Глава 6

Около половины четвертого делегации в последний раз сели за стол, и секретари внесли договор.

Экземпляров было четыре, по два на каждом языке. Французские Плансон положил на сукно перед Витте и Розеном, английские легли перед Комурой и Такахирой. Перед заседанием тексты еще раз сверили, строку за строкой, и расхождений не нашли. Спорить больше было не о чем. Все требования кончились неделю назад.

Вдоль стола американцы разложили перья, не меньше двух дюжин, простые ручки с деревянными держателями. Свидетелей с хозяйской стороны пустили немного, и они сидели у стены, стараясь не скрипеть стульями. Фотографов в зал не допустили вовсе.

Неделю назад Комура тем же негромким голосом, каким раньше перечислял занятые японцами пристани, объявил, что его правительство снимает требование о Сахалине.

Особенно огорченным он при этом не выглядел. Свое Япония взяла в другом месте. Россия признала ее преобладающие интересы в Корее, уступила ей аренду Квантуна с Порт-Артуром и южную ветку дороги, обязалась вывести войска из Маньчжурии. Комуре было с чем возвращаться. Он мог с чистой совестью доложить, что страна вышла из войны не с пустыми руками.

Но Сахалина Япония не получила.

Статья о нем была короткой. «Японские войска, находящиеся на острове Сахалине и на прилегающих к нему островах, будут выведены оттуда в сроки, установленные дополнительной статьей, считая со дня вступления настоящего договора в силу».

Витте не обольщался насчет своего красноречия. В последний день он говорил японцам то же, что и в первый. На первом же заседании о Сахалине он спросил Комуру, когда именно японская армия рассчитывает покончить с русскими отрядами, и Комура ничего не ответил.

Дело решили не его речи, а то, что на острове продолжали стрелять.

Плансон наклонился к его плечу.

— Можно начинать, Сергей Юльевич.

Витте кивнул и достал из внутреннего кармана свое вечное перо. Стол для него был низковат, и подписывать пришлось, сильно нагнувшись. Расписался он крупно, не задерживаясь. Секретарь приложил печать. Розен взял ручку со стола, обмакнул и поставил свою подпись ниже. Потом папки пошли через стол: французские к японцам, английские к русским.

В зале было тихо. Скрипели перья, шуршала бумага, кто-то из секретарей вполголоса называл страницу. Один из американцев у стены кашлянул в платок и смутился.

Комура подписывал медленно. Для каждой подписи он брал со стола новую ручку, простую, с пробковым ободком для пальцев, а расписавшись, откладывал ее в сторону. Витте насчитал четыре такие ручки и бросил считать. Примета это была или японский обычай, он так и не понял. Такахира обходился одной.

Последняя строка стояла сразу на трех календарях. Пятый день девятого месяца тридцать восьмого года Мэйдзи, соответствующий двадцать третьему августа, пятому сентября тысяча девятьсот пятого года. Под ней теперь стояли подписи всех четверых.

Витте надел на перо колпачок, убрал его в карман и поднялся. Через стол он протянул руку Комуре.

Комура встал и пожал ее. Ладонь у него была сухая и маленькая, и руку Витте он держал не дольше, чем требовала вежливость.

— Надеюсь, господин министр, нашим государствам больше не придется разрешать разногласия оружием, — сказал Витте.

Секретарь перевел. Комура ответил так же коротко. Его правительство желает того же и со своей стороны сделает все, чтобы мир оказался прочным.

Вслед за ними поднялись остальные и тоже стали пожимать друг другу руки. Громких слов никто не говорил. О победе и поражении здесь за три недели наговорили столько, что на сегодня хватило.

Один из русских секретарей вышел за дверь. Через минуту за окнами ударила пушка, за ней вторая, третья. С другого берега реки, из Портсмута, донесся колокольный звон. Розен стоял у стола и шевелил губами. На девятнадцатом выстреле он сказал:

— Все.

Американцы повели японцев в соседнюю комнату, где для делегаций накрыли стол. Плансон уложил русские экземпляры в папки красного сафьяна и унес. Витте к столу не спешил, и Розен задержался вместе с ним.

— Месяц назад никто не поручился бы за весь Сахалин, Сергей Юльевич, — сказал Розен. — Я бы, во всяком случае, не поручился.

— Никто, — согласился Витте.

Он опустился в кресло и вытянул ноги. За все эти недели он ни разу не позволил себе сидеть здесь так.

— Японцы рассчитывали положить остров на стол как завоеванный. Затем и высаживались в июле, чтобы к открытию конференции все было кончено. А не вышло.

Розен смотрел в окно, на реку, над которой еще висел дым салюта.

— Получается, Сергей Юльевич, эти люди в сахалинских лесах сделали для нас немало.

— Не так. Они выиграли битву за остров, — сказал Витте.

Он посидел еще немного и поднялся.

— Теперь надо телеграфировать в Петербург.

* * *

Государь принял Ламздорфа в одиннадцатом часу.

Кабинет на Нижней даче был небольшой и светлый, с окнами на залив. Николай сидел за письменным столом. Бумаги перед ним лежали стопками, край к краю, сбоку стояли папиросница и пепельница. Все, что ему присылали, он читал сам и сам раскладывал.

— Садитесь, Владимир Николаевич.

Ламздорф сел и положил папку на колени. Первую фразу доклада он приготовил заранее, но начал все-таки не сразу.

— Ваше величество, договор подписан. В Портсмуте, двадцать третьего числа, в четвертом часу дня по тамошнему времени. Полный текст Сергей Юльевич передал по телеграфу, и вчера вечером я его получил.

Что переговоры кончились успешно, государь знал. Витте телеграфировал ему ночью, сразу после того заседания, на котором японцы сняли требование об острове. Сегодня министр привез не новость, а сам договор, и докладывал о нем так, как полагалось: по порядку и без лишних слов.

Россия признавала преобладающие интересы Японии в Корее и уступала ей аренду Квантунской области с Порт-Артуром и Дальним. Отдавала ей и южную ветку маньчжурской дороги. Обе армии уходили из Маньчжурии в полтора года. Контрибуции не было ни под каким названием. Собственно русской земли договор касался одной статьей, и по ней японцы обязались вывести войска с Сахалина.

— Остров остается за Россией целиком, ваше величество.

Николай кивнул и потянулся к папироснице.

— Что ж, хорошо. Значит, остров остался за нами.

— Остался, государь.

Ламздорф помолчал. Государь закурил. Из сада, в открытое окно, доносились голоса.

— Остров наш, — сказал Николай. — Японцы высадились, заняли несколько пунктов, а войска продолжали сопротивляться. Теперь мир, и японцы уйдут. Все-таки им не удалось овладеть островом. Стало быть, наша армия победила.

Говорил он спокойно, как о вещи совершенно очевидной. Остров принадлежал России. Неприятель на него пришел, но покорить его не сумел, а раз заключен мир, уйдет. Все сходилось.

— Совершенно так, ваше величество, — сказал Ламздорф. — Хотя положение было гораздо опаснее, чем может показаться.

Николай опустил руку с папиросой и посмотрел на него будто с некоторым удивлением.

— Что вы имеете в виду?

— Перед японской высадкой на всем острове было около пяти тысяч человек с ружьями, государь. Несколько резервных батальонов и дружины. Дружины набирали из ссыльнопоселенцев, местных жителей и каторжных. Каторжным за службу засчитывали срок. Вооружены они были устаревшими берданками. Японцы прислали дивизию, хорошо обученную и снабженную. Их флот господствовал на море, и высадиться они могли где угодно. Если бы наши войска попытались воевать обычным порядком, встречать десант у берега и держать позиции, их разбили бы в первые же дни.

Он немного помолчал.

— Но вышло иначе. Люди смогли действовать самостоятельно. Когда японцы высадились, отряды не рассеялись и не сдались. Они ушли в тайгу и продолжали воевать оттуда.

Ламздорф посмотрел в сторону, будто собираясь с мыслями, затем снова взглянул на императора.

— Ваше величество, если говорить прямо, мы не организовали достаточно сил для защиты Сахалина. Этому необходимо дать оценку и сделать выводы на будущее.

Николай слушал не то внимательно, не то думая о чем-то своем. По его лицу понять это было очень сложно.

— Вот видите, Владимир Николаевич. Стало быть, генерал Ляпунов оказался на своем месте.

Ламздорф ответил не сразу.

— Генерал Ляпунов, безусловно, сыграл важную роль, ваше величество. Однако такое сопротивление оказалось неожиданностью даже для военного начальства. В большой мере это заслуга начальников отдельных отрядов. Общее руководство у них отсутствовало, связь практически тоже, и каждый действовал на свой страх и риск. Целая японская дивизия неделями гонялась за ними по тайге, теряла людей и охраняла сама себя.

— Иными словами, Владимир Николаевич, нам повезло с командованием на острове.

Ламздорф снова помолчал.

— Да, ваше величество.

По настроению императора он понял, что довести свои соображения сегодня не получится. Государь слышал только то, что хотел услышать. Может, как-нибудь в следующий раз…

Николай положил папиросу на край пепельницы и выпрямился. Лицо у него оживилось.

— Генерала Ляпунова следует хорошо наградить. Непременно. Он сохранил нам остров.

— Генерал вполне заслуживает представления к награде, ваше величество.

— Передайте Редигеру, что я жду от него представления. И пусть не тянет.

Ламздорф записал его слова в книжку и вышел. Николай оглядел стол с бумагами, поднялся и подошел к окну, за которым раздавались детские голоса.

* * *

Посыльный от дозора прибежал, когда я вскрывал Антипову чирей на шее.

Чирей созрел за ночь. С утра Антипов ходил, свернув голову набок, и огрызался на всех, кто с ним заговаривал. Пахомыч держал его за плечи. Я только что сделал разрез, и гной пошел вместе с пробкой.

Прибежал тот самый молодой каторжный из десятка Лызлова, чью фамилию я так и не выучил. Он остановился у землянки, держась за бок, отдышался и сказал, глядя на меня поверх Антипова:

— Японцы, ваше высокоблагородие! Странные какие-то! С белым флагом. Капитана зовут.

— Так и беги к капитану, — сказал я. — Я же не капитан!

Сказал и вспомнил, что все-таки капитан. Но к делу это не относилось. А вот японцы с белым флагом — это очень интересно. Неужто все сдаются?

Дружинник подумал и побежал к Быкову.

Лечение надо закончить, поэтому рану я дочистил, и Пахомыч заложил в нее полоску марли с мазью. Пока он бинтовал, я вымыл в ручье руки, потом увидел, как мне машет Мокеев.

Быков и Ракитин сидели на бревне.

— Расскажи еще раз, для доктора, — сказал Быков.

— У брода, где ихний обоз жгли. Пришли по дороге, четверо. Впереди солдат с флагом, флаг большой, вроде простыни, на бамбуке. За ним горнист. Потом офицер с саблей и штатский. Встали у брода, и горнист давай дудеть. Подудит, постоит, опять подудит.

— Вы хоть не стреляли? — спросил Быков.

— Ефим хотел. Лызлов не дал.

— Правильно не дал. А я сделал глупость, что не объяснил лишний раз значение белого флага.

— Штатский кричит по-нашему, чисто кричит. Что бумага у них от японского начальства. Что война кончилась. Велено отдать начальнику, в собственные руки. Лызлов их к лесу не подпускает, держит на дороге. Меня к вам послал.

Быков посмотрел на Ракитина.

— Лагеря они не знают, — сказал Ракитин. — Пришли туда, где мы могли их заметить.

— Верно.

— Да. Только один раз нам уже приносили бумагу от японского начальства, Василий Петрович. За подписью полковника Арцишевского.

— Помню.

— Верить на слово я бы не стал, хотя обман под белым флагом — верх подлости, и я сомневаюсь, что японцы могут так унизиться. Поэтому выслушать можно и нужно.

Быков встал и надел фуражку.

— Выслушаем. Только не здесь.

Он повернулся к посыльному.

— Скажи Лызлову, пусть ведет их на гарь. Глаза не завязывать, она с дороги и так видна.

Лес над ключом выгорел за несколько лет до войны, и на склоне осталась поляна с черными стволами. Ее было видно отовсюду, а подойти к ней скрытно не мог никто, ни мы, ни они.

Стрижака Быков оставил в лагере.

— Мир без меня подписывать будете? — насупился тот.

— Без тебя. А если это не мир, ты мне нужен здесь, при людях.

Меня Быков взял с собой.

— Если это правда, речь может пойти о раненых.

Ракитин позвал Сирому. Айн молча пошел за нами, на ходу поправляя нож на поясе.

— Станьте рядом со мной, — сказал ему Ракитин. — Переводить не придется, у них свой переводчик. Слушайте, что японцы говорят между собой.

До гари было версты две, тропой вдоль ключа. Быков послал вперед Сивкова и еще троих стрелков, чтобы залегли на склоне выше поляны.

Лызлов привел японцев на гарь раньше нас. Они ждали посреди поляны, у обгорелой лиственницы. Дружинники стояли поодаль с берданками наготове и глядели на гостей во все глаза.

Солдат с флагом был совсем молодой. Древко он держал обеими руками перед собой, и полотнище свисало ему почти до обмоток. Горнист стоял рядом, горн висел у него на шнурке. Офицеру было лет тридцать пять. Сухой, коротко стриженный, в сапогах, забрызганных грязью до колен, с саблей на боку. Переводчик был постарше, в штатском пальто и фуражке, с брезентовой сумкой через плечо.

Увидев нас, офицер подобрался и отдал честь.

— Капитан Иноуэ, штаб тринадцатой дивизии, — перевел переводчик. — Прислан командующим японскими войсками на острове к начальнику русского отряда.

— Капитан Быков. Начальник отряда.

Честь Быков отдал, но руки не подал. Ракитина и меня он назвал по чину и фамилии. Переводчик повторил их про себя, одними губами.

Иноуэ расстегнул планшет и достал конверт с печатью.

— Официальное уведомление его превосходительства генерал-лейтенанта Харагути, — сказал переводчик. — Текст японский, русский перевод приложен. Капитан просит разрешения, чтобы я прочел перевод вслух.

— Читайте.

Перевод был написан на отдельном листе, чернилами, аккуратным писарским почерком. По-русски переводчик говорил почти чисто, только «л» у него выходило мягче, чем надо. Читал он медленно, как читают все казенные бумаги.

«Командующий японскими войсками на острове Сахалине извещает начальника русского отряда о нижеследующем. Пятого сентября, по русскому календарю двадцать третьего августа, в городе Портсмуте, в Северо-Американских Соединенных Штатах, уполномоченными Японии и России подписан мирный договор. Японские войска получили приказ прекратить военные действия против русских войск на острове».

Быков слушал, не меняясь в лице. На словах «мирный договор» он покосился на Ракитина. Ракитин смотрел на японского капитана.

«Согласно условиям договора, остров Сахалин со всеми прилегающими к нему островами остается во владении Российской империи. Японские войска оставят занятые ими пункты и покинут остров в установленном договором порядке. Командующий предлагает начальнику русского отряда условиться о прекращении столкновений до ухода японских войск».

Быков замер. Рука у него так и осталась на портупее.

— Весь остров? — спросил он. — Вы сказали, весь Сахалин?

Переводчик повернулся к капитану и перевел. Иноуэ ответил коротко.

— Весь, — сказал переводчик. — Со всеми островами при нем.

Быков снял фуражку, вытер лоб рукавом и надел снова.

Ракитин взял у переводчика оба листа.

— Прочтите, пожалуйста, японский текст, — попросил он. — Вслух, с начала.

Переводчик удивился, но прочел. Сирома стоял рядом с Ракитиным, опустив глаза, и слушал.

— Ну? — спросил Ракитин, не поворачивая головы.

— Слова чиновничьи. Не все знаю. Про мир так. Про остров тоже так. Весь остров.

Капитан Иноуэ стоял спокойно и ждал ответа.

— Одной вашей бумаги мне мало, капитан, — сказал Быков. — Я должен получить подтверждение от своего начальства.

Переводчик перевел, Иноуэ ответил.

— Капитан говорит, что японские части уже получили соответствующие приказы. Наступательных действий они вести не будут. Войска готовятся к уходу.

— Вы свои приказы получили, — сказал Быков. — А я своих еще нет.

Он подождал, пока переведут.

— Оружия мой отряд не сдаст. Дозоров я не сниму, и людей с позиций не уведу. Пока мне не прикажут свои, все останется как есть.

— Капитан говорит, что японская сторона этого и не требует.

— Тем лучше. — Быков помолчал. — Стрелять мы не хотим. Ваши не полезут к нам, мы не полезем к вашим. Об этом я готов говорить.

Ракитин шагнул вперед.

— Позвольте, Василий Петрович. Я бы записал это на бумаге. Местное перемирие, на время, пока мы проверяем известие. Без разоружения сторон. Два экземпляра, по-русски и по-японски, с подписями. Устный уговор в лесу забывается быстро.

Иноуэ выслушал перевод и наклонил голову.

Писали тут же, на пне, подложив японский планшет. Ракитин диктовал, Быков вставлял слово-другое, переводчик пересказывал капитану каждую фразу, а потом записывал свой текст столбцами, сверху вниз.

— Первое. Стороны не ведут друг против друга военных действий. Второе. Японские части остаются в тех пунктах, где стоят сегодня, и в долину не входят. Русский отряд к дороге не выходит. Третье. Связные под белым флагом пропускаются беспрепятственно. Четвертое. Сторона, решившая прекратить соглашение, извещает другую не менее чем за сутки. И число с часом, в обоих текстах.

Подписали Быков и Иноуэ. Один экземпляр Быков убрал в сумку, второй японский капитан спрятал в планшет. Японцы отдали честь и пошли к дороге. Горнист на обратном пути молчал.

Мы тоже шли молча. Быков шагал первым и дважды запнулся о корни, чего я за ним раньше не замечал. У ключа он остановился.

— Весь остров, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Если бумага не врет, — сказал Ракитин.

— А если врет?

Ракитин ответил не сразу.

— Похоже на правду. Очень похоже. Но подождем, что скажут свои.

Лагутина Быков отправил к Арцишевскому в тот же вечер, с двумя казаками Стрижака.

Перед сном я думал об Ане.

Лагутин вернулся на второй день к вечеру. Связного Арцишевского он встретил на полпути к горам: тот шел к нам сам. Это был тот же человек, что в прошлый раз приносил записку, зашитую в шапку. Теперь записку он нес за пазухой и не прятал.

Быков прочел ее у входа в землянку, потом еще раз, и отдал Ракитину.

«Капитану Быкову. Вчера прибыл ко мне офицер штаба генерала Ляпунова. Японцы довезли его морем до Корсакова, оттуда шел под флагом. Привез предписание генерала и копию телеграммы из Хабаровска. Мир подписан двадцать третьего августа. Сахалин остается за нами весь. Военные действия прекратить. Оружия не сдавать, японцев к складам не подпускать, ждать распоряжений о порядке их ухода. Арцишевский».

Ракитин попросил у Быкова сумку. Записку, найденную в поясе у Лаптева, Быков так и носил в ней, в отдельном кармане. Ракитин положил обе записки рядом на чурбак и долго переводил глаза с одной на другую. Карандаш, наклон, бумага из полевой книжки, местами продавленная насквозь. Все совпадало.

— Его рука, — сказал Ракитин.

Связной сидел на корточках у огня с кружкой чая и не понимал, что они так долго разглядывают.

— Полковник сам писал, ваше высокоблагородие. При мне.

— Верю, — сказал Ракитин. — Теперь верю.

Утром Быков собрал отряд.

Ночью опять шел дождь, и с лапника над входами в землянки еще капало. Дозоры остались на местах. Это Быков распорядился первым делом, еще затемно, и Мокеев сам обошел посты. Остальные стояли на поляне у котлов: дружинники по десяткам, казаки Стрижака отдельно, у коновязи.

Быков вышел на середину и прочел записку Арцишевского вслух, от начала до подписи. Сложил ее и сказал:

— Война кончилась.

Сначала никто не отозвался. Потом в задних рядах кто-то заорал «ура», и подхватили сразу, вразнобой, в несколько голосов. Казаки у коновязи свистели и хлопали друг друга по спинам, и одна лошадь шарахнулась в сторону.

— Как кончилась? — спросил кто-то рядом со мной. — Совсем?

— Совсем, — ответил сосед. — Глухой, что ли?

— А японцы?

— Уходят японцы. Слыхал же.

Седой дружинник из второго десятка перекрестился и сказал, что теперь хоть выспится по-человечески, в сухом. Ему ответили, что в сухом он не спал с тех пор, как его сюда привезли, и отвыкать уже нечего. Вокруг засмеялись.

Радовались не все. Человек двадцать стояли молча, в основном старые каторжные. Сивков опирался на винтовку и смотрел поверх голов. Дружинник со следом от кандалов на щиколотке шевелил губами, как тогда на склоне над дорогой, и опять было непонятно, молится он или считает.

Один из молчавших, рябой каторжный из третьего десятка, наконец подал голос:

— А зачет как же теперь, ваше высокоблагородие? Война кончилась, так и зачету конец?

Быков посмотрел на него.

— Зачет у тебя в удостоверении. Что положено, то твое, и никто у тебя этого не отнимет. Я за этим прослежу сам.

Рябой кивнул и больше не спрашивал.

Быков подождал, пока совсем стихнет.

— Господа, — сказал он.

Господами этих людей на острове не называл еще никто.

— Мы не разгромили японскую армию. И хвалиться тут нечем. Но мы не дали ей добиться того, ради чего она пришла на Сахалин. И теперь остров остается нашим.

Больше он ничего не сказал. На поляне стало тихо, только у коновязи переступали лошади. Из второго ряда подал голос Евсеич:

— Ваше высокоблагородие, а табак-то теперь подвезут?

Захохотал весь отряд. Быков тоже засмеялся, впервые за все дни.

— Подвезут, Евсеич. Теперь подвезут.

Японцы пришли на гарь через два дня. Капитан Иноуэ привел того же переводчика и военного врача, а с ними двух санитаров с носилками и флагом Красного Креста.

Говорили о деле. Во владимировском лазарете японцы держали наших пленных и хотели их передать. Сами они просили, чтобы мы пропускали по дороге их санитарные партии и показали, где хоронили японских убитых. Быков сказал, что покажет. О пленных и о мертвых Быков с Ракитиным договаривались у пня, через переводчика. Японский врач подошел ко мне.

— Сакамото, — сказал он и слегка поклонился. Потом посмотрел на мою сумку и спросил по-немецки:

— Вы врач отряда?

— Да. Дмитриев.

— Тогда переводчик нам не нужен. У него и без нас хватает работы.

Ему было лет сорок. Невысокий, сухой, в очках в стальной оправе, с седыми висками и аккуратными усами. Чин у него был капитанский, на левом рукаве повязка с красным крестом. На боку сабля, как у всех японских офицеров. Зачем она врачу, я не понял. Впрочем, у меня на боку тоже висел не стетоскоп.

По-немецки он говорил медленно и очень правильно, тщательно выговаривая окончания. Учился в Токио, потом два года в Берлине, у Бергмана.

— У Бергмана? — переспросил я. — Он ведь в турецкую войну служил в нашей армии.

— Он рассказывал. Учил нас не лезть в огнестрельную рану ни пальцем, ни зондом. Говорил, что понял это у вас, в Болгарии.

Он достал из планшета сложенный лист. Фамилии в списке были написаны по-русски, рукой переводчика. Против каждой Сакамото сам приписал по-немецки, с чем человек лежит.

Пленных было девять. Рядовой Корсаковского батальона с огнестрельным переломом бедра, на вытяжении, без лихорадки. Дружинник из-под Мереи, предплечье отнято в нижней трети, культя заживает. Двое с ранами мягких тканей, почти здоровы. У одного дизентерия, уже на исходе. Остальные здоровы совсем.

Лечили их, судя по записям, так же, как своих. Я спросил про бедро, и Сакамото рассказал, какое у него вытяжение и сколько груза. Груза было в меру.

— С вытяжения его снимать рано, — сказал я. — А везти без вытяжения нельзя. Остальных можно передавать хоть завтра.

— Бедро мы пока оставим у себя. Передадим вашим, когда будем уходить.

Договорились быстро. Восьмерых японцы доставят на гарь через три дня, под флагом Красного Креста. Санитарные партии с таким же флагом будут ходить по дороге без конвоя, и стрелять по ним никто не станет. Быков подтвердил это через переводчика, Иноуэ согласился.

Сакамото убрал список.

— Еще одно, коллега. В июле на дороге к Галкину, у брода, сгорел наш обоз. Вы помните?

— Помню.

— Вечером нам принесли оттуда двоих раненых. У одного картечью перебита голень, на бедре жгут, а под жгутом записка. Время, цифрами. Это писали вы?

— Я. Других врачей у нас нет.

— Его принесли к нам через шесть часов после боя. Ногу пришлось отнять выше колена. Но он жив и уже дома, в Японии.

Шесть часов под жгутом. На эту ногу я, честно говоря, и не рассчитывал. Рассчитывал, что японцы придут на стрельбу быстрее.

— А второй? С плечом?

— Через три недели вернулся в роту.

— Значит, перевязал я его правильно.

Сакамото посмотрел на меня поверх очков и впервые за весь разговор чуть улыбнулся.

Улыбка у него тут же пропала. Радости в нем вообще было мало. Санитары у носилок курили и тихо пересмеивались. Капитан Иноуэ обсуждал что-то с Быковым с видом человека, который через месяц будет дома. А Сакамото хмурился, как будто привез на гарь не список пленных, а плохие новости.

— Вы, кажется, мирным договором недовольны, доктор? — спросил я. — Из-за острова?

— Остров тут ни при чем.

Он достал портсигар и предложил мне. Я отказался, и он закурил сам.

— Солдаты рады. Они хотят домой, и я их понимаю. Я тоже хочу домой. Но в Японии этот мир понравится далеко не всем. Полтора года газеты писали только о победах. Тысячи убитых, займы, новые налоги. А теперь окажется, что Япония не получила ни денег, ни Сахалина. Многие сочтут такие условия унизительными.

— Уже сочли?

— Говорят, в Токио были беспорядки. Подробностей мы не знаем, только телеграммы. Перед отъездом сюда я читал статьи одного профессора. Он доказывал, что граница должна пройти по Байкалу, и смеялись над ним не все.

— Чего же они хотят?

— Воевать дальше. Пока Япония не получит всё, на что, по их мнению, имеет право.

Он стряхнул пепел и посмотрел туда, где у носилок сидели его санитары.

— Странное дело, доктор Дмитриев. У нас в Японии есть люди, считающие мир чем-то позорным. Думаю, такие найдутся и у вас.

— Несомненно. У нас скажут, что Витте отдал Порт-Артур и Корею, а армия под Сыпингаем как раз собралась наступать.

— Они говорят, что принесено уже слишком много жертв, чтобы теперь останавливаться.

— И потому предлагают принести новые.

Сакамото кивнул.

— Именно. Вот этих людей я и боюсь.

Дальше Сакамото заговорил осторожнее, подбирая слова.

— Поймите меня правильно, коллега. Против императора я не скажу ни слова. И я не думаю, что Японии не следовало защищать свои интересы. Я офицер, я присягал и исполнял свой долг, как все. Но я военный врач. Я был под Порт-Артуром. После августовского штурма раненых везли к нам трое суток подряд, и я до сих пор не уверен, спал ли за это время хоть час.

— Я видел харбинские госпитали, — сказал я. — Могу себе представить.

— Тогда вы меня поймете. Есть влиятельные люди, для которых этого мира мало. Они скорее подвергнут собственную страну новым испытаниям, чем признают, что надо было договариваться.

Он затянулся и выпустил дым в сторону.

— Я не боюсь, что наши правительства когда-нибудь снова разойдутся во мнениях. Это неизбежно. Я боюсь людей, которые заранее убеждены, что всякое разногласие следует разрешать оружием.

— Такие есть в любой стране, доктор.

— Знаю.

У пня Иноуэ поднялся, и санитары тоже встали. Переговоры, похоже, шли к концу.

— Что вы будете делать, когда все кончится? — спросил Сакамото.

— Сначала поеду к жене. Она на материке. Потом, наверное, опять буду работать врачом. Ничего другого я, в сущности, не умею.

— Я тоже надеюсь вернуться к обычной практике. Без сабли.

Несколько секунд мы молчали. Он докурил, бросил окурок на черную землю гари и придавил сапогом.

— Я надеюсь, доктор Дмитриев, что мы с вами больше никогда не встретимся.

— Почему же?

— Потому что я не хочу снова встретить вас на войне.

— Вполне разделяю это желание, — сказал я.

Он протянул руку, и я ее пожал. Сакамото слегка поклонился и пошел к своим, придерживая саблю, чтобы не цеплялась за обгорелые сучья.