, разумеется, сказать не мог. Чья это была инициатива, кто это организовал — Ляпунов или пришел приказ с Николаевска, непонятно. Но в любом случае это очень хорошо. Просто гора с плеч.

Я представил, как она стоит у лодки и дает указания. Спорить с ней бесполезно. Это я знал по себе.

Лебедев в Петербурге говорил, что после Цусимы остров сдадут без выстрела. Я тогда промолчал. Мне самому казалось, что так вполне может быть.

Не сдали.

Японцы пришли сюда воевать так, как воевали в Маньчжурии. Высадиться, взять пост, разбить у берега то, что выйдет навстречу, и ждать, пока остальные сдадутся сами. У берега их встретили, но разбить себя не дали. Корсаков сожгли свои, когда уходили. Александровск, судя по Векшину, подожгли с моря японцы. Люди ушли в тайгу вместе со складами. Японцам остались пристани, пустые улицы и дороги, по которым страшно передвигаться. Ходили они теперь только днем и большими партиями, а фуражиров меньше полуроты не посылали… причем и это спасало далеко не всегда. Картечная мина — такая штука, что ее толпой не напугаешь. Даже наоборот.

Письмо, которое нашли у Лаптева, японцы писали от бессилия. Другого способа заставить нас сложить оружие у них не было.

Через неделю после Лаптева от Арцишевского пришел второй связной. Этот дошел живым. Записка была зашита в шапку. Полковник держался в горах, ходил от склада к складу и бил японцев на дорогах. Про лазарет Баронова связной знал одно: до него не дошли.

Засад у нас за эти недели было столько, что подряд я бы их уже не вспомнил. Удачными Быков считал почти все. Неудачной по его счету выходила та, после которой японцев оставалось слишком много, но и тогда мы уходили раньше, чем они понимали, откуда стреляют.

Убитых у нас было восемь, все из дружинников Быкова. Хоронили их там, где убило, или у лагеря, если удавалось донести. У Стрижака двоих казаков ранило, обоих легко. Я перевязал их на месте, и через неделю они уже сидели в седле.

Ракитину пуля прошла по плечу, вскользь, и вырвала кусок мяса. Пока я чистил рану, он сидел на пне, держал локоть на колене и жаловался, что японцы испортили ему последний приличный китель. О самой ране он не сказал ни слова. Через десять дней повязку сняли, а теперь он, кажется, и не помнил, на каком плече она была.

Если прижмут здесь, уходить есть куда. Склад Пулевича за Тихменевским, дальше север, дальше Погиби. А за проливом Аня.

Стрижак всхрапнул, повернулся на бок и затих. Я тоже повернулся на бок и закрыл глаза.

* * *

Бинтов на полке оказалось меньше, чем в ведомости.

Анна пересчитала еще раз, перекладывая их по одному на чистую бумагу. В ведомости против строки «бинты марлевые» стояло пятьдесят восемь, а на бумаге лежало пятьдесят шесть.

Ведомость она вела с первого дня, по описи Ремезова: днем отмечала расход карандашом, вечером сводила итог чернилами. Самойлов, увидев это, сказал, что такой ведомости позавидовал бы интендант. Похвала это была или нет, Анна так и не поняла.

Самойлов уехал на девятый день, с крепостным катером, и увез Евсея Бармина. Трубку Анна вынула Евсею на шестой: пузыри в бутыли подниматься перестали, а справа под ключицей снова стало слышно дыхание. Шестаков поехал с ними, на случай, если воздух соберется снова, и в Николаевске его оставили: в госпитале слегли двое фельдшеров. Ремезов прислал записку, что вернет его, как только сможет. Пока не смог.

Теперь на пункте их было четверо. Анна, санитары Ткачук и Белоусов и Феня, которая стирала, готовила на всех и торговалась с гиляками за рыбу.

— Белоусов, — сказала Анна. — Где два бинта?

Белоусов чистил у бака кружки и сделал вид, что не расслышал. Ткачук, коловший у печи лучину, выпрямился и посмотрел на него.

— Белоусов.

— Так рыбаки ж вчера, сестрица. С рыбалки. Вы с Феней в стойбище ходили, к ихней девчонке. Они перемёт выбирали, а лодку развернуло, и одного головой об уключину. А второму крючьями руку порвало. Ну, я и перевязал. Ткачук держал.

— Как перевязали?

— Как вы учили. Промыл кипяченой, края спиртом, марлю, а сверху бинтом. Тому, что головой, сперва волосы выстриг.

— Записали?

Белоусов посмотрел на ведомость, потом на Ткачука.

— Так я ж не умею.

— Знаю, что не умеете. — Анна положила карандаш. — Тогда надо было сказать Ткачуку. Или мне вечером. Хоть ночью разбудить. Перевязали вы, видно, правильно, и за это я вас не ругаю. Но если бинт ушел, а в ведомости его нет, через неделю я открою ящик, а там пусто. И попросить у Николаевска не смогу, потому что по бумаге у меня еще есть.

— Понял, сестрица.

— Марли сколько ушло?

Белоусов подумал и показал на пальцах.

— Два куска. И ваты клок.

Анна записала: бинтов два, марли два куска, ваты на глаз. В графе, на кого израсходовано: «Рыбаки, двое, ушибленная рана головы, рваная рана кисти». Рыбаков надо было посмотреть сегодня же, и она велела Фене после обеда сходить за ними.

Злиться на Белоусова у нее не получалось. В первую неделю он мыл пол кипяченой водой и подавал зажим, держа его за рабочую часть. А вчера он без нее перевязал двоих, и похоже, что не так плохо.

Под навесом в луженом котле с рассвета кипела вода. Чугунный стоял вымытый, вверх дном. Бак у печи был полон, крышка с надписью углем лежала на месте. Анна приподняла ее, посмотрела на воду и закрыла.

Кухню Савва перед уходом пристроил к задней стене склада: навес на столбах и печь из камней с железной плитой. Варить в палате Анна не позволила с самого начала, от чада у лежачих начинался кашель.

Феня у плиты мешала кашу.

— Что сегодня?

— Каша ячневая на рыбьем отваре. И кета, кто сам жевать может.

— Кто не может, тому отвар, процеженный. Без костей.

— Знаю, Анна Николаевна.

Феня знала. До пункта она не видела ни бинта, ни шприца. Зато она выросла на мысу, по-гиляцки говорила как по-русски и про руки поняла с первого раза: мыть до того, как взяться, а не после.

Под дальним навесом на веревках сохли простыни и рубахи. Одежду, в которой привозили раненых, снимали у козел и складывали в мешки, а Феня выпаривала ее над котлом в старой коптильне за ручьем. В палату в своей одежде не попадал никто. Чистое белье лежало в большой комнате под простыней, перевязка в перевязочной, в ящике, который Семён сколотил еще в Александровске. Кто нес мешок с грязным, тот не трогал полку, пока не вымоет руки.

Про самого Семёна ей передали на словах с предыдущей лодкой: жив, при складах в Дербинском. Больше ничего.

Через три недели на мысу Анна уже не думала, куда что поставить. Теперь ее заботило, чего не хватит послезавтра.

Около полудня Ткачук, ходивший с ведрами к ручью, крикнул с пригорка:

— Лодка! От Погиби!

Шла не гиляцкая лодка, а кунгас, тот самый, что Шабанов оставил у дядьев Петра на Погиби. Гребли четверо. Петр сидел на корме с кормовым веслом, и Анна узнала его издали по тому, как он сидел: не шевелясь, пока лодка сама шла к берегу.

В кунгасе было трое раненых. Один сидел у мачты, держа на весу правую руку, подвязанную к шее. Второй лежал на дне, на свернутом парусе, и нога у него была примотана к двум доскам. Третий полусидел, привалившись плечом к борту. Голову ему обмотали так, что видны были только глаза и нос.

Кунгас подтянули к берегу. Пока Ткачук с Белоусовым брели по воде с носилками, Петр коротко сказал что-то Фене, не поворачивая головы.

— Говорит, два дня на Погиби сидели, — перевела Феня. — Ветер был с моря, и вода не пускала. Утром улеглась, они и пошли. А этих привезли на Погиби из-за Мгачей, на подводе и на руках. Вон тот, — Феня показала на третьего, — вчера еще разговаривал. Сегодня нет.

Под навесом носилки поставили на козлы. Анна прошла вдоль всех троих так, как в Харбине проходили по вагонам санитарного поезда. Сначала кто дышит хуже, потом пульс, потом повязки.

Дружинник с рукой вылез из кунгаса сам и уже рассказывал Белоусову, как его зацепило у брода. Назвался он Кочкиным. Лицо румяное, пульс полный. Подождет.

Солдат на первых носилках лежал на спине и смотрел в навес. Фамилию он назвал сам: рядовой Шипицын, Александровского резервного батальона. Четыре дня назад на завале его придавило лесиной. Анна откинула шинель. Доски по бокам голени она видела еще в лодке. Теперь она увидела пальцы. Они торчали из-под последнего витка белые, восковые, а ноготь большого отливал синевой. Стопа была холодная, тыл ее налился и затвердел.

— Пальцами пошевелите.

Пальцы шевельнулись еле-еле.

— Я их трогаю. Чувствуете?

— Не-а.

Унтер-офицер полусидел на вторых носилках, и Ткачук придерживал его за плечи. Лет сорока, в щетине седина. Повязка на лице набрякла бурым до самых глаз. Глаза он открыл, когда Анна его позвала, и сразу закрыл. Пульс частый, но наполненный. Дышал он ртом, сквозь мокрую повязку, хрипло, но дышал.

Пальцы Шипицына ждать не могли.

— Шипицына в перевязочную. Унтер-офицера на койку, к окну. Белоусов, вы при нем. Кочкин, посидите пока на лавке у крыльца. Вас позовут.

Руки она вымыла у рукомойника щеткой и мылом, потом спиртом. Шипицына переложили на стол. Ремни на шине затянули на совесть: поясной и еще один, сыромятный, а между ремнями шли полосы, нарезанные из рубахи. Ткань в лодке промокла, теперь подсохла, села и врезалась в кожу. По обе стороны ремней кожа вспухла валиками.

— Ткачук, держите стопу. Вот так, за пятку и за подъем. Чуть на себя, совсем чуть-чуть. И не отпускайте, что бы ни было.

Полосы она разрезала ножницами одну за другой. Потом расстегнула ремни. Доски снимать не стала, только развела. Голень под ними оказалась вдвое толще здоровой, кожа лоснилась, а там, где врезался ремень, стояли пузыри с мутной желтоватой жидкостью.

Анна надавила на ноготь большого пальца. Белое пятно держалось долго и только потом медленно порозовело с краев.

— Теперь ждем. Ткачук, так и держите.

Из-за перегородки донесся звук.

Хрип, а за ним бульканье, будто кто-то тянул через трубку воду со дна стакана. Один раз, второй. Перегородка была дощатая, и слышно было все.

— Держите, — сказала Анна Ткачуку. — Не тяните и не отпускайте.

В большой комнате Белоусов стоял у крайней койки, под окном, со свернутым одеялом в руках. Унтер-офицер лежал на спине, головой на подушке. Грудь у него ходила часто, и с каждым вдохом из-под повязки шел все тот же булькающий звук. Пальцы правой руки скребли по простыне.

— Я ж его как всех, сестрица, — сказал Белоусов. — На спину.

Анна сдернула повязку с нижней части лица. Губы разбиты, рот приоткрыт. Нижняя челюсть съехала вниз и вбок, подбородок ушел назад. Во рту стояли кровь со слюной и темные сгустки, и при каждом вдохе все это поднималось к горлу. Изо рта пахло гнилым. Значит, рана во рту уже нагноилась.

Она вспомнила Красный Крест. На перроне из теплушки вынесли солдата, раненного в лицо. Пуля прошла через обе щеки и сломала челюсть. Довезли его мертвым. Вадим посмотрел на него и сказал санитарам, что солдат умер не от раны. Его положили на спину, и за два перегона он захлебнулся. Раненного в лицо, сказал тогда Вадим, возят на боку, лицом вниз, или сидя. На спине никогда.

— На бок. Лицом ко мне. Белоусов, берите за плечо и за бедро, разом.

Повернули. Изо рта на простыню потекло темное, со сгустками. Анна подставила полотенце, подсунула под спину скатанное одеяло, чтобы он не завалился обратно, и опустила его голову ниже, на самый край подушки.

Палец она обернула марлей и выгребла из-за щеки один сгусток, потом второй. Затем взяла корнцанг, зажала в нем марлевый шарик и повела его вдоль щеки вглубь, не по языку, чтобы не вызвать рвоту. Шарик вышел красный. Она сменила его и повела снова. На третий раз в марле застрял обломок зуба, острый, с корнем.

Унтер-офицер закашлялся, сильно, всем телом, и на полотенце выплеснулось еще. Кашель был хороший. Анна дала ему откашляться и снова прошла корнцангом.

Бульканье стихло. Дыхание осталось хриплым, но шло теперь свободно, длинными вдохами. Пальцы на простыне перестали скрести.

Через несколько минут он открыл глаза. Посмотрел на Анну, потом на полотенце.

— Вы меня слышите? Говорить не надо. Кивните.

Он кивнул.

Анна откинула крышку часов на фартуке и сосчитала пульс. Сто восемь.

— Белоусов. — Она поднялась с колен. — На спину его не класть. Ни сейчас, ни ночью. Только на бок, лицом вниз, и голову пониже, чтобы стекало. Начнет хрипеть, сразу поворачивайте и зовите меня. Таз под лицо, полотенце менять. От него не отходить, пока я вас не сменю.

— Слушаю.

— Вы не виноваты. Вас этому никто не учил. Но запомните. Он бой пережил. Потом его два дня везли, потом через пролив, и это он тоже вынес. А умереть мог здесь, на койке, в десяти шагах от меня, оттого что мы положили его на спину.

Белоусов посмотрел на унтер-офицера и сглотнул.

— Запомню.

— Через час дадите пить, из жестянки с солью и сахаром, разведенной. По ложке, с бока, и ждать, пока проглотит. Дальше его не повезут, пока сам не начнет откашливаться.

В перевязочной Ткачук стоял, как она его оставила, и держал стопу обеими руками.

Пальцы порозовели. Анна нажала на ноготь, и белое пятно сошло почти сразу. Стопа потеплела.

— Колет, — сказал Шипицын. — Будто иголками.

— Где?

— В пальцах. И в подошве.

— Это хорошо. Я трогаю. Где?

— Большой. Теперь мизинец.

— Пошевелите.

Пальцы зашевелились уже не еле-еле.

Шипицын полежал, глядя в потолок, и сказал:

— Я, сестрица, ее еще ночью перестал чуять. Думал, так и надо. Сломана ж.

— Не так. — Анна взяла с полки лубки. — Как перестали чувствовать, надо было сразу сказать. Кому угодно, кто рядом.

— Гиляку, что ли? Он по-нашему не понимает.

— Значит, мне. Как только вынесли на берег.

Лубки она обернула ватой, толсто, и уложила по наружной и внутренней стороне голени, от середины бедра до самой стопы. Под колено и под пятку подложила еще ваты. Бинтовала от стопы вверх, без натяга, оставив пальцы открытыми, и каждый виток проверяла, пролезает ли под него палец. Отломков она не трогала. Это было дело врача. Шипицына перенесли на койку и положили ногу на подушку, повыше, чтобы сходил отек.

Еще сутки в тех ремнях, и пальцы бы почернели. Тогда в Николаевске Ремезову осталось бы только отнять ногу, если бы его туда вообще довезли.

Пока она возилась с ранеными, из лимана пришла паровая шхуна и стала на якорь далеко от берега, у края глубокой воды. Ближе ей было не подойти. Теперь от нее к берегу ходила шлюпка с ящиками, и у сарая рыбалки, который крепость сняла под казенный груз, уже стояли люди.

Кочкин сидел на лавке у крыльца, как ему велели, и разговаривал с Феней о рыбе. Ему было лет двадцать пять. Светлый, веснушчатый, с выгоревшими бровями. Халат справа ему распороли еще на острове, и рука торчала из прорехи, обмотанная бинтом, серым от морской воды и грязи.

Бинт присох. Анна отмочила его кипяченой водой с борной и сняла, не дергая. Входное отверстие было сзади, на ладонь ниже плечевого сустава, маленькое и круглое. Выходное спереди, побольше, с рваными краями. Отек вокруг держался небольшой, краснота не шла. Из ран сочилось светлое, без гноя.

— Кулак сожмите. Разожмите. Кисть вверх, ко мне. Пальцы врозь.

Он все сделал. Кисть разгибалась, пальцы расходились. Тыл кисти, ладонь и мизинец он чувствовал. Пульс на запястье хороший. Кость, когда Анна прощупала плечо по всей длине, нигде не отозвалась ни хрустом, ни особой болью. Пуля прошла через мякоть.

— А этот, с лицом, кто? — спросила Анна, промывая края.

— Ламакин это, унтер-офицер. Из резервного. Под Мгачами снаряд в лиственницу угодил, так его щепой и приложило. Он сначала сам шел. Потом его несли.

Кожу вокруг ран она протерла спиртом, края смазала зеленкой. Банку с мазью Феня принесла из ямы у ручья, в опилках. Мази в банке оставалось меньше половины. Анна взяла ее на кончик шпателя и положила в каждое отверстие, неглубоко.

— Это та, что от гноя? — спросил Кочкин. — Наши говорили.

— Та. Только чудес она не делает. Рана у вас глубокая, мясо по ходу пули размято, и грязь из рукава туда затянуло. Мазь помогает, а лечит покой и перевязки.

Сверху она положила марлю, забинтовала и подвесила руку на косынку.

— Сестрица, а мне бы обратно. С лодкой.

— Куда обратно?

— В отряд. Это ж царапина. На мне заживет как на собаке.

— Поднимите руку.

Кочкин поднял ее до половины и остановился.

— Выше.

— Выше потом.

— А винтовку как будете держать? Приклад куда упрете?

Кочкин посмотрел на плечо.

— Левой стрелять научусь.

— За неделю? Пока учитесь, рана загноится. Здесь я на нее смотрю каждый день, а в тайге кто будет смотреть? Нагноится, поднимется жар, и вас понесут на тех же носилках, только назад сюда, и не два дня, а неделю. А могут и не донести.

— У меня зачет идет, сестрица. Пока я в дружине. — Кочкин полез здоровой рукой за пазуху, достал удостоверение и показал, не выпуская из пальцев. — А в госпитале кто его мне посчитает?

— Раненного в деле считают при части. Я напишу в бумаге, что вы ранены в деле, где и когда. Врач в госпитале подпишет.

Кочкин подумал.

— Напишете, что в деле?

— Напишу.

— Ну тогда ладно, — сказал он и убрал удостоверение. — Только чтоб в деле.

Старший унтер-офицер Кривошеин из николаевского гарнизона принимал на мысу казенный груз для острова уже третий раз. Пожилой, сивоусый, с медалью за турецкую войну. К Анне он пришел сам, в четвертом часу, с накладными за отворотом фуражки, и положил на стол кипу перевязки, зашитую в мешковину.

— Распишитесь, сестра. Это вам, по госпитальной ведомости.

Второй пакет, в холсте, с сургучной печатью госпитальной аптеки и надписью «Медикаменты для отрядов», он оставил у себя под мышкой.

— Этот не вскрывать. Опечатан.

Анна расписалась.

— Много привезли?

— Сами гляньте.

Анна вышла с ним к сараю. Там стояли семь ящиков с патронами, мешки и короб. Кривошеин переворачивал ящики по одному, находил надпись на торце, сверял с накладной и ставил карандашом галочку. Гиляки сидели на корточках у кунгаса и смотрели на воду. Петр подошел к сараю, постоял и сказал Фене несколько слов.

— Скоро полная вода, говорит, — перевела Феня. — Надо грузить.

— Скажи ему, вода подождет, — не поднимая головы, ответил Кривошеин. — Я сдаю по накладной. Ящик туда, ящик сюда, а отвечать мне.

— Он говорит, вода ждать не будет.

— А я говорю, будет. — Кривошеин постучал карандашом по крышке. — Вот, сестра, гляньте. Это берданочные. А этот трехлинейный. С виду ящик и ящик. Перепутай их, и там, в лесу, человек затвор откроет, а патрон не лезет. А у них там и такие ружья, и такие, вперемешку. В прошлый раз я два ящика назад завернул: в накладной трехлинейные, а на крышке Бердана.

Петр слушал, ничего не понимая, и смотрел на воду.

— Скажи ему, пусть таскает вот эти, с галочкой, — велел Кривошеин Фене. — Остальные досчитаю, тогда и понесут.

Анна посмотрела на то, что стояло у сарая. Семь ящиков патронов. Шесть мешков сухарей, два муки, мешок соли. Короб с кирпичным чаем, полпуда сахару. Кипа перевязки и пакет с печатью. Все это свободно уходило в один кунгас.

На острове в отрядах было несколько тысяч человек. Сколько выходит на каждого, Анна прикинула и считать дальше не стала.

Семён, когда передавал ей на лазаретном крыльце решение Пулевича, сказал: «Лодка, конечно, не пароход, Анна Николаевна. Только когда и лодки нет, тогда совсем плохо». Тогда она решила, что он ее утешает. Теперь Анна понимала, что он просто считал.

Сопроводительные Анна писала в перевязочной, на краю стола. Писала разборчиво, как просил Зубарев, на каждого отдельно, а копии оставляла себе в тетради.

'Доктору Зубареву. Николаевский военный госпиталь. С пункта у мыса Лазарева.

Рядовой Александровского резервного батальона Шипицын. Закрытый перелом обеих костей правой голени в средней трети, получен четыре дня назад, придавило лесиной. Шина, наложенная в отряде, при нарастании отека сдавила голень. При поступлении пальцы бледные, холодные, чувствительности нет. Шина снята и наложена вновь, лубками на вате, от середины бедра. Через полчаса пальцы порозовели, чувствительность восстановилась. Смещение отломков не исправлялось. В пути смотреть пальцы каждые два часа.

Сестра Дмитриева'.

На Кочкина вышло короче. Сквозное пулевое ранение мягких тканей правого плеча, кость и нервы целы, рана чистая, мазь, повязка, косынка. Ранен в деле у брода за Мгачами. Последнюю строку Анна написала крупнее остальных.

Ламакина в бумагах не было. Он оставался.

Шхуна уходила с вечерней водой. Шкипер Ерофеев, плотный, с красной шеей, съехал на берег, когда выгрузили последний ящик, и вместе с приказчиком считал бочки с соленой кетой, которые рабочие катили к воде.

Анна подошла к ним с носилками. Несли их Ткачук и рыбак с перевязанной головой: Феня после обеда привела вчерашних на перевязку, и один остался помочь.

— Двоих надо взять в Николаевск. Одного на носилках.

Ерофеев посмотрел на носилки, потом на бочки.

— Носилки, это полпалубы. А у меня сорок бочек, и за них хозяин деньги получит.

— Ваша шхуна нанята крепостью. Больных и раненых с пункта отправляют в Николаевск по распоряжению коменданта.

— Нанята под груз. Про раненых в найме ни слова.

Анна достала из кармана фартука удостоверение и развернула. Ерофеев прочел строку про чинов военного ведомства и вернул.

— Я не чин.

— Зато я чин, — сказал за ее спиной Кривошеин. Он подошел от сарая с накладными в руке. — И в накладной на обратный путь у меня двое раненых с пункта. Вот, читай. Возьмешь бочки, сколько влезет после носилок. А не возьмешь носилки, доложу в штабе, что шхуна от казенной перевозки отказалась. Тогда найма твоему хозяину больше не будет.

Ерофеев сплюнул в гальку.

— Тридцать бочек, значит. Хозяин с меня шкуру спустит.

— С меня спустит подполковник Лосев, если я раненых на берегу оставлю, — сказал Кривошеин. — Выбирай.

Ерофеев выбрал.

На шхуну Анна поехала сама. Носилки с Шипицыным поставили на палубе у рубки, под натянутым брезентом, и привязали за ручки, чтобы не поехали на качке. Под голову ему положили скатку, ногу на мешок с паклей, повыше. Бочки встали вокруг. Кочкина усадили рядом, на ящик.

— Будете смотреть ему пальцы, — сказала Анна Кочкину. — Каждые два часа. Нажимаете на ноготь, вот так. Пятно должно сойти сразу. Если пальцы побледнеют, похолодеют или он скажет, что не чувствует, бинт надо ослабить. Не разрезать, а только распустить верхние витки. Поняли?

— Понял, сестрица. Каждые два часа.

— И не спите.

— С такой работой не усну.

Бумаги она отдала Кочкину в конверте, вместе с запиской Ремезову о Шестакове. Записка была третья за две недели.

До Николаевска шхуне было сутки ходу, если не задует с моря и шкипер не посадит ее на мель в лимане. Анна посмотрела на Кочкина, который уже наклонился к ногам Шипицына, и спустилась в шлюпку.

Кунгас отваливал в сумерках, в полную воду. Ящики с галочками лежали на дне, под парусом, мешки сверху. Пакет с печатью Петр положил себе под ноги, на корму.

Анна спустилась к воде вместе с Феней.

— Спросите его, что на острове.

Феня спросила. Петр ответил не сразу и коротко.

— Говорит, русские в лес ушли. Кто к Погиби выходит, тех они возят. Больше солдаты, по трое, по пятеро, раненых своих несут. А больше всех идет к складам, на Армудан и дальше. В тайге стреляют, говорит. Бывает, слышно.

То же самое Анна слышала с прошлой лодкой и с позапрошлой.

— А с юга кто-нибудь выходил?

Феня перевела. Петр покачал головой.

— Про юг он не знает. Говорит, далеко.

— Спросите, не встречали ли людей капитана Быкова. Или полковника Арцишевского.

Петр выслушал фамилии, одну повторил вполголоса, как повторяют незнакомое слово, и опять покачал головой.

— Нет. Не встречали. Не слышали.

Анна кивнула.

Петр достал из-за пазухи кисет, взял щепоть табаку и бросил в воду. Потом бросил еще одну.

— Это зачем? — спросила Анна.

— Хозяину воды, — сказала Феня. — Чтоб пропустил. Они всегда так. А с этого лета, говорит, по две щепоти бросают.

— Почему по две?

Феня спросила. Петр ответил одним словом и взялся за весло.

— Говорит, так надо.

Кунгас отошел от берега. Гиляки гребли молча, и через несколько минут его уже нельзя было разглядеть в сумерках. Какое-то время еще скрипели уключины.

Шхуна ушла раньше, и ее дым долго стоял над лиманом.

На пункте стало тихо. С пролива доносился шум воды у гальки. За стеной, под навесом, Ткачук с Белоусовым о чем-то негромко спорили, потом засмеялись. При Ламакине Белоусов сидел до полуночи, потом его менял Ткачук, а под утро она сама.

Перед сном Анна еще раз зашла к Ламакину. Он лежал на боку, лицом к стене, и дышал хрипло, но без бульканья. Полотенце под щекой было почти сухое. Пить он взял шесть ложек и все проглотил.

В перевязочной, где Анне стелили на топчане у стены, она отстегнула от фартука часы и завела. Заводила она их каждый вечер, на ночь. Так велел Вадим еще в Харбине: утром забудешь, а ночью они понадобятся. Часы она положила на табурет у изголовья, крышкой вверх, чтобы открыть не глядя.

Учебник анатомии стоял на полке. Письмо лежало в нем, там же, где всегда. Доставать его Анна не стала. Она знала его наизусть.

С юга по-прежнему никто не выходил.

Анна погасила лампу. Вставать надо было рано. Ламакину предстояло менять повязку и чистить рот, а лодку с острова могли привести в любой час.

* * *

Кацура дочитал телеграмму и положил ее на стол.

Расшифровку принесли из министерства иностранных дел в одиннадцатом часу утра. Собрать всех у себя в кабинете удалось только к четырем, и Кацура успел перечитать ее столько раз, что мог бы обойтись без листа. Вслух он все равно прочел ее целиком, от номера до подписи. Пересказывать Комуру своими словами он не хотел.

За столом, кроме него, сидели четверо. Справа фельдмаршал Ямагата Аритомо. Шестьдесят семь лет, прямая спина, мундир застегнут до горла, хотя в комнате было душно даже при открытых окнах. Сложенный веер лежал у него на колене, и раскрывать его Ямагата пока не стал. Напротив устроился маркиз Ито Хиробуми, председатель Тайного совета. Сигару он раскурил еще до начала. Военный министр Тэраути Масатакэ пришел с папкой. Правая рука плохо слушалась его еще со времен Сацумского восстания. Ее он держал на столе, а бумаги перебирал левой. Свой единственный лист, весь в столбцах цифр, министр финансов Сонэ Арасукэ положил исписанной стороной вниз.

Все пятеро были родом из одного княжества и знали друг друга по тридцать лет и дольше. Ямагате Кацура был обязан больше, чем кому-либо за этим столом. Протокола не вели.

Комура писал коротко, как всегда. На последнем заседании русские отклонили раздел острова по пятидесятой параллели, и обсуждать саму линию Витте не стал. Их формулу Комура передал дословно: «Российская императорская делегация не усматривает оснований для отчуждения какой бы то ни было части острова Сахалина». Платить за войну Витте тоже отказывался наотрез, под любым названием.

По остальным статьям согласие было в основном достигнуто. Русские признавали преобладающие интересы Японии в Корее, уступали ей аренду Квантунской области с Порт-Артуром и южную ветку железной дороги, уводили войска из Южной Маньчжурии. Отдельной строкой Комура сообщал, что Витте спросил его, когда именно японская армия рассчитывает закончить операции на острове. Ответа у Комуры не было. Телеграмма кончалась просьбой прислать новые инструкции как можно скорее.

Своего мнения Комура не высказал. Обычно он высказывал его, даже когда никто не спрашивал. Значит, решать предстояло здесь, в Токио, и отвечать тоже.

— Северную половину острова мы уже уступили, — сказал Кацура. — Сами, без всякого нажима. Теперь русские хотят получить и южную.

— Они рассчитывают, что мы проглотим и это, — сказал Ямагата. — Русские торгуются с нами так, будто войну выиграли они. Витте хочет, чтобы японская армия ушла с острова, как уходят побежденные.

Кацура не стал ему отвечать. Спорить с Ямагатой было трудно, соглашаться еще труднее.

— Прежде чем решать, чего хочет Витте, я хотел бы услышать, что происходит на острове. Господин Тэраути, прошу вас.

Тэраути раскрыл папку.

— Сводки вы читали, — сказал он. — Я доложу по донесению генерала Харагути, которое он прислал помимо них. Корсаков, Александровск и Дуэ в наших руках. Заняты берег залива Анива, Найбучи, селения на западном побережье и дорога от Корсакова на Владимировку. Русские регулярные части отошли от моря. Флот держит все прибрежные воды. Высадить войска мы можем почти в любом месте острова, где позволит прибой.

Ямагата кивнул. Это он знал и без донесения.

— Теперь то, чего в сводках нет. Сопротивление не прекратилось. Управления они не утратили. Внутренние районы острова мы не контролируем. Обозы обстреливают, телефонную линию на Дальнее чинят каждое утро. На тропах русские ставят мины. Есть у них и стрелки, чьих выстрелов почти не слышно.

Он перевернул лист.

— Генерал Харагути пишет, что слова «район занят» в сводках следует понимать условно. Чтобы держать дороги, пристани и склады, дивизия оставляет в гарнизонах все больше людей, и для операций в тайге их остается все меньше. Потери невелики, но только если мерить их Маньчжурией, и они идут каждый день.

— Вы хотите сказать, — перебил Ямагата, — что наша дивизия не в состоянии справиться с несколькими тысячами русских солдат и дружинников?

— В открытом бою дивизия сильнее, ваше превосходительство. В этом нет никакого сомнения. Но открытого боя русские больше не ищут. Они хотят продержаться, сберечь людей и сохранить возможность сопротивляться дальше. А дружинники держатся лучше, чем мы ожидали. У пленных находят удостоверения с печатью губернатора. Пока человек в дружине, ему засчитывают срок каторги, и каждый месяц приближает его к воле. Бросать оружие они не торопятся.

Тэраути помолчал.

— Хуже всего склады. Мы рассчитывали, что, потеряв побережье, русские к осени останутся без припасов и выйдут к нам сами, когда кончится хлеб. Этого не произошло. Склады у них в глубине острова, и не один. Пленные говорят, что муку и сухари туда возили с весны. При складах лазареты. Раненых русские уносят с собой, и через две-три недели многие снова в отряде.

Он закрыл папку.

— Я не могу обещать, что даже через месяц нам удастся подавить сопротивление.

— А если выделить дополнительные войска? — спросил Кацура.

— Это возможно. Одну из резервных бригад, которые стоят в Японии, можно отправить на остров. Но ее надо перевезти, снабдить и одеть к зиме. Это транспорты, деньги и люди, которых потом не хватит в Маньчжурии. И даже удачное наступление не обязательно покончит с лесными отрядами. Мы займем долину, они уйдут в соседнюю. В тайге они уходят быстрее, чем мы наступаем.

Он подумал и добавил:

— Есть еще зима. Генерал Харагути просит к середине сентября знать, останется ли дивизия на острове до весны. Если останется, надо строить казармы, везти уголь, теплые вещи и рис на полгода. Подходящей гавани нет. Осенью штормы, потом лед, и транспорты туда больше не подойдут. Северному отряду придется жить тем, что мы успеем завезти до холодов. А пролив у Погиби замерзнет. Там километров семь, и по льду русские пройдут с материка с обозом. Флот им ничем не помешает.

— Зимой в тайге будет тяжело и русским, — сказал Ямагата.

— Они там живут, ваше превосходительство. Половина отрядов из бывших каторжных. Многие в свое время бегали с каторги по этой самой тайге.

Кацура смотрел на Тэраути и молчал.

Остров брали летом для того, чтобы к открытию переговоров он стал японским и Комуре было чем торговаться. Теперь Комура торговался за сам остров.

— Мы потопили их флот, — сказал Ямагата. — Взяли Порт-Артур. А теперь, когда наши солдаты стоят в Корсакове и в Александровске, мы должны оттуда уйти? Тридцать лет назад мы отдали им Сахалин за Курилы, потому что были слабы. Сейчас мы не слабы.

Он подождал, не возразит ли кто-нибудь. Никто не возразил.

— Я не вижу, зачем торопиться с миром. Переговоры можно прервать. Продолжить операции на острове, подвезти войска, а через месяц или два вернуться к вопросу о Сахалине. Россия неспокойна. На Черном море матросы подняли бунт на броненосце, в городах забастовки. Через два месяца Витте станет сговорчивее.

Кацура представил себе, как это будет выглядеть из Вашингтона. Конференцию устроил американский президент, и Япония сама просила его об этом. Сорвать ее из-за одного острова значило поставить его в глупое положение. А с ним и нью-йоркских банкиров, которые давали деньги, пока ставили на победителя.

— Через два месяца, ваше превосходительство, результата тоже никто не гарантирует, — сказал Тэраути.

На фельдмаршала он при этом не смотрел.

— А если через два месяца русские на острове будут сражаться по-прежнему? — спросил Ито. — Мы отложим мир еще на два?

— Империя не может отказываться от завоеванного всякий раз, когда неприятель упрямится, — ответил Ямагата.

— С этим я не спорю.

Ямагата посмотрел на Кацуру. Кацура повернулся к министру финансов.

— Господин Сонэ.

Служитель внес чай. Сонэ подождал, пока он расставит чашки и выйдет, и только тогда перевернул свой лист.

— Я не военный, и о чести армии судить не мне, — сказал он. — Я буду говорить о деньгах.

Цифры он называл медленно, сверяясь с листом.

— Война уже обошлась нам очень дорого. Большую часть этих денег мы заняли. Четыре займа за границей, в Лондоне и в Нью-Йорке, внутренние займы, чрезвычайные налоги. Под первые займы заложены таможенные доходы, под последние доход табачной монополии. Соль с этого года казенная. Государственный долг за полтора года вырос в несколько раз. Проценты по нему мы будем платить еще долго после того, как о Сахалине все забудут.

Он поднял голову.

— Контрибуции не будет. Витте сказал это ясно, и Комура ему верит. Значит, продолжать войну мы сможем только на новые займы. Такахаси пишет из Лондона, что банкиры ждут мира. Если переговоры сорвутся, денег нам, может быть, и дадут. Но под такой процент и под такое обеспечение, что обсуждать их здесь мне бы не хотелось. Закладывать нам почти нечего.

— На сколько еще месяцев мы можем обеспечить армию? — спросил Кацура.

— Какое-то время казначейство продержится. Сколько именно, зависит от того, что будет делать армия. Но обещать, что дальнейшая война обойдется казне без тяжелейших последствий, я не могу.

Сонэ посмотрел на Ямагату.

— Ваше превосходительство, вы предлагаете занять новые деньги ради Сахалина. Какие доходы с этого острова позволят нам расплатиться с кредиторами?

— Значение Сахалина не измеряется доходами, — сказал Ямагата. — Его видно с мыса Соя. Если русские поставят на юге острова батареи и миноносцы, пролив у Хоккайдо будет под их пушками.

Тэраути кивнул.

— Согласен, — ответил Сонэ. — Но в Лондоне стратегическое значение в уплату не принимают. Там берут деньгами и в срок.

Он сдвинул лист на середину стола, чтобы его видели все.

— У нас нет недостатка в победах, ваше превосходительство. Нам не хватает денег, чтобы продолжать за них платить.

— Наши победы оплачены не только деньгами, господин Сонэ, — сказал Ямагата.

— Я знаю, ваше превосходительство. Поэтому и не хочу, чтобы за Сахалин платили еще раз.

Чай остывал нетронутым. Ито взял свою чашку, подержал и поставил обратно.

— Позвольте напомнить, ради чего мы начинали эту войну, — сказал он. — Не ради Сахалина. Полтора года назад о нем за этим столом никто и не вспоминал. Мы воевали за Корею. За то, чтобы русская армия не стояла на ее границе, а Порт-Артур не был их крепостью. Теперь Витте на все это согласен. Он признает наше преобладание в Корее, уводит войска из Южной Маньчжурии и отдает нам Квантун вместе с дорогой. Англичане продлили с нами союз и записали в договор, что в Корее распоряжаемся мы.

Он оглядел стол.

— Представьте обратное. Мы отказываемся от мира из-за Сахалина. Война продолжается. Россия везет в Маньчжурию новые корпуса, и Сибирская дорога у нее теперь работает куда лучше, чем в начале войны. У Линевича под Сыпингаем уже больше войск, чем было у Куропаткина под Мукденом.

— Больше, — подтвердил Тэраути.

— Наши расходы растут. Кредиторы с каждым месяцем осторожнее. А на острове русские все так же сидят в тайге и стреляют по нашим обозам. Через полгода мы окажемся там же, где сейчас, только беднее и с новыми потерями. И неизвестно, предложит ли нам тогда Россия то, что предлагает сегодня. Стоит ли ставить под удар итоги всей войны ради земли, которую армия так и не смогла подчинить?

— Мы должны думать и о чести нашей армии, — сказал Ямагата.

— Именно поэтому я и предлагаю сохранить все, что армия уже завоевала, — ответил Ито. — А не рисковать этим ради того, чего она пока не смогла взять.

Кацура взглянул на письменный стол у окна. Там с утра лежала газета, сложенная картой Сахалина кверху. Больше он ее не разворачивал.

— Есть еще одно обстоятельство, — сказал он. — Народ слышал о победах. Полтора года он ничего другого и не слышал. О займах он не знает. О Сахалине читает сводки, в которых каждую неделю занят новый район. Если сложить все районы, которые газеты числили занятыми, это будет в несколько раз больше острова. А теперь правительство объявит, что контрибуции не будет и Сахалин остается русским.

— Такой мир сочтут унижением, — сказал Ямагата. — И не только на улице. В армии тоже.

Кацура это знал. Столичные газеты уже считали контрибуцию миллиардами иен. Известнейший профессор Томидзу из Токийского университета всерьез доказывал, что граница должна пройти по Байкалу, и его так и прозвали доктором Байкалом. Полиция докладывала о собраниях, на которых требовали не уступать русским ни в чем. Донесения Харагути и листа Сонэ никто из этих людей не видел и не увидит. Отвечать за договор будет кабинет, то есть он сам. Правительство, подписавшее мир без денег и без острова, может долго не продержаться. Это Кацура понимал еще тогда, когда отправлял Комуру в Америку.

— Недовольство народа опасно, — сказал Ито. — Я этого не отрицаю. Но новый финансовый кризис опаснее. И война без определенной цели тоже. Особенно если через полгода, после новых жертв, мы подпишем тот же самый мир.

Кацура разгладил ладонью телеграмму, хотя складок на ней не было.

— Господин Тэраути, ответьте мне совершенно определенно. Если мы продолжим войну ради Сахалина, можете ли вы гарантировать, что армия завоюет его целиком?

Тэраути положил левую руку на закрытую папку.

— Сил для новых операций у армии достаточно. Гарантировать, что сопротивление прекратится, я не могу.

— К началу октября?

— Нет.

— К началу ноября?

— Назвать срок я не могу, господин премьер-министр.

Кацура перевел взгляд на Сонэ.

— А вы можете гарантировать, что казначейство выдержит продолжение войны без нового финансового кризиса?

— Нет.

Ито раскурил погасшую сигару.

— Итак, господа, — сказал он, — нам предлагают продолжать войну ради территории, которую армия не обещает завоевать, на деньги, которых казначейство не обещает дать.

Никто ему не ответил. Ямагата смотрел на Тэраути, а тот разглядывал свою правую руку. Сонэ забрал лист с середины стола и снова перевернул его.

Ямагата раскрыл веер, обмахнулся раз-другой и сложил его с сухим щелчком. Возразить он мог только тем, что уже сказал.

Кацура взял телеграмму и перечитал последнюю строку. Комура просил инструкций.

— Правительство не может рисковать главными итогами войны, — сказал он. — Сахалин нам нужен, я этого не отрицаю. Но это не та цель, ради которой можно воевать неопределенное время. Поэтому японское правительство готово оставить остров за Россией, если по всем остальным существенным статьям согласие сохранится.

Ямагата положил веер на стол.

— Правильно ли я вас понял? Наши войска уйдут даже из Корсакова? Из Александровска, изо всех мест, которые они уже заняли?

Кацура посмотрел на телеграмму, потом на Ямагату. Ответил он не сразу.

— Да.

Потом добавил:

— Мы заключаем мир не потому, что русские победили нас на Сахалине. Мы заключаем его потому, что не намерены продолжать всю войну ради одного Сахалина.

Ямагата ничего не сказал.

Кацура вызвал секретаря. Тот вошел с блокнотом и остановился у двери.

— Срочная телеграмма барону Комуре. Императорское правительство, желая мира, снимает требование о возмещении военных издержек. Снимает и требование о передаче Сахалина, при условии, что все прочие основные статьи договора будут окончательно согласованы. Проект принесите через час. Шифровальщикам в министерстве не расходиться, но отправлять только после высочайшего утверждения. И сообщите во дворец, что я прошу его величество принять меня сегодня.

Секретарь записал, поклонился и вышел.

Ямагата поднялся первым. Тэраути встал вслед за ним и взял папку под левую руку.

— Генералу Харагути я напишу сам, — сказал Ямагата. — Пусть узнает от армии, а не из газет.

Он коротко поклонился Кацуре и вышел. Тэраути последовал за ним.

Сонэ сложил свой лист вдвое и убрал во внутренний карман.

— Если для доклада понадобятся цифры, пришлите за мной. Я буду в министерстве до ночи.

Ито ушел последним. Сигару он так и оставил в пепельнице.

Служитель зажег лампы и закрыл окна. Через час секретарь принес проект телеграммы, переписанный набело. Кацура прочел его за письменным столом, потом прочел еще раз, медленнее.

Править в нем было нечего.

Императору он покажет все. Телеграмму Комуры, донесение Харагути, лист Сонэ. Его величество выслушает и спросит о том же, о чем сегодня спрашивал сам Кацура: сколько времени и сколько денег. Ответы у него теперь были. Почему армия, которая выиграла войну, уходит с Сахалина, во дворце объяснить можно.

Народу этих бумаг не покажешь.

Утренний газетный номер так и лежал на краю стола, картой вверх. Остров на ней был целиком заштрихован как японский.