Глава 24

Ковригин ждал меня внизу и подал температурный лист раньше, чем швейцар успел принять у меня пальто. Спать он, похоже, так и не ложился.

Лист сестра вела по часам, мелким почерком, с нажимом на цифрах. В одиннадцать вечера тридцать девять и семь, пульс сто двенадцать. В два часа ночи озноб на двадцать минут, и сбоку приписка: «трясло так, что дрожала кровать». Тридцать девять и девять, пульс сто шестнадцать. Морфий взял полковника только к трем, зато потом он проспал до шести. Утром тридцать восемь и три.

До ста двадцати пульс не дошел ни разу. Живот, судя по записям, оставался мягким, заговариваться больной не начинал, и за мной ночью не послали.

— Жена приехала? — спросил я, пока мы поднимались по лестнице.

— В одиннадцатом часу, прямо с московского поезда. До часу сидела при нем, потом Степан Петрович увел ее ночевать к себе наверх. С семи она опять здесь.

Она сидела в коридоре у двери палаты, на венском стуле, придвинутом к самой стене, чтобы никому не мешать. Маленькая, полная, лет под пятьдесят, в черном шерстяном платье и в шляпе, которую так и не сняла. На коленях у нее стояла корзина, накрытая салфеткой. Что в корзине, я спрашивать не стал.

Увидев нас, она поднялась и переставила корзину на стул.

— Софья Ивановна Белозерцева, — сказал Ковригин. — Доктор Дмитриев.

— Михаил Андреевич про вас говорил. — Голос у нее был тихий и твердый, совсем не по росту. — Задерживать я вас не стану, доктор. Скажите только, будет он жить?

— Я на это рассчитываю. Часа через полтора скажу точнее.

Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, и села обратно. Корзину она задвинула под стул, поглубже.

Белозерцев лежал, как вчера, высоко на подушках, с согнутой правой ногой на свернутом одеяле. За ночь лицо у него посерело и щеки запали глубже. Очки он положил на газету и посмотрел на меня поверх одеяла.

— Утро, доктор. Как договаривались.

Пульс сто четыре, полный. Язык сухой, в белом налете. Живот мягкий и дышал весь. Я повел пальцы в правую подвздошную ямку. Плотное у кости никуда не делось и, по-моему, подросло: к пупартовой связке оно подходило теперь почти вплотную. А под связкой, кнаружи от бедренной артерии, где вчера было только больно, появилась мягкая тестоватая припухлость в половину ладони. Белозерцев зашипел сквозь зубы, когда я ее тронул.

Гной пошел вниз, вдоль мышцы, к бедру. Еще сутки, и вскрывать пришлось бы уже два гнойника.

Я взял Зорина за руку и положил его пальцы туда, где только что были мои. Он подержал их, надавил и кивнул.

— Вчера этого не было.

— К вечеру было бы с кулак.

Белозерцев переводил глаза с него на меня.

— Хуже, выходит?

— Не настолько, чтобы бояться, — сказал я. — Но больше ждать незачем. Через полчаса за вами придут.

— Соню ко мне пустите. На минуту.

Софья Ивановна вошла в палату и закрыла за собой дверь. Корзина осталась в коридоре, под стулом.

Операционную топили с шести, и в ней стояла банная жара. За северным окном еще не рассвело, и лампа под колпаком горела вовсю. На маленьком столике у изголовья, отдельно от прочего инструмента, лежало то, что я отобрал вчера. Двенадцать длинных зажимов, из них четыре с чужим клеймом, денисовские. Иглы Дешана с заранее заправленным шелком. Рядом стопкой лежали марлевые полосы из моего барабана, сложенные гармошкой.

Зорин мыл руки у соседней раковины. После щетки он опустил их в таз с сулемой и держал, шевеля губами: считал. Старшая сестра поставила такой же таз передо мной.

— Спирт у вас есть?

Зорин вынул руки из таза и посмотрел на них. Красные, в белых шелушащихся пятнах, с трещинами на костяшках.

— Дайте спирт, Агния Петровна. — Он стряхнул капли в раковину. — Двадцать лет держу их в этой дряни. Может, на старости лет и сам перейду, если руки доживут.

Спирт нашелся в бутыли с притертой пробкой. Пять минут я тер руки щеткой с мылом под горячей водой, поглядывая на часы над дверью, потом держал их в спирту, пока не зажгло каждую заусеницу.

Белозерцева внесли на носилках фельдшер Губарев, плотный рябой мужчина лет сорока, и служитель. Халат на служителя нашелся, только рукава кончались на ладонь выше запястий, а запястья были толщиной с мою лодыжку. Звали его Архип. Полковника переложили на стол, подсунули ему под правый бок валик и обложили простынями. Осталось окно от пупка до середины бедра.

Ковригин встал у изголовья с маской Жюльяра и склянкой эфира. Архип поместился за ним, как я велел вчера, с пустыми руками.

— Считать, что ли? — спросил Белозерцев из-под маски.

— До ста, Михаил Андреевич, — сказал Ковригин. — Дальше вы все равно не досчитаете.

Он считал громко и отчетливо, как на плацу. На двадцати голос поплыл, на двадцати семи пропал. Ковригин капал не торопясь. Полковник замычал, потом выругался вполне членораздельно и рванулся сесть, упираясь локтями в стол. Под эфиром так бывает: прежде чем уснуть, человек иногда пытается встать и уйти.

Архип положил ему ладони на плечи и прижал к столу. Губарев навалился на ноги. Через минуту полковник обмяк и захрапел.

— Спит, — сказал Ковригин. — Зрачки узкие, роговичного рефлекса нет. Пульс сто.

Разрез я повел на два пальца выше связки и вдоль нее, от передней ости подвздошной кости к середине, вершка на три. Кожа, жир в палец толщиной, хотя за три недели полковник сильно похудел. Под жиром блеснул апоневроз наружной косой мышцы, и я рассек его по ходу волокон. Внутреннюю косую и поперечную мышцы пересекал понемногу, перехватывая зажимом каждый сосуд, который начинал кровить. Губарев разводил края тупыми крючками, Зорин промокал. Поперечную фасцию я надсек кончиком скальпеля, приподнял пинцетом, а дальше работал пальцем.

За фасцией лежала рыхлая желтоватая клетчатка, и палец двигался в ней легко, почти без усилия. Брюшины я не видел, только чувствовал: гладкий тугой мешок уходил от пальца в сторону пупка. Обернув пальцы марлей, я стал отодвигать его вместе со всем, что в нем лежало. Под марлей перекатывалась и проскальзывала кишка. Мочеточник уходил вместе с брюшиной, он к ней всегда прилипает. Губарев взял широкое зеркало и придержал брюшину у срединного края раны.

На дне раны пальцы нащупали подвздошную ямку, и здесь все было не так. Мышца, которая у здорового человека лежит в ямке мягкой подушкой, разбухла, затвердела и на ощупь стала горячей. Ткань вокруг пропиталась отеком.

Сначала я повел палец кнутри, вдоль края мышцы, и нашел то, что искал прежде всего. Под пальцем толкнулась наружная подвздошная артерия, толщиной в карандаш, толкнулась сильно и без перебоев. Кнутри от нее лежала вена, мягкая, спадавшаяся под нажимом. Обе были на своих местах, и обе пока целы.

— Артерия, — сказал я Зорину, не убирая пальца. — Дальше к середине не идем. Все, что делаем, делаем снаружи от нее.

Зорин положил рядом свой палец, подержал и убрал.

Сестра подала шприц с толстой иглой. Иглу я ввел в самое плотное место, на два пальца кнаружи от артерии, косо, вглубь и в сторону от сосудов. На глубине в палец с небольшим игла провалилась, будто прошла сквозь картон. Я потянул поршень.

В шприц пошел гной, густой и желтый.

Иглу я оставил на месте. Резать мышцу ножом в двух пальцах от подвздошной артерии я не собирался. Вдоль иглы я ввел сомкнутый корнцанг и повел его вглубь тупо, раздвигая волокна. Когда бранши провалились в пустоту, я развел их и вытянул корнцанг раскрытым.

Гной хлынул в рану и через край на простыни. Губарев подставил таз, а Зорин выбирал гной марлей, комок за комком. Набралось стакана два с лишним. Гнилью от него не пахло, значит, с кишкой гнойник не сообщался.

Я ввел в полость палец, потом второй. Гнойник был величиной с кулак, мягкий и бархатистый изнутри. Он уходил вверх, под гребень подвздошной кости, и назад, к пояснице, куда палец до конца уже не доставал. А на дне, у самой кости, пальцы наткнулись на твердое, с острым краем.

Осколок лежал в грануляциях, как в гнезде, и сидел некрепко. Я обвел его пальцем по кругу. Один край острый и рваный, два других тупые, одна сторона плоская. В ширину он был с ноготь большого пальца. До артерии от него было пальца два, и между ними лежали стенка гнойника и мышца. Вчера мы с Зориным боялись, что осколок держится за сосуд. А он держался только за собственное гнездо.

— Свободный. Беру.

Я раскачал его пальцем, подвел длинный корнцанг, захватил за плоскую сторону и повернул так, чтобы острый край вышел последним. Осколок поддался и вышел с тихим чмоканьем. Следом за ним из гнезда потянулся маленький серо-бурый комок, свалявшийся, как войлок, с торчащими нитками.

— Сукно, — сказал Зорин. — Мундир или шинель.

Губарев принял осколок в лоток. Железо звякнуло о жесть.

Потом из гнезда поднялась темная кровь.

Сначала я решил, что кровят грануляции, они кровят всегда. Но кровь шла и шла, медленно, без толчков, наполняя полость, и через несколько секунд дна уже не было видно. Вена. Не подвздошная: та лежала в двух пальцах в стороне, и ее я только что чувствовал целой. Какая-то мышечная ветвь, которая двадцать восемь лет врастала в рубец вокруг железа, а теперь осталась без опоры. Искать ее зажимом в луже на дне гнойника значило наделать дыр больше, чем было.

— Полосу.

Агния Петровна подала марлю. Я забил ее на дно, туда, где лежал осколок, слой за слоем, и прижал пальцами.

Архип за спиной Ковригина подался вперед и поднял кулак.

— Рано. Стой где стоишь.

Он опустил кулак и встал как стоял.

— Пульс?

— Сто двадцать, — сказал Ковригин. — Наполнение хуже.

Зорин смотрел на часы.

— Минута.

Марля под пальцами набухала. Я не шевелился.

— Две. — Он помолчал. — Три.

— Сто шестнадцать, — доложил Ковригин. — Сто двенадцать.

Я подержал еще минуту, для верности, и медленно отпустил пальцы, не трогая марлю. Верхний слой намок, но свежая кровь из-под него больше не поднималась. Я подождал и положил сверху вторую полосу.

— Тампон оставляем. Конец выведем наружу, а вынем через двое суток.

Губарев, который все это время держал крючки не дыша, выдохнул так громко, что я это услышал.

Оставалась поясница. Я снова ввел палец в верхний угол полости, вверх и назад, сколько хватало пальца, а левой рукой нащупал снаружи поясницу над гребнем и надавил навстречу. Между пальцем внутри и ладонью снаружи оставалось не больше двух пальцев толщины. Встречный разрез выходил на ладонь выше гребня и на палец кнаружи от старого рубца.

— Поворачиваем на левый бок. Марлю не трогать.

Ковригин держал голову и маску, Архип с Губаревым повернули полковника на счет, разом, как поворачивают тяжелый мешок, а Зорин придерживал простыни у раны. Изнутри, через полость, я провел изогнутый корнцанг вверх и назад и уперся концом в кожу. Кожа над ним приподнялась бугром. По этому бугру я и резал, пока концы корнцанга не вышли наружу. Я развел их, захватил толстую дренажную трубку с боковыми окнами и протянул ее через всю полость, от поясницы к паху.

Полость промыли теплым солевым раствором из кружки Эсмарха, пока из трубки не пошла чистая вода. Полковника вернули на спину, и вторую трубку я поставил спереди, книзу, к связке, туда, где гной начал уходить на бедро.

Мышцы я свел тремя кетгутовыми швами по углам раны, середину оставил открытой. На кожу пошли два шелковых шва с одного края и один с другого. Из раны теперь выходили две трубки и конец тампона. Каждую трубку Агния Петровна проколола поперек английской булавкой, чтобы ее не затянуло внутрь. Сверху легли марля, вата и колосовидная повязка на паховую область.

Зорин взглянул на часы.

— Час двадцать.

— Эфира ушло около ста шестидесяти граммов, — отозвался от изголовья Ковригин. — Пульс сто.

Ногу полковнику оставили согнутой, на валике. Мышца, которую я сегодня вскрыл, не любит, когда ее растягивают, а разгибать ногу в ближайшие дни ему все равно незачем.

Пока полковника перекладывали на носилки, я унес пробирку в маленькую комнату за операционной. У Зорина там стоял микроскоп под стеклянным колпаком, а на полке выстроились склянки с красками. Мазок я сделал сам и окрасил по Граму. Кокки лежали кучками, гроздьями, и все до одного держали синюю краску.

Стафилококк. Октябрьский чирей с загривка все-таки добрался до таза и нашел там старое железо.

Зорин заглянул в окуляр у меня из-за плеча, подкрутил винт и выпрямился.

— В скорбном листе так и напишу: метастатический гнойник вслед за фурункулом. Пусть ординаторы читают, когда в следующий раз решат, что чирей пустяк.

Осколок Агния Петровна отмыла в спирте и положила на марлю. Кусок чугуна, черный, в рыжей ржавчине, с одним рваным краем и двумя тупыми.

Зорин взял марлю за угол и долго разглядывал осколок.

— Для моей коробки, — сказал он и вздохнул. — Если хозяин отдаст.

Хозяин очнулся через полчаса. Сначала его рвало, как после эфира рвет почти всех, и Софья Ивановна держала таз, а Ковригин его голову. Потом полковник отдышался, долго смотрел в потолок и наконец разлепил губы.

— Нашли? — спросил он хрипло.

Я поднес марлю к его глазам. Белозерцев скосил на нее взгляд и разглядывал долго.

— Маленький какой. А я думал, с кулак. Столько крови попил.

— Степан Петрович просит его для своей коллекции.

— Пусть Степан Петрович свою войну заводит. — Полковник закрыл глаза. — Двадцать восемь лет я его носил. Просверлю дырку и повешу на часовую цепочку. Внукам показывать.

Зорин за моей спиной развел руками.

Софья Ивановна сидела у кровати и держала мужа за руку. Она плакала беззвучно и при этом не сводила глаз с повязки, проверяя, не проступила ли кровь. Кровь не проступала.

В кабинете Зорин достал из ящика стола конверт и положил его передо мной.

— Здесь триста рублей.

Брать конверт я не спешил.

— Мы с вами о деньгах не говорили.

— Потому что вы не спрашивали. А при больном я о деньгах не говорю никогда. — Зорин сел напротив и сложил на столе свои красные руки. — У меня такса, Вадим Александрович, и ее знает каждый, кто ко мне ложится. За такую операцию полковник платит пятьсот. Двести остаются лечебнице: палата, сестры, перевязка, эфир и Ковригин, который из-за него не спал ночь. Триста оператору. Оператором сегодня были вы.

— Берите, — сказал Зорин. — Полковник не обеднеет, у него имение в Тульской губернии и пенсия. И если я позову вас еще раз, приезжайте. Звать чужих я не люблю, это вам Ковригин уже успел доложить. Но, кажется, придется привыкать.

Я убрал конверт во внутренний карман, к бумажнику.

— Завтра к восьми я буду. Посмотрю его и повязку.

— Тампон до послезавтра не трогаем.

— И не надо. Мне хватит увидеть, сухая ли повязка и какой у него пульс.

У лестницы меня встретил Архип, уже без халата, в синей сатиновой рубахе навыпуск.

— Я, господин доктор, так и не пригодился, — сказал он виновато. — Простоял, как пень.

— А кто его держал, когда он под эфиром полез со стола?

Архип подумал и кивнул.

До Пятой Рождественской я снова пошел пешком. После жаркой операционной в голове гудело, и сырой холод был кстати. По дороге я все прикидывал, плотно ли лег тампон и не стоило ли взять встречный разрез на палец выше. Такие прикидки после операции у хирурга бывают всегда, даже когда все сделано как надо.

В подвальной кофейне ничего не изменилось. Три ступеньки вниз, четыре столика, часы с гирей над стойкой и буфетчица со спицами. Чулок у нее подрос, а может, это был уже другой. Татаринов сидел в том же углу, спиной к стене, и перед ним на тарелке лежал надкушенный расстегай.

— Доктор! Садитесь. Это второй завтрак. — Он показал на тарелку. — Первый я съел под присмотром. Второй ем по собственной воле, и это, оказывается, совсем другое дело.

Буфетчица принесла кофе и вернулась к чулку. Татаринов потянул носом, не наклоняясь.

— От вас пахнет эфиром. Значит, утро у вас вышло интереснее моего.

— Отставной полковник с турецким осколком в тазу. Обошлось.

— Осколок достали?

— Хозяин хочет повесить его на часовую цепочку.

— И правильно. Вещественные доказательства надо держать при себе.

Он отодвинул тарелку и перестал улыбаться.

— Ваших М. и Т. я нашел, доктор. Найти оказалось нетрудно. Вопрос, что будет дальше.

Он закурил, прикрывая спичку ладонью, хотя ветра в подвале не было.

— Когда я в прошлый раз собирал для вас про барона, мне попалась одна фамилия. Штрем, Эвальд Густавович. Числится управляющим. Только дом у барона ведет дворецкий, имением под Ревелем управляет другой немец, а заводом товарищества директор. Чем управляет Штрем, толком не знает никто. Ездит туда, куда барону ездить не к лицу, и разговаривает с теми, с кем барону разговаривать не о чем. Лет пятидесяти, сухой, бритый, в золотых очках. По-русски говорит лучше нас с вами, только слишком правильно, как по грамматике. Тогда я его записал и отложил. Вчера вспомнил.

— И кто к нему ездит?

— Это мне рассказал дворник. У барона во дворе флигель, там Штрем и живет. Дворники, доктор, у нас все до одного служат в полиции, только жалованье им платят хозяева. Этот служит лучше прочих. — Татаринов стряхнул пепел в блюдце. — Ходят к Штрему двое, раз или два в месяц, по вечерам. Не с улицы, а через двор, и ни разу вместе с бароновыми гостями. Летом ходили чаще. Пускать их велено без доклада. Мансуров и Трегубов.

«Снова приходили М. и Т.». Строку из тетради я видел так ясно, будто тетрадь лежала тут же, между чашками.

— Оба из бывших военных, — продолжал Татаринов. — Это я узнал в Главном штабе. Первый, Валериан Сергеевич Мансуров. Тридцать восемь лет, из тамбовских дворян. Был поручиком в драгунском полку, в Варшавском округе. В девятьсот первом году его судил суд общества офицеров. Играл с товарищами в штосс и передергивал. Попался на крапленой колоде: один корнет, не будь дурак, поднес карту к лампе. Общество решило, что в полку ему не место, и он подал в отставку, пока не выгнали. С тех пор живет картами. Играет в клубах, куда его еще пускают, и в номерах, где спрашивать некому.

— А второй?

— Федор Анисимович Трегубов. Сорок два года, из обер-офицерских детей. Штабс-капитан пехотного полка, Киевский округ. В полку его звали дантистом. — Татаринов посмотрел на меня. — Догадываетесь почему.

— Бил по зубам.

— Кулаком, при всей роте. За нечищеную бляху, за то, что солдат сбился с ноги, а чаще просто так, для порядка. У нас это, к сожалению, водится не в одном полку, и выгоняют за это редко. Трегубова выгнали, потому что один его солдат после такого учения повесился и оставил записку. Дошло до штаба дивизии. Трегубов уволен по прошению. Прошение, разумеется, ему продиктовали.

Шулер и живодер. Да уж. Вопросы, как говорится, почти исчезли, но я все-таки спросил.

— Что они делают для барона?

— Официально ничего. Ни в товариществе, ни в доме их нет ни в одной ведомости. Неофициально то, о чем не пишут. Кого-то уговорить, кого-то напугать, кому-то напомнить о векселе. Принципов у таких людей, доктор, нет никаких, есть цена. А барон, говорят, не любит прощать убытки.

— Громов их знает?

— Думаю, что нет. Таких людей и держат для того, чтобы профессора и доктора медицины их не знали. Громов ездит к барону с парадного, а эти двое ходят к Штрему через двор.

Татаринов погасил папиросу и тут же вынул новую, но закуривать не стал, а только постучал мундштуком по ногтю.

— Теперь о том, чего у меня нет. По всей видимости, это они. Буквы сходятся, время сходится, люди как раз те, какие нужны для этой работы. Летом ходили к Штрему чаще обычного. И все. Тела нет. Свидетельница поет романсы. Пятно видно только под вашей лампой, суд его не увидит. А тетрадь… — Он покачал головой. — М. и Т., доктор, это не фамилии. Защитник скажет, что это Мюллер и Таубе из соседней пивной, и по-своему будет прав. Дворник на Можайской видел чистую публику, а в лица не смотрел. Покажи я ему сейчас Мансурова, он вспомнит то, что захочет услышать тот, кто показывает. Такое опознание защитник разберет перед присяжными за пять минут.

— Значит, ждать?

— Не совсем. С сегодняшнего утра за каждым ходят мои люди. Посмотрим несколько дней. Куда ходят, с кем видятся, не бывают ли на Можайской и на Рузовской. Ваш немец написал, что спрятал свои бумаги. Если те двое бумаг не нашли, они их ищут до сих пор. Пусть ищут при моих людях.

Он все-таки закурил и выпустил дым в сторону, под низкий сводчатый потолок.

— Только наружное наблюдение, доктор, просто так не выписывают. Нужно дело, а под делом подпись начальника. Дела о Фогеле у меня нет и пока быть не может, сами понимаете почему. Пришлось взять чужое. Мансурова я вписал туда и, между прочим, почти не соврал, там карточные шулера есть. Трегубова вписал рядом, подручным. Начальник подписал не читая. Он вообще не читает того, что я приношу, потому что мне доверяет. — Татаринов помолчал. — Это называется подлог. Небольшой, но подлог. Но куда деваться. О Фогеле знаем вы, я и двое ваших знакомых, которых я не знаю и знать пока не хочу.

— От меня что нужно?

— Ничего. Совсем ничего, доктор, и это самое трудное. На Можайскую не ходить, к Краузе не ходить. На этих двоих не смотреть. Встретите на улице, не узнавайте.

— Я их в лицо и не знаю!

— Тогда опишу, чтобы вы знали, кого не узнавать. Мансуров высокий, худой, светлый, волосы на пробор, усы маленькие. На мизинце перстень с печаткой. Одевается у хорошего портного, в долг. Трегубов вам по плечо, зато вдвое шире. Шея короткая, лицо красное, голову бреет, носит котелок. Костяшки на правой руке сбиты. Ходит с тяжелой тростью, пьет водку и не пьянеет. Вот этого, доктор, особенно не узнавайте.

Я представил себе этих двоих на лестнице у Фогеля, с телом между ними. Один держит под мышки, другой за ноги.

— А шкаф ваш на Тверской? — спросил Татаринов.

— Пока пустой.

— И мазь вы, я так понимаю, понесете химику.

— Собирался.

— Только не к Краузе, разумеется. И не в казенную лабораторию.

Об этом я думал и сам.

— У Пеля на Васильевском есть частная лаборатория, — сказал я.

— Пель? Это где спермин? — Татаринов поднял брови. — Мне его прописывали от нервов. Не помог, как вы видите, хахаха! Но химики там, говорят, хорошие. Как и всякие микстуры.

За кофе он опять не дал мне заплатить. Платит тот, кто звал, сказал он, а звал сегодня он. На улице он поднял воротник, посмотрел вдоль Пятой Рождественской в одну сторону, потом в другую, кликнул извозчика и уехал на Офицерскую.

Дома я лег и проспал до трех: вставать сегодня пришлось в половине шестого.

Записку принесли в четвертом часу. Посыльный в красной артельной шапке отдал Семёну конверт и ушел, не дожидаясь чаевых: значит, ему заплатили вперед. В конверте лежал листок, вырванный из записной книжки, и на нем одно слово карандашом:

«Приходи».

Николай.

Он служил до шести, до Суворовского ему полчаса ходу, и раньше семи идти было незачем.

Аню Семён привез в пятом часу. Она вошла, на ходу развязывая шарф, и еще из передней спросила про полковника.

— Живой. Осколок достали, и сукно при нем.

— И за двадцать восемь лет оно не сгнило? — Аня остановилась в дверях столовой.

— Почти. Осталось как раз столько, чтобы узнать. Подробно расскажу вечером или завтра.

— Завтра, — решила она. — Чтоб спокойно и по порядку.

Атлас она разложила на столе в столовой и до самого вечера учила, повторяя про себя названия мышц. Про посыльного она не спросила, хотя Семён ей наверняка рассказал. В седьмом часу я взял из кабинета пустой саквояж и стал одеваться. Аня спросила, не к Николаю ли я. Я сказал, что к нему и что вернусь к десяти. Она велела надеть шарф. Я надел.

На Суворовском Аграфена Тихоновна на этот раз мне не попалась. Лампа горела у нее за занавеской, задернутой, как всегда, не до конца. На втором этаже я постучал, и Николай открыл сразу, будто стоял за дверью.

В комнате было накурено. Керосинка на подоконнике не горела, чайник стоял холодный. Стол Николай застелил газетой, и на ней стояли мои три аптечные банки, полные до самых пробок, а рядом жестяная коробка из-под ландрина с выцветшей картинкой на крышке.

— Садись, — сказал Николай. — Чаю не будет, некогда было. Сам видишь, чем я занимался.

Я сел на табурет. Банки были чистые снаружи, без единого жирного пятна. За стеклом лежало что-то густое, желтоватое, с легким блеском, вроде хорошего топленого сала.

— Сегодня привезли. В одиннадцатом часу. Ломовой, два ящика, и при них приказчик в котелке, с накладной. Сутугин сам выскочил встречать, в пальто внакидку, и расписался прямо на крыльце. Ящики велели нести в аптеку. Понесли Прохор с Гаврилой.

— Гаврила трезвый был? — усмехнулся я.

— С утра он всегда трезвый. Только руки у него с утра чужие. У аптеки на пороге, знаешь, щербина. Он углом ящика об косяк и приложился. Внутри хрустнуло так, что Сутугин побелел.

Николай помолчал.

— Зайцев вскрыл ящики при Сутугине и банки пересчитал. Сорок восемь штук, фунтовые, белого стекла, крышки жестяные. Одна раскололась. Зайцев составил акт о бое при доставке, честь по чести, Сутугин подписал. Банку велели сжечь в печи вместе с мазью, а стекло выкинуть в помойную яму. Поручили, понятно, Гавриле.

— И он не сжег.

— Гаврила мужик хозяйственный, когда не пьет. Мазь, говорит, господская, дорогая, сапоги такой смазать, сто лет не промокнут. Завернул банку в рогожу и сунул в дровяном сарае за поленницу. — Николай усмехнулся в усы. — А я видел. Ты велел смотреть, я и смотрел. Спрашивать никого ни о чем не спрашивал.

— Дальше.

— В обед Гаврила ушел в трактир, а я пошел в сарай. Снимал шпателем, как ты учил, пальцами не трогал. Твои три банки до пробок, остальное вот сюда. — Он постучал ногтем по жестянке. — Ошпарил ее сперва кипятком, не бойся. Стекло я выбирал, но за каждую крошку не поручусь.

— А что Гаврила?

— Его после обеда Сутугин при мне спросил, сжег ли он банку. Сутугин, он такой, все проверит. Гаврила перекрестился: своими руками, говорит, в топку кинул, сам видел, как горело. — Николай развел руками. — Так что теперь у нас есть свидетель, что банка сгорела. Надежнее не найдешь.

Я взял банку и посмотрел на свет лампы. Мазь лежала плотно, без пузырей.

— Громов приходил?

— Спустился, когда банки уже стояли в шкафу. Постоял, одну взял в руки, повертел и поставил обратно. Сказал Зайцеву, чтобы до его распоряжения никому ни грамма. Зайцев запер шкаф на два оборота, а ключ на шею.

— А распоряжение когда?

— Про это Громов ни слова. Сутугин потом в коридоре кому-то сказал, что ждут какую-то бумагу. Какую, я не расслышал, а подходить ближе не стал.

Николай развязал платок. В нем лежало донышко банки с куском стенки, острым по краю, и на стенке держался намокший, потемневший ярлык.

— Ты велел переписать, что на банке написано. Я подумал, так вернее.

Ярлык был белый, с синей каймой. Крупно стояло: «Хлоросан». Ниже, мельче: «Мазь антисептическая 1 %. Наружное». Еще ниже, полукругом: «Балтийское химико-фармацевтическое товарищество. С.-Петербург». А в углу от руки, чернилами, которые расплылись от сырости: «Партия 4».

— Николай Степанович, — сказал я. — Если Сутугин когда-нибудь…

— Знаю. — Он не дал мне договорить. — Ты мне это уже говорил: человека убили, тут не шутки. Я, Вадим, не мальчик.

На это ответить было нечего.

Банки я завернул в газету, каждую отдельно, и уложил в саквояж, жестянку сверху. Николай смотрел, как я это делаю, и курил.

— Сыщик твой что? — спросил он.

— Работает. Больше пока сказать не могу.

— И не говори. Сам знаешь, сколько нужно знать о людях, чтобы спать спокойно.

На прощание я сказал, что на днях зайду послушать его легкие. Николай ответил, что легкие ему слушали еще на Кавказе и ничего хорошего там не услышали.

Домой я шел Суворовским, где и в девятом часу хватало народу, и саквояж всю дорогу нес в левой руке, а правую держал свободной. Так спокойнее. В кармане лежал браунинг.

Дома не спал один Семён. Он сидел на кухне над арифметикой Киселева и, увидев саквояж, заложил страницу пальцем.

В кабинете я выставил банки на стол. Семён посмотрел на них, потом на донышко с ярлыком, которое я положил рядом.

— Партия четыре, — прочел он медленно. — Выходит, три уже где-то были.

Об этом я не подумал. Двадцати больных у Волкова хватило бы на одну партию, самое большее на две. Куда делась третья и кому ею мазали раны, в журналах не писали.

Банки мы поставили между рамами, в ящик из-под гвоздей, который Семён выложил ватой. Сверху он положил лист бумаги и вывел на нем печатными буквами, с нажимом: «Не трогать». Жестянку я оставил на столе: завтра ее надо было отвезти на Васильевский. Донышко с ярлыком легло на верхнюю полку, за книги, к тетради Фогеля.

Аня спала, отвернувшись к стене. Атлас лежал раскрытый на стуле у кровати, на голени. Я закрыл его и переложил на стол.

Утром Аня ела стоя, одновременно искала в портфеле перчатку и спрашивала, где проходит малоберцовый нерв. Я показал на собственной ноге. Перчатка нашлась в кармане пальто. Семёну я сказал, что сегодня за Анной Николаевной заеду сам.

Полковник встретил меня у Зорина ворчанием. Ночь он проспал, пульс был девяносто шесть, температура тридцать семь и девять. Повязка промокла гноем, но крови в ней не было, и по трубке в подставленную склянку шло мутное отделяемое. Осколок лежал на тумбочке, на вате, в коробке из-под пилюль.

— Сестры сверлить не дают, — пожаловался Белозерцев. — Говорят, в палате нельзя. А мне до часовщика пока не дойти.

— Через месяц дойдете.

— К тому времени внуки уже приедут. — Он подумал. — Ладно. Покажу и так.

От Зорина я взял извозчика на Васильевский, через Николаевский мост.

Аптека доктора Пеля помещалась в нижнем этаже большого дома на Седьмой линии. В ее витрине пирамидой стояли коробки спермина, того самого, от нервов, который не помог Татаринову. Лаборатория была во дворе, в отдельном корпусе красного кирпича, над которым поднималась высокая труба. Вывеска над дверью тянулась почти от косяка до косяка: «Химическая лаборатория сложных фармацевтических препаратов Товарищества „Профессор, доктор Пель и сыновья“». Длиннее иного рецепта.

За конторкой у двери сидел конторщик в нарукавниках и писал в толстую книгу. За его спиной на полках ждали очереди склянки, каждая с номером на ярлыке. Из коридора тянуло эфиром и еще чем-то тяжелым, мясным, как с бойни: где-то здесь вываривали железы на органические препараты.

Я сказал, что мне нужен химический анализ мази. Конторщик оценил мое пальто и саквояж, сказал, что сейчас позовет, и ушел по коридору.

Химик вышел минут через пять. Лет сорока, высокий, сутулый, в длинном сером полотняном халате, прожженном в двух местах. Ногти у него были желтые. Он представился: Чистяков, заведующий аналитическим отделением.

— Что у вас?

Я поставил жестянку на конторку и снял крышку. Чистяков наклонился, понюхал, не касаясь, потом достал из кармана халата стеклянную палочку и снял немного мази на кончик.

— Основа вазелин с ланолином, это видно и так. Запах слабый, аптечный, фенолом пахнет, но едва. Что ищем?

— Все. Что за действующее вещество, сколько его в мази, есть ли в нем хлор. И нет ли металлов: ртути, свинца, мышьяка.

Чистяков выпрямился и вытер палочку о полотенце.

— Металлы по золе, мышьяк по Маршу. Это два дня. С органической частью дольше. Основу снимем петролейным эфиром, фенолы вытянем щелочью, потом осадим кислотой и перекристаллизуем. Хлор проверим по Бейльштейну, на медной проволоке, это пять минут, если будет что жечь. Выйдут кристаллы, определим температуру плавления и посмотрим, с чем она сходится. Не выйдут, напишу, что смогли, и честно напишу, чего не смогли.

— Сколько это займет?

— Дня четыре. Может, пять.

— А раньше?

— Раньше выйдет хуже.

Он закрыл жестянку и повертел ее в руках, разглядывая картинку на крышке.

— Ярлык на банке был?

— У меня дома. Вам его видеть не нужно.

Чистяков поднял брови.

— Мне нужно, чтобы вы нашли то, что там есть, — сказал я, — а не подтвердили то, что там написано.

Он помолчал, потом кивнул и в первый раз за весь разговор посмотрел на меня с интересом.

— Резонно. Обычно мне приносят ярлык и просят доказать, что он не врет. Или что врет, смотря кто платит. — Он поставил жестянку на конторку. — Часть мази мы отложим нетронутой и запечатаем при вас. Если потом кто-нибудь скажет, что мы ошиблись, будет на чем проверить.

— Я как раз хотел об этом просить.

— Не просите. У нас так заведено.

Сургуч разогрели тут же, на спиртовке. Чистяков отделил шпателем часть мази в маленькую банку, обвязал пробку пергаментом, наложил сургуч и приложил лабораторную печать. Я расписался на ярлыке, он рядом.

Конторщик выписал квитанцию: двадцать пять рублей, пять за металлы и двадцать за органическую часть. Фамилию я назвал свою. Если эта бумага когда-нибудь ляжет на стол следователю, под ней должна стоять настоящая фамилия, а не выдуманная. Я заплатил сразу все, полковничьими деньгами.

— И еще, — сказал я Чистякову. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что я сюда что-то приносил.

— Доктор, нам приносят порошки, которые жены нашли у мужей, и пузырьки, которые мужья нашли у жен. Наследники приносят бутылки, из которых пил покойный дядюшка. Болтливых здесь не держат, иначе мы разорились бы за месяц.

Жестянку он унес по коридору, туда, откуда тянуло бойней.

С Васильевского я ушел в одиннадцатом часу. До конца Аниных занятий времени было много, и на Петербургскую сторону я пошел пешком, пообедав в трактире. К институту я все равно пришел раньше, чем кончились занятия. Минут сорок я ходил вдоль ограды. У ворот топтались двое студентов в форменных фуражках, явно кого-то ждавшие, и разносчик с лотком горячих пирогов, который подходил ко мне дважды. Во второй раз я купил у него пирог, чтобы отстал. Пирог оказался с вязигой и, как ни странно, хороший.

Слушательницы выходили из дверей, кто с портфелем, кто со стопкой книг, перетянутой ремнем. Аня вышла одна, на ходу натягивая левую перчатку, увидела меня и остановилась.

— Вот так встреча! — шутливо сказала она. — А где же Семён? Он жив, здоров?

— Дома. Изучает дроби. Все хорошо.

— Значит, ты сегодня вместо Семёна. — Она взяла меня под руку. — Тогда неси портфель. Семён всегда носит.

Портфель был тяжелый: атлас, Гиртль и черный сафьяновый футляр с инструментами. Извозчика мы брать не стали. Аня сказала, что весь день простояла, дыша формалином и теперь хочет дышать Невой. Против Невы я ничего не имел.

По Каменноостровскому мы шли медленно. Аня рассказывала про препаровку. Голень ей досталась жилистая, со старым сросшимся переломом.

Про полковника я рассказал подробно, как обещал, от припухлости под связкой до Архипа и ткани. Про деньги сказал в самом конце. Аня слушала, не перебивая. На мосту с Невы ударил ветер, и она спрятала подбородок в воротник. По реке шел мелкий серый лед, и у быков его сбивало в кашу.

— А встречный разрез почему не через рубец? — спросила она. — Короче было бы.

— В рубце почти нет сосудов, он плохо срастается. И верхний край полости лежал кнаружи от него.

— Не знала, — сказала Аня.

Правую перчатку она так и не надела, несла ее в кулаке, и пальцы у нее покраснели от ветра. Я взял ее руку и сунул к себе в карман пальто, вместе со своей. Аня не стала спорить. Так мы и прошли мост до конца, и Марсово поле, и руку она не вынимала, даже когда другой рукой придерживала шляпу.

У Летнего сада стоял конный разъезд. Казаки в башлыках курили, не слезая с седел, и проводили нас глазами. Аня на них не посмотрела.

— Триста рублей, — сказала она на Пантелеймоновской, будто продолжала разговор, который мы и не начинали. — Что ты будешь с ними делать?

— Двадцать пять уже отдал.

— Кому?

— Химикам. На Васильевском.

Шагов двадцать она шла молча. Рука у меня в кармане не шевелилась.

— Утром я заходила к тебе в кабинет за Гиртлем. Между рамами у тебя стоит ящик, а на нем написано «Не трогать». Позавчера в восемь утра ты был у Татаринова. Вчера вечером ходил к Николаю, и не просто так, потому что взял с собой пустой саквояж. А в ту ночь ты сказал мне, что у Фогеля ничего не нашли. — Она остановилась и посмотрела на меня снизу вверх. — Вадим, я учусь на врача, а не на дуру.

Сказать сейчас, что ничего не случилось, значило соврать второй раз подряд. Хватило и первого.

— Я тебе немного соврал. Не хотел, чтоб ты беспокоилась.

— Знаю. Можешь не объяснять. — Она снова пошла, и я пошел рядом. — Я спрашиваю, опасно ли это.

— Пока нет.

— «Пока», — повторила Аня. — Хорошее слово.

Дальше мы шли уже в темноте. Фонари горели, снег на тротуаре раскис в серую кашу.

Потом нас обогнала дорогая коляска на паре вороных и покатила дальше, поблескивая лаком под фонарями. Темно-синяя, на резиновом ходу, с поднятым кожаным верхом и фонарями по бокам козел. Шагах в тридцати от нас коляска остановилась у нашего подъезда.

Из нее вышла дама, высокая, в длинном пальто темного бархата с собольим воротником, в шляпе с вуалью, с муфтой.

Аня остановилась так резко, что я замер, как вкопанный. Ее пальцы у меня в кармане вцепились в мои и сжали так, что стало больно.

Дама повернула на нас голову.

Лицо я узнал раньше, чем понял, откуда его знаю. Я видел его в золоченой раме над мраморным камином на Английской набережной. Там оно было моложе лет на двадцать, а над ним, в высоко уложенных волосах, блестела диадема. Но глаза остались прежние, огромные и темные. Такие же глаза каждое утро смотрели на меня через стол.

Графиня Елена Владимировна Батурина. Больше я о ней не знал почти ничего.

— Мама, — тихо прошептала Аня.

* * *

Конец 11-го тома, но еще не конец цикла!