Глава 7

Крючок сидел у рабочего в ладони, под большим пальцем. Снаружи торчали ушко и обрывок лески, а жало вместе с бородкой ушло под кожу.

— Ты его дерни, сестрица, как правильно, и все, — посоветовал рабочий. — Мы с Гришкой полдня дергали. Не идет.

— Потому и не идет, — сказала Анна. — Бородка держит. Дернете сильнее, вырвете кусок мяса.

Парня привели с рыбалки перед обедом. Молодой, из сезонных, которых приказчик нанимал на путину в Николаевске. Вчера вечером он выбирал перемет, засадил крючок в руку и всю ночь надеялся, что обойдется. К утру ладонь распухла.

Анна протерла кожу спиртом. Белоусов прижал кисть парня к столу тыльной стороной, одной рукой за запястье, другой за пальцы. Кусачки Анна выпросила у Саввы перед его отъездом, когда стало ясно, что на путине крючки втыкаются в людей немногим реже, чем в рыбу. Теперь они лежали в лотке вместе с остальным инструментом.

— Держите крепче.

Корнцангом она взяла крючок за изгиб и повела дальше по его кривой. Парень зашипел сквозь зубы. Кожа сбоку от пальца натянулась и побелела, потом острие прорвало ее и вышло наружу вместе с бородкой. Анна откусила бородку кусачками, и крючок легко вышел назад тем же ходом.

— Все.

Парень посмотрел на ладонь, потом на крючок в лотке.

— И все? А мы-то…

— А вы бы так и тянули до антонова огня. Согните большой палец. Теперь кончик. Достаньте до мизинца.

Палец сгибался весь, до кончика, и доставал до мизинца. Значит, ни сухожилия, ни нерва крючок не задел. Оба прокола Анна промыла, смазала йодом и закрыла марлей. Бинт Белоусов подал раньше, чем она его попросила. За месяц он научился понимать без слов.

С пролива дал гудок катер.

Белоусов повернул голову к окну, но руку парня не отпустил. Через минуту в дверь заглянул Ткачук, мокрый до колен.

— Крепостной катер, Анна Николаевна. Шестаков на нем. И офицер.

— Хорошо.

Анна стала бинтовать.

— Завтра утром покажете руку, — сказала она парню. — Если начнет дергать, покраснеет выше запястья или станет знобить, приходите сразу. Хоть ночью.

— Приду, сестрица.

Шестаков вошел, когда она завязывала бинт. В фуражке, с фельдшерским ящиком в руке. Ящик он поставил у порога и огляделся, куда повесить фуражку, будто никуда и не уезжал.

— Прибыл, Анна Николаевна. Федор Ильич велел кланяться. И сказать, что больше меня не заберет. Говорит, от вас за месяц писем пришло больше, чем от жены за всю его службу.

— Спасибо Федору Ильичу. Вымойте руки и обойдите палату.

— Сейчас.

Он не пошел. Постоял у двери, глядя на нее, и Анна поняла, что он ждет вопроса.

— Что-нибудь еще?

— А вы разве не слыхали? Хотя откуда вам тут. — Шестаков снял фуражку. — Мир, Анна Николаевна. С японцами мир подписали. В Америке, в Портсмуте каком-то.

Анна положила ножницы на край лотка.

— А Сахалин? Что будет с Сахалином?

— Остается. Комендант позавчера перед строем телеграмму читал, я сам стоял. «Остров Сахалин со всеми прилегающими к нему островами остается во владении Российской империи». Весь, значит. И японцам с него уходить. Потом молебен служили, весь город пришел.

Первым засмеялся рабочий с забинтованной рукой, хотя понял он, кажется, не все. Белоусов негромко сказал «ура», будто проверял, можно ли тут кричать. В дверях перекрестилась Феня. Анна устало улыбнулась. Остров оставался русским. Весь, с тайгой, в которой был Вадим, и с проливом, через который возили раненых.

Потом она спросила:

— Значит, японцы уходят? Наши уже могут возвращаться?

— Это вы у поручика спросите, Анна Николаевна. Он с пакетом для генерала Ляпунова. Меня в такое не посвящают.

Анна вышла на крыльцо. Поручика она узнала, как только он поднялся от берега. Тот самый адъютант из штаба крепости, который в июле назвал ее барышней. На этот раз он отдал честь, назвал ее сударыней и, кажется, остался собой доволен. Пакет в клеенке, с сургучными печатями, он держал под локтем и, пока они разговаривали, ни разу его не переложил.

— Не так скоро, сударыня, — сказал он. — Договор подписан, но в силу еще не вступил. Сначала его должны ратифицировать оба государя. После этого японцы обязаны в определенный срок вывести войска с острова. Какой срок, я не знаю, полного текста у нас пока нет. Но не неделя.

— А до тех пор?

— До тех пор на острове надо прекратить военные действия. Японцы получат приказ от своего командования, наши от генерала Ляпунова. Потом начальники условятся, где кому стоять, как японцы будут уходить и что делать с пленными. Все это делается по бумагам, сударыня, и не в один день.

— Значит, там еще стреляют.

Поручик помедлил.

— Там, куда приказ не дошел, могут и стрелять. Мой пакет как раз об этом. Копия телеграммы из Хабаровска. Мне велено передать ее в руки офицеру от генерала.

Ткачук и Белоусов переглянулись. Для них мир значил одно: скоро по домам. Про ратификацию им слушать было неинтересно.

На Погиби поручик хотел попасть в тот же день. Кунгаса Петра ждали не раньше послезавтра, а в стойбище к вечеру идти никто не соглашался: вода не пустит. Феня договорилась на утро. Поручик выслушал ее перевод и посмотрел на гиляцкую лодку, лежавшую на песке, с таким лицом, что Анна посоветовала ему сесть посередине, закрыть глаза и не вставать.

Утром она вышла его проводить. Гиляк на корме бросил в воду щепоть табаку, потом вторую. Поручик проводил табак глазами, но спрашивать ничего не стал. Пакет лежал у него под кителем.

— Если встретите там кого-нибудь с юга, — сказала Анна, — спросите про доктора Дмитриева. Заведующего врачебно-санитарной помощью острова.

— Непременно спрошу.

Вернулся он на пятый день, с кунгасом Петра. Ответа генерала ему пришлось ждать на Погиби трое суток.

Анна встретила его у навеса, где на козлах стояли пустые носилки. Раненых и больных на этот раз не было. Кроме поручика, Петр привез почту и двух солдат из Дербинского с пакетом для коменданта.

Поручик оброс щетиной и говорил короче, чем в первый раз.

— Японцы прекратили военные действия, сударыня. К нашим передовым постам у Армудана они выходили под белым флагом, с бумагой от своего командующего. Японским частям приказано больше не нападать на русские войска. Генерал Ляпунов своим тоже приказал огня не открывать. Оружия при этом не сдавать, людей с позиций не снимать и ждать распоряжений о порядке ухода японцев.

— По всему острову?

— На севере точно. На юг генерал отправляет офицера. Японцы обещали довезти его морем до Корсакова.

— А про доктора Дмитриева вы спрашивали?

— Спрашивал. У солдат и у офицера, который приезжал за пакетом. В штабе знают, что доктор ушел на юг в июне. С тех пор как замолчал телеграф на юг, от него ничего не было. К Погиби с юга никто не выходил.

Анна поблагодарила его. До Николаевска поручика брался довезти приказчик, у которого назавтра уходила лодка с рыбой, и поручик пошел к нему на рыбалку.

Теперь японцы не стреляли. Для Анны это значило больше, чем мир, договор и все, что поручик говорил о ратификации. Если Вадим жив, теперь в него никто не стреляет.

Если жив.

Вечером она попросила Феню сходить в стойбище и сказать всем, кто ходит через пролив: если с острова выйдет кто-нибудь с юга, пусть спросят его про доктора. Кто привезет о нем известие, получит от сестры фунт чаю.

— Фунт? — переспросила Феня. — Они за четверть фунта всю утреннюю кету носят.

— Фунт, — сказала Анна.

* * *

Восьмерых пленных японцы привели на гарь, как обещали, на третий день.

Шли все восемь сами, без носилок. Флаг Красного Креста нес тот же молодой солдат, который в первый раз держал белый. Сдавал их японский фельдшер со списком, Сакамото с ними не было. Ракитин сверил фамилии, Быков расписался в получении, и японцы ушли. Обратно они шагали заметно быстрее.

Наших в лагере я осматривал по одному, в землянке Пахомыча.

Дружинник из-под Мереи все время трогал культю здоровой рукой. Японцы отняли ему предплечье в нижней трети и сделали это хорошо. Кожный лоскут лег без натяжения, швы сняты, рубец сухой и розовый. Острого края кости под ним не прощупывалось.

— Пальцы чешутся, ваше высокоблагородие, — пожаловался он. — Которых нету. По ночам прямо спасу нет.

— Так бывает. Со временем пройдет.

Что у некоторых это не проходит годами, я говорить не стал.

У двоих раненных в мякоть раны почти затянулись. У одного из выходного отверстия еще сочилось. Я развел края и вытащил пинцетом маленький клок ткани. Японцы его не заметили. Впрочем, такие клочья пропускают все, пока рана не загноится.

Дизентерийного японцы держали на рисовом отваре и правильно делали. Крови в стуле у него не было уже неделю, но щеки запали, язык сухой, а кожа на животе собиралась в складку и расправлялась медленно. Я назначил ему солевой раствор, по полкружки каждый час, и тот же рисовый отвар. Рис у нас был японский, из обоза у брода.

Остальные четверо оказались здоровы, если не считать вшей. Вшей привезли все восемь. Японцы пленных кормили и лечили, но до этого у них руки не дошли. Белье и халаты я велел выпарить над котлом, головы остричь, а самих вымыть горячей водой, сколько ее удастся нагреть. Пахомыч достал из сундука жестянку персидского порошка, последнюю.

— Зимой нас эта погань всех заест, ваше высокоблагородие, — сказал он.

— Зимой от нее будет тиф. Это хуже.

Своих больных у меня теперь было немного. Евсеичу ладони затянуло молодой кожей, тонкой и блестящей. Ложку он уже держал и требовал табаку. Антипову я сменил полоску марли в разрезе на шее. Зато за последнюю неделю ко мне пришли трое с одним и тем же. Десны рыхлые и кровят, стоит надавить пальцем. Ноги ломит, сил нет. У одного на голенях, у основания волос, высыпали мелкие красные точки.

Цинга. На сухарях, рисе и соленой кете ничего другого и не выйдет.

Десяток Лызлова я отправил по распадкам за брусникой и шиповником. Пахомычу велел заваривать хвою и поить весь отряд, по кружке в день.

— Хвою, ваше высокоблагородие, пьют, когда зубы уже шатаются, — возразил Пахомыч.

— Вот поэтому и надо пить раньше.

Вечерами я писал.

Отчет о врачебной помощи в южных отрядах, с высадки по день перемирия. Списки раненых, умерших и вернувшихся в строй. Ведомость расхода медицинского имущества. Химический карандаш у меня был свой, а бумагу я брал у Ракитина. Он возил с собой целую пачку и выдавал ее по листу, как сахар.

Мази оставалось четыре банки, две из них начатые. Хлороформа у меня уже не было. Зеленки на дне флакона. Японская перевязка с брода выручала нас весь август. Ее тоже надо было как-то записать, а графы «принято от неприятеля» в ведомости не нашлось. Я подумал и написал: «трофейное». Двенадцать коробок японских креозотовых пилюль пошли отдельной строкой. Пусть в Хабаровске думают, что с ними делать.

Чем дальше я писал, тем яснее становилось одно. Японцы стрелять перестали, а работы у меня не убавилось.

Тяжелые раненые лежали у Баронова при горных складах, и их надо было оттуда вывозить. Корсаковский лазарет сгорел вместе с постом. Что осталось от александровского, станет ясно, когда оттуда уйдут японцы. Брошенное при отходе имущество предстояло записать в убыль, уцелевшее собрать, а розданное по отрядам принять обратно по описи. Поселенцы, которые летом ушли в тайгу, возвращались теперь на пепелища, без хлеба и без огородов. Впереди у них были зима, теснота, вши и тиф. А цинга, судя по моим троим, уже начиналась.

И это еще не все. Каждое мое распоряжение за лето оставило после себя бумагу. Подводы, взятые у тюремного ведомства. Люди из тюремных мастерских. Перевязка из окружного запаса, выданная по запискам. Книга чрезвычайного санитарного снабжения, которую завели в Александровске по совету фон Бунге, если ее успели вывезти. Война кончилась, и теперь по всем этим бумагам начнут спрашивать. Где-нибудь в Хабаровске уже сидел человек, который через год заинтересуется, куда при пожаре Корсакова делись сорок фунтов ваты. И почему акт о списании подписали двое, а не трое. Отвечать ему буду я. Кто же еще.

Моя должность никуда не делась. Я хотел в Петербург, но генералу, у которого сгорела половина острова, заведующий врачебно-санитарной помощью сейчас нужнее, чем в июне.

Восстанавливать все это здесь можно было годами. Я представил себя лет через пять. Александровск, борода до второй пуговицы, как у Корнилова, и гора ведомостей на столе. Представил вполне ясно, и мне это совсем не понравилось.

Аня была за проливом, верстах в семистах отсюда. Лодки с Погиби возили на материк раненых, а обратно патроны. Теперь раненых не повезут, и лодки будут ходить, когда вздумается гилякам. Русских пароходов у острова не будет, пока на пристанях стоят японцы. Привезти Аню сюда было пока не на чем, да и некуда. Не в землянку же. Оставалось ждать.

Ракитин сидел по другую сторону ямы с огнем и чистил маузер. Делал он это почти каждый вечер, хотя пускал его в дело последний раз давненько.

— Который вечер пишете, Вадим Александрович, — сказал он, не поднимая головы.

— Этого я и боюсь.

— Чего же тут бояться?

— Того, что это моя работа. Мне это не нужно, Андрей Платонович. Я хочу отсюда уехать.

Ракитин поднял голову.

— Вадим Александрович, да вы понимаете, какое у вас сейчас положение? Вы заведуете медициной целого острова. Подчинены прямо губернатору. Ваши распоряжения обязательны для всех врачей, военных, тюремных и гражданских. Вы почти что второй человек на острове. Знаете, сколько людей с огромными связями о таком мечтают? Мечтают годами и не получают. Власть. Деньги. Трамплин в будущее.

— Андрей Платонович, я хочу к жене и в Петербург. И желательно еще при своей жизни.

Ракитин засмеялся.

— Тут я ничего не знаю, — сказал он, отсмеявшись. — Я и про себя не знаю. Мой пункт заводили на время войны. Могут закрыть и отозвать меня. А могут оставить здесь, и тогда я до седых волос буду ловить приятелей купца Руднева.

Он собрал маузер и убрал в кобуру. Улыбаться он перестал.

— Только вот что я вам скажу как человек, который вас сюда устроил. Прошения не подавайте.

— Почему?

— Потому что от такой должности не уходят, как из частной лечебницы. Вас назначили по соглашению двух министерств, а чин дали высочайшим приказом. Попробуете уйти сами через месяц после мира, и в Петербурге скажут одно из двух. Либо испугались работы, либо обиделись, что мало дали. Это будут помнить дольше, чем ваши ордена. А служить вам еще долго.

Я ничего не ответил. Возразить было нечего.

Ракитин ушел спать. Я остался у огня с тетрадью на коленях.

Должность не просто никуда не делась. Она, похоже, собиралась расти.

Ляпунову нужен был человек, который восстановит на острове лазареты. Я был под рукой и уже показал, что умею заставить работать людей, которые работать не хотят. Значит, лазаретами дело не ограничится. Мне отдадут санитарную часть поселений, новые больницы вместо сгоревших, тиф, цингу, прививание от оспы и богадельню, а потом баню для каторжных и прочее. За всю войну я ни разу не сказал «не могу». Теперь мне это припомнят.

Получалось так. Я справился с поручением, с которым по идее справиться было нельзя, и в награду рискую получить поручение потруднее.

За два месяца я пережил японскую высадку, множество боев и отход через тайгу. Пережил и японскую разведку, которая обещала за мою голову тысячу рублей и даже нашла охотника с тесаком. Мне казалось, что самое трудное позади. Выходило, что мне просто дали передохнуть.

Огонь в яме прогорел. Я подбросил сучьев.

* * *

Князь Волжин приехал без доклада. Курьер в приемной только успел вскочить, а князь уже стоял в кабинете и стягивал перчатки.

Залесский поднялся ему навстречу.

— Ваше сиятельство.

— Сидите, Петр Васильевич, сидите. Я ненадолго.

Князь устроился в кресле у стола, положил цилиндр поверх бумаг и вытянул ноги. Было ему за шестьдесят. Гофмейстер двора, член доброй дюжины комитетов и попечительств, сам он ни в одном из них ничего не делал, зато знал всех, и все знали его. Медициной князь не интересовался никогда, если не считать собственной подагры.

Залесский лет на десять моложе. Сухой, гладко выбритый, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы. В Главном военно-медицинском управлении он прослужил двадцать с лишним лет, пережил трех начальников, и на этом останавливаться не собирался. Цилиндр лежал на донесении из Хабаровска. Залесский посмотрел на него, но трогать не стал.

— Я опять о моем докторе, — сказал Волжин.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Весной вы мне говорили: подождите, будет место. По-моему, место появилось.

— Какое?

— Сахалин.

Залесский ответил не сразу, и князь продолжил сам.

— Не удивляйтесь, Петр Васильевич, газеты я тоже читаю. Японцы уходят, остров наш. А на острове, говорят, все сгорело. Значит, будут восстанавливать. Будут ассигнования, штатные назначения, закупки. Будут строить лазареты, больницы. Это уже не командировка на край света, где тебя того и гляди подстрелят. Это дело. Самостоятельное, с правом распоряжаться. Мой человек двадцать лет служит по чужим приказам и давно статский советник. Пора ему получить что-нибудь свое.

Он помолчал, разглядывая перчатки, и прибавил:

— И потом, кровати, инструменты, перевязку, аптеку надо где-то покупать. Лучше у людей надежных, которых знаешь. Я таких, хм, знаю.

Залесский посмотрел на дверь. Дверь была закрыта.

— Но там, я слышал, медициной распоряжается какой-то Дмитриев, — сказал Волжин. — Собственно, кто он такой?

Папка лежала у Залесского почти под рукой. На обложке писарь вывел крупно: «Сахалин». Залесский раскрыл ее.

— Врач, ваше сиятельство. Лекарь. Служил в Маньчжурии, потом получил особое назначение на Сахалин.

— Лекарь, — наморщившись, повторил Волжин.

— Да. В Маньчжурии служил зауряд-врачом.

— Зауряд-врачом! И у него теперь целый остров⁈ О времена, о нравы!

— Чин коллежского асессора ему пожалован высочайшим приказом, за отличия.

— А отчего же такие полномочия?

— Военное время. Особое предписание. Он очень хорошо проявил себя в Маньчжурии, а на острове обстановка была тяжелая. Остров надо было удержать любой ценой. Вот его и направили.

— Война, кажется, закончилась? Этот дикий клочок суши остался за нами?

— Совершенно верно.

— Так отчего же предписание до сих пор действует?

Залесский закрыл папку и положил на нее ладонь.

— Юридически здесь не все просто, ваше сиятельство. В предписании сказано: на время военных действий. Военные действия прекращены. Но договор не ратифицирован, японские войска на острове, военное положение там никто не снимал. Все весьма зыбко и неопределенно.

— И что же теперь делать?

— Штатной должности заведующего врачебно-санитарной помощью острова нет. Ее создало само предписание. Выдали его мы, по соглашению с Министерством юстиции. Тем же порядком мы можем его и прекратить, раз военные действия завершены. Генерала мы при этом только уведомляем. Тогда место освободится, и на него можно будет назначить другого человека.

— Вот видите. Значит, можно.

— Можно. Но есть затруднение.

Залесский снова раскрыл папку и перебрал листы.

— Снять человека с должности проще всего, когда за ним есть упущения. Я искал, ваше сиятельство. Их нет. Отчеты с острова не просто хорошие, они великолепные. Генерал Ляпунов им доволен, и более чем доволен. Пишет о нем так, как генералы пишут о начальниках своих штабов, а не о врачах. Медицинские склады в глубине острова, носильщики при ротах, переправа раненых на материк, успешные операции в землянках. Отряды два месяца держались в тайге с ранеными на руках, и генерал считает, что во многом благодаря этим мерам. Есть в донесениях и вещи, к медицине отношения не имеющие. О них генерал пишет глухо, и я бы о них расспрашивать не стал.

— Какие вещи?

— Военные, ваше сиятельство. Это не по нашему управлению. Дальше. Генерал приложил к донесению наградной список. Дмитриев стоит в нем третьим. Государь торопит с наградами по Сахалину. И просят для Дмитриева, насколько мне известно, далеко не Станислава.

— Значит, его еще и награждать собираются?

— Да. А как же!

— Но должность-то он занимать не обязан?

— Нет, ваше сиятельство.

— Вот и прекрасно. — Волжин хлопнул перчатками по колену. — Пусть получает свой орден и убирается. А должность пусть освободит. Раз уж остров не отдали японцам, пусть он хотя бы приносит пользу.

Залесский подумал.

— Тогда я предложил бы так. Особые полномочия Дмитриева прекратить за минованием обстоятельств военного времени. Формулировка известная и вопросов не вызовет. А для восстановления обычного порядка в управлении врачебной частью острова назначить особого уполномоченного. Старше по чину и с большим административным опытом.

— Статского советника, например.

— Именно.

Князь остался доволен. Он снял цилиндр с донесения и переложил на колено, но тут же нахмурился.

— Одно меня смущает, Петр Васильевич. Этот ваш герой войны не станет жаловаться? Подумайте сами. Молодому человеку предлагают расстаться с должностью, какой в его годы и быть не может, и вернуться в Петербург на место какого-нибудь ординатора. Это удар по самолюбию. И по деньгам, и по власти. Я бы на его месте жаловался.

— Разумеется, он будет недоволен, — сказал Залесский. — Но какие у него основания возражать? Война окончена. Поручение исполнено. Мы даже выражаем ему благодарность. Все формальности соблюдены. Жаловаться на благодарность, ваше сиятельство, затруднительно.

Волжин усмехнулся.

— Благодарность выразите. Непременно. Пусть не говорят, что мы не умеем ценить заслуги.

Залесский придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо.

— Подписывать будет начальник управления, — сказал он. — Назначение было его.

— Подпишет. Я с ним сегодня обедаю.

Писал Залесский сразу набело, не останавливаясь, и только раз поднял перо, подбирая слово.

— Прочтите.

Залесский прочел без всякого выражения, как читают на докладе:

— «Коллежского асессора Дмитриева Вадима Александровича, ввиду окончания военных действий и завершения возложенного на него особого поручения, освободить от обязанностей по заведованию врачебно-санитарной помощью острова Сахалина и откомандировать в Санкт-Петербург, в распоряжение Главного военно-медицинского управления. За ревностное исполнение поручения объявить ему благодарность».

Волжин удовлетворенно кивнул.

— Вот видите, Петр Васильевич. И никаких неприятностей. Человек сам поймет, что его время прошло.

— Полагаю, он будет весьма огорчен, — сказал Залесский. — Но что мы можем поделать.

* * *

Через два дня от Арцишевского пришел новый связной. Офицер штаба, которого японцы довезли морем до Корсакова, возвращался на север и оставил полковнику распоряжения для южных отрядов. Среди них были две строки обо мне: «Заведующему врачебно-санитарной помощью коллежскому асессору Дмитриеву прибыть в штаб военного губернатора для доклада и получения указаний». Полковнику Ракитину предлагалось то же самое.

Ехали мы трактом, тем самым, по которому я шел на юг в июне. Японские посты пропускали нас по бумаге, которую Ракитин попросил у капитана Иноуэ. На этапах, где уцелели смотрители, нас кормили и меняли лошадей. На девятый день мы въехали в Дербинское.

Село было забито подводами и людьми. Здесь стояли штаб, склады и все, что ушло из Александровска. Ракитина у крыльца штаба уже ждал поручик Лавров. Меня встретил дежурный офицер.

— Его превосходительство просил вас к себе сразу, как приедете.

— Лутков здесь? Семён Лутков, мой помощник.

— Это который под плесень баню занял? Здесь. Его превосходительство ждет, господин коллежский асессор.

Семёна, значит, увижу потом.

Ляпунов занимал две комнаты в доме у складов. В первой сидели писари, во второй он сам. За лето генерал похудел, китель висел на нем свободнее, чем в июне, и в бороде прибавилось седины. На столе лежала стопка бумаг, сверху очки, рядом толстый синий карандаш.

Он вышел из-за стола и пожал мне руку.

— Рад вас видеть, Вадим Александрович. Да еще целым. Про юг мне рассказывали, хотя и не все. Садитесь.

Я сел. Ляпунов вернулся на свое место и надел очки.

— Я вызвал вас, чтобы говорить о зиме. Корсаковский лазарет сгорел. Что японцы оставят от александровского, узнаем, когда они уйдут. Тюремные лазареты разорены, поселенцы возвращаются на пепелища. Цинга уже есть, тиф будет, как ему не быть. Я собирался дать вам права по восстановлению всей врачебной части острова. Донесение уже написано.

Он положил ладонь на стопку бумаг.

Вот оно, подумал я. То, чего я очень не хотел.

— Но сегодня утром пришло это. С нарочным, от Погиби.

Ляпунов вынул из-под донесения лист, но отдал его не сразу. Сначала он снял очки и потер переносицу.

— Боюсь, Вадим Александрович, вам это не понравится.

Телеграмму в штабе переписали набело, крупным писарским почерком. Внизу стояла подпись Сперанского.

«…освободить от обязанностей…»

«…откомандировать в Санкт-Петербург…»

Ниже мне объявляли благодарность за ревностное исполнение поручения. Вторая телеграмма, приколотая к первой, умещалась в две строки: для восстановления врачебно-санитарной части острова будет назначен особый уполномоченный, о чем сообщат дополнительно.

Я поднял глаза.

— Ваше превосходительство, это окончательное распоряжение?

— Да. Надо будет подумать, как ходатайствовать о пересмотре.

— Нет, нет. Ни в коем случае!

Ляпунов так и замер с очками в руке. Потом заговорил осторожно, подбирая слова.

— Вадим Александрович, вы, по-видимому, не вполне поняли. В Петербурге решили поставить на ваше место другого человека. Формально вам ничего не вменяют, напротив, благодарят. Но по существу это отстранение. Вас убирают от руководства врачебной частью острова, когда работа только начинается. Предписание давалось на время военных действий. Военные действия прекращены, это верно. Но договор не ратифицирован, неприятель стоит в Александровске, и у меня есть основания возразить. Я напишу представление. Изложу ваши заслуги и попрошу сохранить за вами полномочия хотя бы до весны.

— Не нужно, ваше превосходительство. Прошу вас, не нужно.

— Но почему?

— Потому что я полностью согласен с решением начальства.

— Согласны?

— Совершенно. Даже поддерживаю.

Ляпунов надел очки и посмотрел на меня через них, как будто без очков мог ослышаться.

Дай бог здоровья тем замечательным интриганам в Петербурге, которые все это устроили, подумал я. Кто бы они ни были. Место освобождали не просто так. Кто-то уже стоял на него в очереди, и чином, надо думать, постарше меня. Пусть стоит. Я бы и сам написал ему письмо и объяснил, где на острове лежат брошенные ящики с ватой.

Ляпунов откинулся на спинку стула и устало посмотрел на меня.

— Вам, может быть, и радость, — сказал он наконец. — А мне с вашим преемником зимовать.

Кого ему пришлют, генерал, похоже, догадывался не хуже меня. Скорее всего, чьего-нибудь племянника или зятя, который острова в глаза не видел, зато в Петербурге за него есть кому попросить. Со мной генералу было бы по меньшей мере проще. Это понимали мы оба.

— Дела сдадите доктору Корнилову, — сказал Ляпунов. — До приезда уполномоченного он будет старшим. Отчет по югу оставьте мне. И вот что. Наградной список я отправил в Хабаровск еще до этой телеграммы. Переписывать его я не стану.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Не за что. Ступайте, Вадим Александрович.

На крыльце уже темнело. Над складами поднимался дым, у коновязи кто-то ругал лошадь. В штабе за моей спиной писарь вслух диктовал ведомость.

Корнилову я сдам дела дня за два. Он прочтет опись, снимет очки, протрет их и скажет «хм». До Погиби отсюда дня четыре на подводе. Через пролив полдня, если вода пустит. А на той стороне Лазарев мыс, и на нем Аня.

Копию телеграммы я все еще держал в руке. Я сложил ее вчетверо и убрал в нагрудный карман.