Глава 8

Баню мне показал часовой у складов. Показал охотно, как показывают дорогу к человеку, на которого давно собирались пожаловаться.

— Вон она, ваше высокоблагородие, у ручья, где труба дымит. Только мыться там не дают. Там лекарство растет.

Баня стояла за поленницами, на отшибе. Низкий сруб в одно окно, крыльцо в две ступеньки. На двери мелом, печатными буквами, было выведено: «Не входить. Посевы». Ниже кто-то дописал углем короткое слово. Его потом старательно стирали, но не до конца.

Я постучал.

— Нельзя, — ответили изнутри. — Написано же.

— Семён, это я.

За дверью стало тихо. Потом она открылась.

Семён стоял в предбаннике, в фартуке и с закатанными рукавами, и держал банку, заткнутую ватой. Он посмотрел на меня, потом на банку, словно решал, куда ее теперь девать, и поставил на лавку, рядом с лампой.

— Вадим Александрович.

— Здравствуйте, Семён.

Я протянул ему руку. Он сначала вытер свою о фартук, потом пожал и держал дольше, чем требовалось. Здороваться после долгой разлуки Семён не умел. Я, впрочем, тоже.

Дверь в парильню была открыта. На полках, где полагалось сидеть и париться, рядами стояли банки под ватой, каждая с ярлыком. У каменки висел градусник, на гвозде рядом тетрадь.

— Живой, я смотрю.

Я опять начал свое — сбиваться и называть Семёна то на вы, то на ты. Но вроде это не выглядело неуважительно, и он это понимал. Семён изначально был не слугой, а помощником.

— Вы тоже, Вадим Александрович, вроде того… живы!

— Мне рассказали, что вы были ранены, — сказал я.

— Стол выдержал, Вадим Александрович. Балка падала от взрыва.

Отвечая, он чуть повернул голову, чтобы я оказался справа. За минуту он сделал это уже второй раз.

— Левым хуже слышишь?

— Хуже. Звенит, особенно ночью.

— Текло из уха?

— В первый день. Немного, с кровью.

Я отошел к двери и шепотом назвал число. Семён повторил. Тогда я велел ему зажать пальцем правое ухо и назвал другое. Он переспросил. Расслышал он только тогда, когда я подошел почти вплотную.

Значит, взрывом ему порвало барабанную перепонку. Такие дыры обычно зарастают сами, за месяц-два, если ничего не лить в ухо и не лезть туда пальцами. Слух после этого чаще всего возвращается. Чаще всего, но не всегда.

— В ухо ничего не капай и не промывай. На ветру закладывай сухую вату. Голова болит?

— Первую неделю болела. Теперь нет.

— В Петербурге разберемся.

Семён поднял на меня глаза.

— В Петербурге?

— Меня отзывают. Сегодня пришла телеграмма. Дела сдаю Корнилову.

Он помолчал.

— Когда едем?

— Дня через два. Если управлюсь.

Семён кивнул. Потом развязал фартук, сложил его вчетверо, положил на лавку и выпрямился, как перед начальством. Взгляд — виноватый-виноватый.

Так, любопытно, что случилось.

— Тогда я вам должен сказать. Пока вы Анну Николаевну не увидели.

— Говори.

— Анна Николаевна уехала на материк по вашему письму. Только писали его не вы. Его я писал. Мне очень стыдно, но я решил, что так будет лучше.

Я посмотрел в сторону и сел на лавку. Банку пришлось отодвинуть.

— Говори. Желательно, поподробней.

Рассказал он все действительно подробно.

В Александровске поняли, что японцы скоро придут и туда. Евдокия Ильинична уговаривала Аню уехать с последним пароходом и ничего не добилась. Тогда Семён ночью сел на кухне и написал письмо. Моим почерком и моим же химическим карандашом, на листе из старой полевой книжки, оставленной дома. Почерк он перед этим две ночи учил по тетрадям, которые я не взял на юг. Готовое письмо он сложил и немного помял, чтобы казалось, будто его три недели несли за пазухой.

В письме я отходил с отрядом на север и просил Аню взяться за прием раненых за проливом, напротив Погиби. Принес его поселенец. Тот знал юг и рассказал, что видел меня у Владимировки. Аня поверила.

— Она ему хлеба дала, — сказал Семён. — И пять рублей. А я ему уже заплатил. Обрадовалась очень письму.

— А Погиби откуда взялся?

— Погиби я раньше придумал. Тоже из-за нее. Чтобы ей было куда ехать и чтоб она не думала, что бежит. Пошел к капитану Пулевичу, он к полковнику, полковник был против. Тогда я нашел человека, который туда зимой ходит. А потом уже письмо.

Выходило, что переправу, по которой все лето возили на материк раненых, а обратно патроны, затеяли для того, чтобы отправить с острова мою жену. Ляпунов, надо думать, считал ее своей заслугой, Пулевич своей. Да уж…

— Правильно сделал, — сказал я. — Очень правильно.

Семён моргнул.

— Я думал, вы скажете, что так нельзя.

— Все правильно. Лучшего варианта не было. Просто так бы она не поехала. Как не осталась в Петербурге, так и с острова бы не уехала.

Он ничего не ответил.

— Сам придумал? — спросил я.

— Сам.

— По-хорошему, это мне надо было сделать. Еще в июне, перед тем как уйти на юг.

— В июне она бы не поехала.

— Это да. Да и говорить об этом тогда было рано. Японцы были только на картах у Пулевича. Аня решила бы, что я ее прячу, и была бы права.

— А в июле вы были на юге.

— А в июле я был на юге. Так что сделал это ты.

Лампа на лавке начала коптить. Семён прикрутил фитиль.

— Ане ни слова, — сказал я.

— Я и не собирался. Вам сказал, потому что вам врать не стану.

— Она может не простить. Потом расскажем как-нибудь. Если придется к слову.

— А если не придется?

— Значит, не судьба.

Он кивнул.

— Теперь скажи, что там написано. Слово в слово. Она его наверняка покажет, а я должен знать, что писал.

Семен рассказал.

Убей меня японцы в июле под Дальним, это письмо было бы последним, что Аня от меня получила. Если подумать, не самое плохое из моих писем. Все, что нужно, и ничего лишнего.

Семён достал из вещевого мешка жестянку из-под чая и поставил между нами.

— Оставшиеся деньги. Часть я отдал Анне Николаевне на дорогу, сказал, вы оставили на всякий случай. Часть ушла Шабанову, за Погиби, и тому, кто принес ваше письмо.

— Пусть лежат. Деньги нам еще пригодятся. Обратно ехать в Петербург.

Жестянка вернулась в мешок. Семён посмотрел на градусник у каменки, записал что-то в тетрадь и только после этого снова надел фартук.

Ночевать я остался там же, в предбаннике, на лавке. Семён лег на другой. Ночью он дважды вставал подкладывать дрова и делал это так тихо, будто был уверен, что я сплю.

Я не спал. Уполномоченный, кто бы он ни был, приедет непонятно когда. Да и не факт, что он будет хорошо разбираться в ситуации. На острове будут зима, тиф и цинга. Троих цинготных я видел еще на юге. Ягода пока висела на кустах, капуста стояла на огородах. Скоро ляжет снег, и чего не будет сделано до снега, того не будет сделано до весны.

Ляпунов читал мой отчет по югу. Читал с карандашом, и из стопки листов торчали бумажные закладки. Одна из них, судя по месту, лежала как раз на креозотовых пилюлях.

— Двенадцать коробок, — сказал он. — Трофейных. Что вы мне прикажете с ними делать, Вадим Александрович?

— Отдать в аптеку. От поноса они немного помогают. Японцы раздают их солдатам еще и от бери-бери.

— А от бери-бери?

— От бери-бери не помогают. Ее получают от еды, а не от заразы. Японский флот избавился от нее лет двадцать назад, когда матросам вместо белого риса стали давать ячмень и мясо. Армия у них до сих пор лечится пилюлями.

Ляпунов снял очки.

— Вы пришли поговорить со мной о японских пилюлях?

— О цинге, ваше превосходительство. Это болезнь того же рода. В отчете у меня трое с цингой, — сказал я. — За одну неделю, в одном отряде. Здесь их будет больше, а к весне много больше. Поселенцы вернулись на пепелища, огороды брошены с лета, в тюрьмах сухари и соленая рыба.

— Цинга на острове каждую весну. Доктор Корнилов пишет о ней в каждом годовом отчете. Холод, сырость, тяжелые работы.

— Холод и работа ее торопят, это верно. Но заболевает ею не тот, кто мерзнет, а тот, кто много недель подряд ест одно и то же. Сухари, солонину, соленую кету, кашу. В свежей пище есть вещество, без которого человек не живет. Химики его пока не выделили и не знают, как оно выглядит. Но где оно есть, известно давно. В зелени, в ягодах, в сырой и квашеной капусте, в картофеле. Известно и то, чего оно боится.

— Чего же?

— Долгой варки, тепла и времени.

— И что же это за загадочное вещество?

— Его никто не видел, ваше превосходительство. Зато все видели, что бывает без него. Лунин в Дерпте лет двадцать пять назад кормил мышей смесью из всего, что химики нашли в молоке. Белок, жир, сахар, соли. Мыши дохли. На цельном молоке они жили. Значит, в молоке есть что-то еще, чего мы пока не умеем взвесить.

— И вы предлагаете мне лечить людей этим «чем-то».

— Я предлагаю кормить их капустой. Это вас ни к чему не обязывает.

Он хмуро улыбнулся.

— И вы знаете, как ее предупредить.

— Знаю. И почти все, что для этого нужно, есть здесь, на острове. Ваше превосходительство, у вас на острове растет целая аптека. Причем значительная ее часть даже зимой остается зеленой.

— Вы о хвое?

— И о ней тоже. Только найти растение нетрудно. Трудно сделать так, чтобы каждый человек получал нужную пищу постоянно, всю зиму, а не тогда, когда у него уже шатаются зубы.

Ляпунов откинулся на спинку стула и некоторое время смотрел на мой отчет.

— Сколько это будет стоить?

— Гораздо меньше, чем везти лекарства из Петербурга. Лимонную кислоту, экстракты и лимонный сок повезут Добровольным флотом из Одессы, и придут они в лучшем случае к весне, когда первых цинготных уже похоронят. Денег нужно немного. Нужны люди, чтобы собирать, перебирать, квасить и следить за этим. Нужны сухие и холодные помещения под заготовки. И ваше распоряжение. Без бумаги здесь ни одна бочка с места не сдвинется.

— Распоряжаться вы больше не вправе, — сказал Ляпунов. — К сожалению.

— Знаю. Поэтому я и пришел к вам.

— Я -то распоряжусь… — вздохнул он.

Он придвинул к себе чистый лист.

— Проведем совещание. Через час. Корнилов, Розанов, фон Бунге. Кто еще?

— Желательно человека, который знает здешний лес.

— Найдем.

Через час в комнате генерала стало тесно. Стол был рассчитан на Ляпунова и его бумаги, и шестерым за ним пришлось сидеть боком. Корнилов сел у окна, Розанов рядом со мной. Фон Бунге пришел вместе с чиновником хозяйственного отделения, Пермяковым, низеньким, лысеющим, с толстой книгой в клеенчатом переплете под мышкой. Это была книга чрезвычайного санитарного снабжения.

Последним вошел старик в полушубке, с шапкой в руках. Садиться он отказался и встал у двери. Звали его Еремей Шилов. На острове он жил двадцать второй год, восемнадцать из них на поселении в Дербинском, и большую часть этого времени возил ягоду в лазарет и на тюремную кухню.

Писарь принес из первой комнаты самовар, который там грели для генерала, и пустую кружку. Я разложил на столе свои листы. На первом крупно было выведено: «Предупреждение цинги среди населения острова Сахалина».

Рядом с листами я положил ветки. Утром мы с Семёном нарезали их в распадке за ручьем. Их было четыре: ель, пихта, лиственница с пожелтевшей хвоей и короткая темная ветка с плоскими иглами.

— Шилов, — сказал я. — Что здесь что?

Шилов подошел к столу и посмотрел, не трогая.

— Ель. Пихта. Листвянка, эта к зиме облетит, с нее не возьмешь. — Он показал на последнюю. — А это тис. Его не трогайте.

— Почему?

— Скотина от него дохнет. Лошадь объест вечером, к утру лошади нет. У нас его мало, по распадкам, а знают все.

— Вот именно. Тис не брать ни в каком виде, хвоя у него ядовитая. Ель и пихта растут под боком и всю зиму стоят зеленые. С них и брать.

— Еще стланик есть, на гольцах, — сказал Шилов. — Его тоже пьют, кто знает. Только носить далеко.

— Кто пойдет на сопки, пусть несет и стланик. Но рассчитывать будем на ель и пихту. Пихта лучше.

Я взял ножницы и стал резать еловую хвою в кружку, мелко, поперек игл.

— Брать свежую, с живых веток. Возами впрок не рубить, а понемногу, раз в несколько дней, всю зиму: ель под снегом никуда не денется. Резать мелко. Залить горячей водой, накрыть и дать постоять четверть часа. Процедить и выпить в тот же день. Кипятить не нужно, по часу тем более. Вчерашний настой вылить.

Я залил хвою кипятком из самовара и накрыл кружку блюдцем.

— Кашевар будет варить по полной, — сказал Розанов. — Кашевару если сказано «варить», он варит, пока не выкипит.

— Назначьте по человеку на роту, как назначали санитаров. Каждому по кружке в день, и чтобы пили при нем, а не выливали за палатку.

Через четверть часа я процедил настой через марлю в стакан и подвинул генералу. Ляпунов с сомнением отпил, подумал и отпил еще раз.

— Гадость, — сказал он.

— Гадость. С клюквой лучше. С сахаром, если будет сахар.

— Теперь ягода. Шилов, где ее берут и сколько?

— Шиповник по Тыми, по берегам, по старым вырубкам. В этом году его никто не брал, народ летом в тайге сидел, не до ягоды было. Брусника по листвяку и на гарях. Клюква на марях. Клюкву и весной можно брать, из-под снега. Она тогда слаще.

— Весной она нам больше всего и понадобится.

Дальше я говорил, а Пермяков писал, иногда прося повторить. Шиповник перебрать, гнилой и червивый выбросить. Часть сушить под крышей, на решетах, где ходит воздух, только не в печи и не на плите. Остальное держать целым и в холоде. Бруснику ссыпать в бочки, залить холодной кипяченой водой, придавить кругом и поставить в холод. Она сама себя бережет и простоит до весны. Клюкву можно и заморозить, ей ничего не сделается. Ни ту, ни другую не варить.

— Бочки, — сказал Пермяков. — Лишних бочек под ягоду у нас нет, господин доктор. Пустые из-под солонины есть, но их выпаривать надо.

— Выпарить. Кадки, лагуны, что найдется.

Капусту, которая еще стояла на огородах, купить у поселенцев и заквасить. Бочки раз в неделю открывать и смотреть: ослизлая и почерневшая капуста уже не еда. Рассол не выливать, капусту перед котлом не промывать. Квашеную лучше давать сырой, к каше, а если в щи, то класть в конце, а не варить с утра.

— У кого огород под сопкой, у того капуста стоит, — сказал Шилов. — Дербинские летом не уходили. А кто уходил, у тех лебеда.

— Значит, покупать у дербинских. И картофель тоже, и развезти его по кухням до снега. Хранить в погребах, чтобы не промерз. Варить в кожуре и недолго. Очищенный и разваренный в кашу держит нужное куда хуже.

— И морская капуста, — добавил я. — Ее можно собрать на берегу с рыбаками, немного, на пробу. Высушить и класть в похлебку.

Корнилов поднял брови над очками.

— Каторжного морской травой кормить, Вадим Александрович? Будет бунт.

— Поэтому никого не заставлять. Кто захочет, пусть ест. Остальным капуста с огорода.

Я отодвинул ветки к краю стола.

— Больше всего я боюсь не того, что мы не найдем ягоды. Найдем, Шилов знает, где она растет. Я боюсь, что мы ее соберем, сложим в амбар, а в марте откроем дверь и найдем там гниль. Или амбар будет заперт, а ключ у человека, который уехал в Рыковское. Можно заготовить несколько сотен пудов и к весне все равно получить цингу.

Фон Бунге поднял голову от бумаги.

— Учет.

— Учет, Фридрих Федорович. Сколько заготовлено и где лежит. Сколько выдано и кому. Сколько испортилось, и это тоже показывать, а не списывать тихо. И отдельно от лазаретов: сколько больных цингой, сколько новых, сколько поправилось. Раз в две недели. Тогда по цифрам будет видно, работает ли все это и где не работает.

— Книгу заведем отдельную, — сказал фон Бунге. — Вести будет Пермяков.

Пермяков посмотрел на свою книгу в клеенке так, будто ему предлагали завести вторую жену.

Ляпунов слушал, положив ладонь на мои листы.

— Вадим Александрович. А нельзя ли наладить изготовление настоящего противоцинготного средства? В вашей описи значился хвойный экстракт в бутылках. Выдавать его по ложке, по списку. Ложку проверить проще, чем капусту.

— Сухие сборы и настои приготовить можно, ваше превосходительство. Шиповник, хвою, клюкву. Это мы и будем делать. Но обещать, что они подействуют сами по себе, при любой еде, я бы не стал. Человек выпьет свою ложку и решит, что этого довольно. Начальник склада решит то же самое. От цинги лучше всего помогает не аптекарь с пузырьком, а повар, которому вовремя привезли нужные продукты.

Корнилов снял очки.

— Позволю себе заметить, Вадим Александрович. Противоцинготные средства известны давно. И хвою пили, и клюкву. У меня в аптеке с прошлого года стоит лимонная кислота. Ничего особенно нового вы нам не сообщаете.

— Разумеется. Здесь я ничего нового не открываю. Но если мы знаем, как предупредить болезнь, почему она каждую весну уносит людей?

— Ясно, на что вы намекаете. На организацию.

— Именно так.

Ляпунов собрал мои листы, постучал ими о стол, чтобы сошлись края, и раздал поручения. Проект распоряжения фон Бунге представит сегодня. Деньги и склады через него. Врачебная часть за Корниловым. Наставления пишу я, подписывает Корнилов.

С плесенью я разбирался позже.

Корнилов долго стоял в дверях парильни и смотрел на полки.

Помощников у Семёна было двое. Дегтярев, немолодой санитар из розановского батальона, тот самый, которого Семён летом посылал провожать Аню домой. Медлительный, с тяжелыми руками, он все делал так, как ему показали в первый раз, и никогда не торопился. Глебов был лет на двадцать моложе, из поселенцев, грамотный. До каторги он служил у аптекаря в Самаре. За что его сослали, я не спрашивал. На острове об этом лучше вообще не спрашивать. С тех пор как плесень переехала в Дербинское, Дегтярев топил, кипятил посуду и сливал отвар, а Глебов засевал, вел тетрадь и проверял силу партий лунками не хуже Семёна.

Наставление я написал ночью, на четырех листах, от засева до готовой мази и проверки силы. Ничего нового для этих двоих там не было, все это они уже делали руками. Новым было только то, что теперь это записано и будет лежать у Корнилова в столе.

— Отвечать за плесень будете вы, Сергей Павлович, — сказал я. — Не эти двое. Они не врачи.

— Хм, — сказал Корнилов.

— Второе. Баню надо вернуть людям. Зимой вошь страшнее японца, а мыться им негде. Плесени нужна отдельная комната. С печью, с окном, с полом, который можно мыть, и чтобы туда не ходили посторонние.

Корнилов подумал.

— При тюремной аптеке есть комната. Окно на север, печь хорошая. Под ней погреб.

— Погреб я посмотрю сам. Сухую культуру надо держать в холоде и в сухости. Если там сыро, я лучше увезу ее с собой, чем вы ее здесь сгноите.

Погреб оказался сухим. Я обошел его, потрогал стены и пол и только после этого согласился оставить пробирки.

— Третье. Дегтярева и Глебова освободить от всех других работ. Про Дегтярева я с Розановым договорился. Глебова наймете, он поселенец.

— Хорошо, — сказал Корнилов.

— Каждая партия под своим номером. Если на пленке пятно не того цвета, если отвар помутнел или закис, банку целиком в канаву. Без жалости. Мазь, у которой сила не проверена, не выдавать. Проверять лунками и линейкой, как Семён показывал. Слабая партия в дело не идет.

Глебов кивнул.

— И последнее. Не мажьте ею все подряд. Она для гнойных ран, флегмон, вскрытых гнойников. На этом ее проверили, и на этом она работает. От чахотки она не помогает, от тифа тоже. От цинги тем более.

— А от зубов, ваше высокоблагородие? — спросил Глебов. — Тут уже приходили просить.

— От зубов не мазать.

Корнилов смотрел на ряды банок под ватой.

— А если что-нибудь пойдет не так?

— Тогда прекращайте выпуск, Сергей Павлович. Лучше оставить больного без этой мази, чем дать ему неизвестно что.

Корнилов посмотрел на меня, потом кивнул.

Два дня, которые я отводил себе на сдачу дел, пролетели быстро.

На кухне при складах я собрал фельдшеров, кашеваров, Дегтярева и двух унтер-офицеров, которых прислал Розанов. Шилов пришел сам. Кашевар из каторжных, услышав про хвою, первым делом поставил на огонь котел и сунул туда еловые ветки целиком. Котел пришлось снимать мне самому. Потом мы резали хвою, перебирали на столе шиповник, засыпали бруснику в выпаренную бочку и рубили капусту. Кашевар смотрел, как бруснику заливают холодной водой и не ставят на огонь, и молчал. Но, по-моему, так до конца и не поверил.

У Розанова в батальоне хвою пили с первого же утра. По его словам, ругались так, что было слышно в штабе.

Потом я писал. Наставлений вышло два. Первое было для окружных лазаретов. В нем перечислялись признаки, на которые надо смотреть раньше, чем зашатаются зубы. Рыхлые десны, которые кровят от нажатия пальцем. Мелкие кровоизлияния у корней волос на голенях. Ломота в ногах, синяки от пустяка. Старые рубцы, которые начинают расходиться, а у каторжных рубцов хватает. Второе наставление предназначалось для заведующих складами и казенными кухнями: что, где и как хранить и сколько давать на человека. Писари Пермякова переписали оба в шести экземплярах.

Распоряжение Ляпунов подписал при мне.

— «Обязать поселенцев». Нет. Поселенцев я обязать не могу. Войска и тюрьму могу. Поселенцам предлагается сдавать ягоду и капусту в казну по твердой цене.

Он исправил и стал читать дальше. Деньги на заготовки отпускались из сумм на чрезвычайные расходы, под отчет фон Бунге. Под ягоду и капусту отводились два склада при Дербинском и тюремные погреба. Поселенцев на сбор и перебор нанимали за деньги или за муку, по их выбору. Каторжных назначали от тюрем на квашение и выпаривание бочек. Врачебный надзор поручался Корнилову, войска Розанову, учет Пермякову. Лазареты доносили о цинге Корнилову каждые две недели, Корнилов губернатору раз в месяц.

Ляпунов расписался и положил перо.

— Ваш преемник найдет это у меня на столе, — сказал он. — Отменить он сможет, только изложив мне причины. Письменно.

К тому дню артель Шилова, двенадцать поселенцев, уже ходила по Тыми за шиповником. На кухне стояли три бочки брусники и одна капусты. Для острова это было ничтожно мало. Зато все это уже значилось у Пермякова в книге, под номерами.

Акт приема лабораторных материалов Корнилов подписывал в предбаннике, на лавке. Пробирок с сухой культурой, запаянных, четырнадцать. Колба с живым посевом одна. Чашек Петри девятнадцать. Ступка, весы, воронки, спиртовки, градусник. Мази третьей партии девять банок, четвертой одиннадцать. Тетрадь записей одна. Наставление на четырех листах одно.

Корнилов прочел акт, снял очки, протер их платком и сказал «хм». Потом подписал.

— Удивительный вы человек, Вадим Александрович, — сказал он, отдавая мне перо. — Уезжаете, а распоряжаетесь, куда мне весной девать клюкву.

Мы выехали на рассвете. Подводу выписал Пермяков, по ведомости, и, по-моему, с облегчением: больше я ему ничего не диктовал.

Ракитин пришел к складам, когда Семён увязывал ящик.

— Видите, Вадим Александрович, — сказал он. — Прошения подавать не пришлось.

— Именно так. Кто-то в Петербурге подал его за меня.

— В Петербурге таких много. Посмотрим, что будет дальше.

Он пожал мне руку, потом, подумав, Семёну.

— А я пока здесь. Дальше посмотрим. Будет провод, сообщу, что да как. Кланяйтесь Анне Николаевне.

Дорога к проливу заняла четыре дня. Дважды подвода садилась в грязь, и мы вытаскивали ее втроем, вместе с ездовым. Ночевали в зимовьях, где на стенах было вырезано больше фамилий, чем в ведомостях Пермякова. Впервые за все лето мне не несли бумаг на подпись.

На проливе Семён первым делом спросил Петра. Тот нашелся у лодок, коренастый, в халате и нерпичьих сапогах. Он выслушал Семёна, посмотрел на меня и сказал по-русски:

— Доктор?

— Доктор, — подтвердил Семён.

Петр поднял палец.

— Сестра. Чай. Фунт.

Что это значит, мы разобрались не сразу. Выходило, что Аня обещала фунт чаю тому, кто привезет ей известие обо мне. Японская разведка за мою голову давала тысячу рублей. Курс был не в мою пользу, но предложение Ани мне нравилось больше.

Платили мы все равно сами, деньгами, половину вперед, как здесь заведено. От фунта чая Петр отказываться не собирался.

Пошли, когда встала вода. Петр долго смотрел на нее у берега, потом сел на корму и сказал своим два слова. Лодка была узкая, плоскодонная. Нас с Семёном посадили посередине, на ящики, и знаками велели не вертеться. Перед тем как оттолкнуться, Петр достал кисет и бросил в воду щепоть табаку. Потом вторую.

— Хозяину воды, — сказал Семён. — Шабанов говорил, они с этого лета по две бросают.

— Почему по две?

— В проливе что-то есть. Какой-то дух.

Я посмотрел за борт. Вода как вода, серая, с мелкой зыбью.

Путь был долог. Материк приближаться не спешил, но деваться ему было все-таки некуда. Сначала низкий берег, потом лес за ним, потом на пригорке бревенчатый дом с проводами. Ниже, шагах в ста от воды, стоял длинный склад, а у самой воды навес, под ним козлы и два котла. Под одним горел огонь, и над котлом шел пар.

— Кипятит, — сказал Семён.

Я и сам видел.

В стойбище за рыбалкой залаяли собаки. По склону от ручья поднимался солдат с ведрами. Он остановился, поставил ведра и что-то закричал наверх.

Дверь склада открылась. На крыльцо вышла женщина в фартуке и белой косынке. Мокрые руки она держала перед собой, как держат после рукомойника, когда полотенце не под рукой.

Аня посмотрела на лодку, на Петра на корме, на Семёна. Потом на меня. И так и осталась стоять.

Я поднялся в лодке во весь рост. Лодка качнулась, Петр сердито сказал что-то по-гиляцки.