Глава 23

Семён гладил на кухне свой новый сюртук. Портной прислал его позавчера в картонке и вложил записку: сукно английское, гладить следует через влажную ткань. Семён застелил кухонный стол простыней, намочил под краном полотенце и водил утюгом медленно, как водят рубанком по чистовой доске. После каждого прохода он поднимал рукав к окну и смотрел, не заблестело ли сукно.

День выходил насыщенный. В восемь меня ждал на Кирочной Татаринов, в двенадцать управление, а между ними надо было вернуться домой, переодеться и не опоздать. Опаздывать за орденом, наверное, можно, но проверять это на себе не хотелось.

Аня в институт не поехала. Анатомия у нее начиналась в восемь, к одиннадцати с Петербургской стороны она бы не вернулась, а ей еще предстояло одеться и что-то сделать с волосами. Сейчас она сидела в столовой в капоте, с косой через плечо, и повторяла по атласу мышцы бедра. Сегодня их будут спрашивать у других.

— Прозектор заметит, что меня нет, — сказала она, не поднимая головы. — И решит, что я испугалась портняжной мышцы.

— Скажи ему, что получала медаль.

— Думаешь, поверит?

— Думаю, у нас будут вещественные доказательства.

Я допил чай и поднялся. Аня наконец оторвалась от атласа.

— Передай Дмитрию Алексеевичу, что невеста у него лучше, чем заслуживает его образ жизни.

— Он и сам знает. Возможно, из-за этого очень страдает. В глубине души. Где-то очень глубоко.

— Пусть знает, что это знаю и я.

На Кирочную я пошел пешком. Идти было минут пятнадцать, а извозчики у Таврического сада в такой час дремали на козлах, и будить их было жалко. К тому же, пешая ходьба полезна для здоровья. Врачи так говорят, во всяком случае. Наверное, что-то знают.

У двадцать шестого дома дворник мел тротуар и посторонился, не поднимая головы. На втором этаже я позвонил в четырнадцатую квартиру, и открыл мне не Татаринов.

В дверях стояла Ксения Аркадьевна, в том же темно-сером платье, что вчера в «Медведе», и уже в шляпке.

— Доброе утро, доктор. Дмитрий Алексеевич в столовой. Доедает завтрак.

Вчера за ужином было объявлено, что завтрака он не ест. Но, видимо, ситуация изменилась.

Татаринов сидел за столом в жилете, без сюртука, над тарелкой с яичницей. Половина была съедена, и вид у него был такой, будто вторую половину ему предстояло доесть по приговору суда. Увидев меня, он поднялся и бросил салфетку на стол.

— Доктор! Видите, до чего дошло. Живу под надзором. Здоровый образ жизни, правильное питание. Как вы считаете, если кто-то начал питаться по-человечески, его еще нельзя назвать подкаблучником? Ответьте, ничего не скрывая. Я должен знать правду, какой бы горькой она не была.

— Вы живете под присмотром, Дмитрий Алексеевич, — поправила Ксения Аркадьевна. — Надзор у вас на службе. Это другое.

Татаринов поднял руки, будто сдавался, совсем как вчера в «Медведе». Ксения Аркадьевна взглянула на маленькие часы на черной ленте у пояса.

— В девять у меня диктант, — сказала она мне. — Двадцать восемь девиц, и половина пишет «корова» через «а».

— Если большинство пишет так, то, может, это и правильно? — Татаринов, подняв вилку, сделал потрясенное от собственного открытия лицо.

Ксения не отреагировала. К шуткам господина сыщика она явно уже привыкла.

Татаринову она велела доесть. Татаринов, приложив обе руки к сердцу, поклялся всем полицейским управлением. Ксения кивнула мне и ушла в переднюю. Татаринов пошел ее проводить. Вернулся он не сразу, видимо, поцелуи около дверей затянулись, а вернувшись, к яичнице больше не притронулся, поставив таким образом существование полицейского управления под угрозу.

Самовар на столе еще не остыл. Татаринов налил два стакана, взял оба и кивнул на дверь кабинета.

— Пойдемте туда.

Кабинет я помнил. Книжный шкаф, два кресла, письменный стол, заваленный бумагами со службы не хуже, чем на Офицерской. На стене фотография в рамке: Татаринов, совсем молодой, в парадном мундире и с лицом серьезным до смешного. Новой здесь была только карточка у чернильницы. С нее строго, будто собиралась диктовать, смотрела Ксения Аркадьевна.

Татаринов сдвинул папки, поставил стаканы на край стола, сел в кресло напротив меня и закурил.

— Ну, доктор. Вчера вы весь вечер ели рябчиков и рассказывали Ксении Аркадьевне про Чехова. А сегодня в восемь утра сидите у меня. Что случилось?

— Вы дали слово не говорить о службе.

Он коротко засмеялся и стряхнул пепел в медную пепельницу.

— Рассказывайте. По порядку.

Я и рассказал. Про второй разговор со старухой на Можайской, про двоих в темных пальто, которых она видела в щель, и про тайник, о котором она сказала одно слово и замолчала. Про лампу, которую мне собрал на заводе знакомый механик, и про знакомого, который умеет обращаться с замками. Про пятно под ковром, про клетки у печки без мышей, пустые ящики стола и тетрадь за щитом под окном. Под конец я сказал, что на Тверской в аптеке освободили шкаф, вымыли его с содой и держат пустым.

Татаринов слушал не перебивая. Папироса догорела у него до мундштука, и вторую он прикурил от первой.

— Кто открывал?

— Знакомый. Фамилию называть не буду. Надеюсь, вы меня поймете.

— И не надо. Слесаря из участка вы, я так понимаю, не приглашали.

И второй, когда я дошел до пятна:

— Сколько там, по-вашему, вытекло?

— Полтора литра, может быть, два. Треть всей крови, какая есть в человеке. После такого не встают и на хорошее место не уезжают.

Тетрадь я положил на стол поверх его бумаг. Татаринов развернул клеенку, раскрыл тетрадь посередине и стал читать, водя пальцем по строчкам.

— По-немецки я читаю, как гимназист на экзамене, — сказал он, не поднимая головы. — Медленно, зато до конца.

Читал он долго. На записи от десятого июля палец остановился. Потом закрыл тетрадь, положил на нее ладонь и посидел так, глядя на карточку у чернильницы и, кажется, ее не видя.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Ночью. С отмычкой. В чужую запертую квартиру, втроем, по предварительному уговору. И вышли, между прочим, не с пустыми руками. — Он постучал пальцем по клеенке. — Молодец, доктор. Нет, я серьезно, молодец. Из вас бы вышел отличный полицейский.

Он затушил папиросу о край пепельницы.

— А по существу вы все сделали правильно. Есть у нас присказка, которую в инструкциях не печатают. Гласит она следующее: чтобы раскрыть преступление, иногда его приходится совершить. Вслух ее, правда, произносить не любят.

— А я ничего не слышал.

— Вот и прекрасно. — Он откинулся в кресле. — Теперь слушайте, что у нас выходит. Вчера у вас был немец, который не то уехал, не то нет. Сегодня у вас убийство. Человека убили у собственного стола, тело вынесли, ковер унесли, пол отмыли, а наутро прислали в лабораторию записку, нарисованную по карандашу. И это еще полдела.

Он кивнул на окно, туда, где за крышами была Тверская.

— Вторая половина будет стоять в аптечном шкафу. Мазь, которая сушит рану и, если верить вашему немцу, бьет по нервам. Два дела, доктор, и одно держится за другое.

— Думаю, начинать надо с убийства. Мази пока ещё нет. Что она из себя представляет, толком неизвестно. Пользоваться ей еще не начали, упрекнуть Громова и его друзей за это не получится.

— Начинать надо с головы. — Татаринов взял со стола карандаш и повертел его в пальцах. — Но, допустим, я сегодня пойду к начальству и начну обычным порядком. Следователь, товарищ прокурора, обыск на Можайской с понятыми, допрос дворника, допрос Краузе, допрос старухи, которая вместо показаний запоет и всех напугает. Через два дня все справедливо подозреваемые об этом узнают.

Он помолчал и снова покрутил карандаш.

— Тогда ваши М. и Т. уедут отдыхать куда-нибудь в Ниццу или поближе, в зависимости от того, сколько денег им дадут. Громов скажет, что препарат еще не готов, и отложит испытания. Опознание с сумасшедшей — так себе процедура, даже если она сможет кого-то опознать. У нас останутся пятно, которое видно только под вашей лампой, и тетрадь, про которую защитник скажет, что она ничего не доказывает. Нет, доктор. Обычным порядком тут нельзя. Спугнем их, и они затаятся так, что мы ничего не сделаем.

— А пока мы ждем, через месяц у кого-нибудь на Тверской затрясутся руки.

— Ждать никто не собирается. Я сказал, что обычным порядком нельзя. Это не значит, что никаким. — Он положил карандаш. — Надо подумать, как сделать правильно. Не по правилам, а правильно. Это разные вещи.

Он придвинул к себе записную книжку и раскрыл ее на чистой странице.

— Вашими М. и Т. я займусь сегодня же. Профессор по ночам к химикам не ездит, барон тем более. Но у профессора есть ассистенты, у Ратникова поверенные и приказчики, у барона управляющие, секретари и прочие люди. Двое в темных пальто и с инициалами М. и Т. где-то служат и где-то получают жалованье. Посмотрим, у кого из этой компании такие буквы.

Он записал что-то в книжку и закрыл ее.

— Сегодня я подумаю, как к этому подступиться. Встречаемся завтра в двенадцать, в подвале на Пятой Рождественской. К тому времени, думаю, я скажу вам, что делать дальше.

— Хорошо.

Он встал. Я завернул тетрадь в клеенку.

— А пока ничего не делайте. На Можайскую не ходите, к Краузе тоже. Тетрадь по городу в кармане не носите. — Он прищурился. — А про шкаф вам кто рассказал? Не Громов же.

— Свой человек.

— Тогда пусть ваш человек смотрит и молчит.

— Я ему уже сказал.

— Скажите еще раз. Лишним не будет. И лампу вашу не разбирайте.

Выходили мы вместе. В передней он надел сюртук, пальто и котелок, взял трость и глянул в зеркало. Из зеркала посмотрел тот Татаринов, которого знают в сыскном: щеголь с хитрым самоуверенным лицом. На лестнице он придержал меня за локоть.

— И вот еще что, доктор. Кто убил химика ради мази, тот ради той же мази может убить и доктора. Ходите пока по светлым улицам.

— В ноябре в Петербурге таких нет.

— Тогда хотя бы по людным.

Извозчика Татаринов взял у ворот, а я пошел домой пешком.

Фогеля мне было очень жаль. Я ни разу его не видел и не знал, но человека по работе узнаешь не хуже, чем по лицу. Фогель взял контрольную мышь. Когда первая пара показалась ему случайностью, он взял вторую. Он проверял чистоту образца, не доверял сам себе и после каждого вывода ставил вопросительный знак.

Будь Фогель плохим химиком, он бы ничего не заметил. Будь он плохим человеком, заметил бы и промолчал. Сидел бы сейчас на Рузовской над своими колбами и получал от барона хорошие деньги. А он нашел проблему и не стал молчать, и за это его убили.

Тело, наверное, искать бесполезно. Прошло время, а в Петербурге хватает мест, где человека не найдут: Обводный, Нева, взморье, яма в лесу. И все-таки найти его хотелось, и похоронить как полагается.

Дома все были при деле. Семён в новом сюртуке стоял посреди передней, руки по швам, а Аня, уже причесанная, обходила его кругом и одергивала то полу, то рукав. Сюртук сидел хорошо. Семён смотрел в стену так, как смотрят в строю, когда мимо идет начальство.

Диалог между Аней и Семёном шел примерно такой.

— Тесно, Анна Николаевна. Под мышками.

— Это не тесно, это по фигуре. По сути то же самое, но звучит лучше.

— Тесная какая-то у меня фигура!

— Это вы ей скажите, не мне!

— Ну что там Дмитрий Алексеевич? — спросила меня Аня.

— Велел кланяться. А Ксения Аркадьевна просила передать, что она с тобой согласна. Только ему этого не говорит, ему вредно.

Аня засмеялась и снова взялась за Семёнов рукав.

Тетрадь я спрятал в кабинете, на верхней полке, за книгами, которые давно не открывал, и позвал Семёна показать, где она лежит. Он посмотрел, кивнул и вернулся в переднюю страдать под мышками.

Ордена с весны лежали в комоде, каждый в своей коробке. Аня вынула их сама и разложила на столе в спальне, пока я одевался. Владимира с мечами и Станислава она приколола мне на грудь, долго примериваясь, чтобы висели как положено. Анну полагалось носить на шее. Аня продела ленту мне под воротник, завязала, отступила на шаг и посмотрела, не съехал ли крест.

— Анна на шее, — сказала она. — Как у Чехова.

— У Чехова это кончилось нехорошо.

— Там все персонажи дураки.

Ответ понравился нам обоим.

Она поправила мне воротник, хотя он сидел как надо, и рук не убрала. Я накрыл ее ладони своими, и так мы стояли, пока Семён не уронил что-то загромыхавшее.

Оделась Аня за четверть часа. Платье она выбрала строгое, темно-синее, без кружев на груди, чтобы медали было на чем держаться.

Повозку Семён нанял с вечера, на том же извозчичьем дворе на Лиговке.

В управлении нас ждали. Столоначальник в очках встретил нас на площадке второго этажа, сверился с листком, будто мог нас с кем-нибудь перепутать, и повел по коридору в зал.

Зал был в три окна, с длинным столом под зеленым сукном посередине и портретом государя во весь рост над председательским креслом. Вдоль стен стояли венские стулья. На столе лежала стопка папок, и рядом с ней стояли три коробки, одна побольше, две поменьше. Народу собралось человек двенадцать: чиновники управления и двое военных врачей в кителях. Награждать сегодня, как выяснилось, будут только нас троих. Остальные из сахалинского списка либо остались на острове, либо получат свое в Хабаровске. Аня, узнав об этом, немного занервничала. В толпе было бы проще.

Рядом с креслом стоял сухой, гладко выбритый чиновник лет пятидесяти, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, и держал в руках папку. На нас он смотрел вежливо и без всякого интереса.

Сперанский вошел, когда часы в углу начали бить двенадцать. Седой, усталый, в мундире, со звездой на груди. Он пожал мне руку, поклонился Ане, а потом, подумав, подал руку и Семёну. Семён пожал ее так осторожно, будто боялся раздавить.

— Господа, — сказал Сперанский, и в зале стало тихо. — Говорить я не мастер, да здесь и не нужно. Остров Сахалин остался за Россией. Немалая доля в этом принадлежит людям, которые не стреляли, а лечили. Читайте.

Столоначальник поправил очки и прочел по бумаге внятно и без выражения, как прочел бы ведомость:

— «Высочайшим приказом, за отличия в делах против японцев на острове Сахалине, всемилостивейше пожалован лекарь, коллежский асессор Дмитриев Вадим Александрович орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени».

Дальше он прочел про Аню и про Семёна. Сестре милосердия Российского общества Красного Креста Анне Дмитриевой пожалована была серебряная медаль с надписью «За храбрость», для ношения на груди на Георгиевской ленте. Такую же медаль получал Семён Лутков, состоявший помощником заведующего врачебно-санитарной помощью острова. Семён стоял, чуть повернув голову, чтобы слышать правым ухом. Услышав свою фамилию, он вытянулся еще больше, хотя больше, казалось, было некуда.

Сперанский взял из большой коробки крест: белая эмаль, лента в черную и оранжевую полосу. Приколол он его мне сам. Крест оказался легче, чем я думал.

— Ляпунов писал о вас так, как генералы пишут о начальниках своих штабов, а не о врачах, — негромко сказал Сперанский. — Носите.

Медаль для Ани он вынул из коробки, подержал на ладони и протянул не ей, а мне.

— Приколоть ее, сударыня, я предоставлю доктору. У меня руки к дамским булавкам не приучены.

Аня стояла смирно и смотрела поверх моего плеча на портрет государя. Булавку я провел в сукно только со второго раза, придерживая ткань изнутри двумя пальцами. Пальцы, которые недавно придерживали чужое сердце, теперь никак не могли попасть булавкой в платье собственной жены.

— Николаевский госпиталь доносил мне о вашем пункте, сударыня, — сказал Сперанский Ане. — Такие донесения я получаю нечасто.

Аня немного покраснела.

К Семёну Сперанский подошел сам.

— Лутков. Это вы растили лекарство в бане?

— Я, ваше превосходительство. Больше негде было.

Сперанский приколол медаль к новому сюртуку, отступил на шаг и посмотрел на нее, как смотрят на вещь, которую наконец повесили на место. Семён глядел поверх его плеча в окно.

Сухой чиновник раздал нам грамоты, каждому в руки, с поклоном, одинаковым для всех троих. Военные врачи подошли поздравить. Столоначальник пожал мне руку и сказал свое «желаю здравствовать, господин коллежский асессор».

Уже у дверей Сперанский меня задержал.

— А с лечебницей вашей что? Управа вас вернула?

— Берут обратно, дополнительным сверхштатным. Только мне предложили другое место. Хирургическое отделение в Александровской больнице, с января.

— У Денисова? — Сперанский кивнул. — Хорошее место. Если в управе опять что-нибудь застрянет, вы знаете, где меня найти.

На лестнице Семён остановился, посмотрел на медаль у себя на груди, потом на меня.

— А денег, выходит, за медаль и правда не взяли, — сказал он.

Дома Семён поставил самовар, не снимая сюртука.

Аня достала из буфета варенье и лимон, Семён сбегал в булочную на углу за сдобным кренделем с изюмом. Сели в столовой втроем. Праздник вышел семейный: самовар, крендель, грамоты стопкой на буфете и пустые коробки рядом, потому что все, что в них было, теперь было на нас.

Семён пил чай вприкуску и сидел прямо, чтобы не помять сюртук.

— У нас в полку фельдфебель был с такой медалью, — сказал он. — За Карс. Мы его боялись больше ротного. Ротный накричит и уйдет, а фельдфебель с медалью встанет и смотрит. Ничего не скажет, а стоишь перед ним как голый.

— Теперь и тебя будут бояться, — сказал я.

— Кто? Огарков?

— Огаркову покажете? — спросила Аня.

— Не покажу. Он сразу спросит, какой пробы серебро, а потом капнет кислотой проверить.

Аня засмеялась. Она сидела рядом со мной и время от времени трогала медаль пальцами, будто проверяла, на месте ли. Потом нахмурилась.

— Ты ее криво приколол.

— Сперанский торопил.

— Сперанский смотрел на часы.

Я отстегнул булавку. Ткань у плеча была тонкая, и колол я осторожно, придерживая ее изнутри двумя пальцами, чтобы не задеть Аню. Она сидела смирно, подняв подбородок. Когда медаль встала как следует, Аня накрыла мою руку своей, прямо у себя на плече, и не отпустила.

— Теперь хорошо, — сказала она.

Семён очень внимательно смотрел в самовар.

Звонок в передней затрещал, когда он потянулся за вторым куском кренделя. Семён отложил крендель и пошел открывать. Голоса в передней звучали негромко, потом Семён вернулся.

— Вадим Александрович, к вам. Доктор, из какой-то лечебницы.

Следом за ним на пороге столовой показался молодой человек лет двадцати пяти, высокий и узкоплечий, в хорошем пальто с бархатным воротником. Котелок он держал в руке, а под мышкой кожаную папку и прижимал ее локтем, как прижимают то, что боятся потерять. Галоши он оставил на площадке, и ботинки у него были мокрые по краю подошвы. На скуле краснел свежий порез от бритвы, заклеенный узкой наклейкой. Наклейку я узнал сразу: малая, «треугольниковская», с марлевой подушкой посередине. Утеман был прав, люди режутся каждый день.

— Простите, ради бога. Я, видимо, совсем не вовремя.

— Говорите.

— Ковригин, Кирилл Андреевич. Младший врач хирургической лечебницы доктора Зорина, на Фурштатской. — Он вынул из папки конверт. — Степан Петрович просил передать вам в руки и рассказать на словах то, чего в письме не напишешь. Дело срочное, иначе я не посмел бы.

Конверт был плотный, на сургуче стояли две буквы, «С. З.». Я сломал печать.

'Милостивый государь, Вадим Александрович!

Позволю себе обратиться к Вам с просьбой о врачебной консультации.

В моей лечебнице находится отставной полковник Михаил Андреевич Белозерцев, страдающий тяжелым заболеванием, предположительно связанным с давним осколочным ранением, полученным им в последнюю Турецкую войну. Положение больного вызывает серьезные опасения. Возможность оперативного вмешательства представляется весьма затруднительной ввиду глубокого расположения инородного тела.

Зная о Вашем выдающемся хирургическом опыте, буду чрезвычайно признателен, если Вы сочтете возможным осмотреть больного.

С совершенным почтением,

доктор медицины С. П. Зорин'.

Фамилию больного я сначала прочел как «Белозеров» и на секунду насторожился. Нет, Белозерцев, отставной полковник. Похоже, громовские дела начали мерещиться мне в чужих письмах.

Зорина я не знал.

— Проходите, садитесь, — сказал я Ковригину. — И рассказывайте все, что Степан Петрович велел рассказать на словах.

Ковригин сел на край стула и положил папку на колени. Семён поставил перед ним стакан чаю. Ковригин сказал «благодарю» и больше на стакан не посмотрел.

— Когда его ранило?

— В семьдесят седьмом, на Шипке. Осколок турецкой гранаты.

— И где этот осколок теперь?

— Глубоко в тазу, справа. Достать его тогда не смогли.

— А потом?

— Потом почти тридцать лет ничего. То есть почти ничего. Полковник ездил верхом, охотился, на погоду жаловался, как все старые раненые. Недели три назад начались боли. Сначала при ходьбе, потом в пояснице и в паху. Теперь он почти не встает, правую ногу держит согнутой и разогнуть не дает. И лихорадит. По вечерам до тридцати девяти с половиной, с ознобом, к утру меньше.

— Живот?

— Мягкий. Рвоты не было. Справа внизу глубоко болезненно, но живот не напряжен.

Ковригин помолчал и повертел в руках котелок, который так и не выпустил.

— Можно я скажу еще одно, Вадим Александрович? Это уже не по поручению. У нас третий день говорят об операции. Степан Петрович считает, что там гной, и все с ним согласны. Но осколок, по его мнению, сидит у самых подвздошных сосудов. Начнешь его тянуть, и больной истечет кровью прямо на столе. Вот все и согласны, что оперировать надо, и никто не берется.

— Нет. Вы как раз сказали то, ради чего приехали. Едем.

Аня уже стояла рядом с саквояжем. Она развязала у меня на шее ленту, сняла Анну, потом отстегнула Георгия, Владимира и Станислава и сложила все в одну коробку.

— Полковнику незачем знать, что ты с наградами, — сказала она. — Пусть думает, что ты просто хороший хирург.

Извозчик Ковригина ждал у подъезда. По дороге Ковригин молчал и держал папку на коленях обеими руками. Только когда мы свернули на Фурштатскую, он сказал, глядя перед собой:

— Степан Петрович не любит звать чужих. За два года, что я у него служу, это в первый раз.

Лечебница занимала второй этаж большого серого дома, и у подъезда висела медная доска: «Хирургическая лечебница доктора медицины С. П. Зорина». Швейцар внизу принял у меня пальто. Лестница была застлана ковровой дорожкой, прихваченной на каждой ступени медным прутом. Дверь с матовыми стеклами открыла сестра в крахмальной косынке, немолодая, с часами на цепочке, приколотыми к переднику.

Внутри было тепло и тихо. Под потолком горели электрические лампы в стеклянных колпаках. Пол в коридоре покрыли линолеумом, чтобы не стучали каблуки, двери палат выкрасили белой эмалью и на каждую повесили медную рамку с номером. Из-за одной двери доносился мужской смех и звон ложки о стакан: кто-то из больных пил чай с гостем. Коек здесь было, на мой глаз, не больше дюжины, и рассчитаны они были на людей, которые могут платить за отдельную палату.

Зорин вышел нам навстречу из конца коридора. Лет пятидесяти, высокий, сухой, с седым ежиком волос и короткими седыми усами. Рукава халата он подвернул на два оборота, и руки у него были крупные, покрасневшие. Сулема. Хирурги, которые моют ею руки по нескольку раз на дню, носят такие руки годами и привыкают к ним, как к мозолям.

— Дмитриев? Зорин. — Руку он пожал крепко и коротко. — Спасибо, что приехали. Денисов рассказывал мне, как вы держали пальцем правый желудочек.

Сердце мне тогда попалось удобное, спереди и с маленькой дыркой. Объяснять это Зорину я не стал.

Кабинет у Зорина оказался небольшим и очень чистым. Письменный стол, шкаф с историями болезни в одинаковых папках, кушетка под простыней, умывальник с двумя кранами. На полке над столом стояла банка с желчными камнями, а рядом плоская коробка под стеклом. В ней на вате лежали три пули, швейная игла, гвоздь и медный пятак. Зорин заметил, куда я смотрю.

— Двадцать лет практики. Пятак сидел в пищеводе у купеческого сына, гвоздь в бедре у кровельщика, игла в ладони у белошвейки. Пули, сами понимаете откуда. Осколка с Шипки у меня пока нет.

Он пододвинул мне стул, сел сам и раскрыл папку.

— Ковригин рассказал вам главное. Я добавлю немного.

Осколок вошел сзади, в правую пояснично-подвздошную область, над самым гребнем кости. Рана была тяжелая: поручика Белозерцева вынесли с позиции без памяти, и полковой врач, как любит рассказывать сам полковник, не дал бы за него и гривенника. Выжил. В госпитале в Габрове хирург прошел зондом по ходу раны, нашел, что металл ушел глубоко, вперед и вниз, к тазу, и дальше не полез.

— И правильно не полез, — сказал Зорин. — Пирогов той осенью сам объезжал госпитали в Болгарии и учил не гоняться за пулями. Кто гонялся, тот чаще хоронил.

Дальше Зорин рассказывал то, чего Ковригин знать не мог. Первую неделю после обострения полковник лечился сам: растирал поясницу муравьиным спиртом и ходил с палкой. К Зорину он приехал, когда палка перестала помогать, а нога перестала разгибаться. Жар поднялся уже здесь, в лечебнице, и с тех пор ходит вверх и вниз, к вечеру до тридцати девяти с половиной, к утру до тридцати семи и восьми.

Зорин подвинул ко мне температурный лист. Кривая и правда шла пилой, с крупными зубьями, и каждый вечерний зубец был выше вчерашнего.

— Воспаление там есть, это понял бы и студент, — сказал Зорин. — А где именно, я не знаю. Слепая кишка рядом. Почка рядом. Мышца рядом, кость рядом, и осколок где-то среди них. Я трижды щупал ему живот и трижды думал разное.

— Посмотрим, — сказал я.

Палата Белозерцева была в конце коридора, на одного, в два окна во двор. Над кроватью горела лампа под зеленым абажуром. На тумбочке стояли графин с клюквенным морсом, стакан, часы на подставке и очки, положенные на сложенный номер «Нового времени». У изголовья к стене была прислонена трость с серебряным набалдашником.

Белозерцев лежал на спине, высоко на подушках. Крупный, широкий в кости, с большими руками, он еще недавно был тяжелее пуда на полтора, и это было видно. Кожа на щеках повисла, воротник ночной рубашки стал ему широк, седые усы над запекшимися губами пожелтели от табака. Правую ногу он держал согнутой в колене и в бедре, под колено ему подложили свернутое одеяло. Левая лежала прямо.

— Михаил Андреевич, это доктор Дмитриев, о котором я говорил, — сказал Зорин.

Белозерцев посмотрел на меня из-под седых бровей. Глаза у него блестели, как блестят при жаре.

— Молоды вы, доктор, для такой рекомендации.

Да уж, поприветствовал.

— Вадим Александрович умеет зашивать сердце, Михаил Андреевич.

— Мне сердце не нужно. Сердце у меня целое. Мне бы ногу.

— Ногу я посмотрю, если вы не против, — сказал я. — Если считаете, что мой возраст недостаточен, я тут же поеду домой, и разбирайтесь со своей ногой сами.

Белозерцев смутился и пробормотал что-то извиняющееся.

Сестра поставила ему градусник под мышку и отошла к окну с часами. Я сел на стул у кровати и взял Белозерцева за запястье. Пульс сто четыре, правильный, хорошего наполнения. Кожа горячая и сухая. Язык обложен белым и сух по краям, белки чистые, без желтизны.

Ковригин принес аппарат Рива-Роччи в деревянном футляре. Я обернул манжету вокруг плеча, накачал грушей, пока на запястье не пропал пульс, и стал понемногу выпускать воздух. Пульс вернулся при ста тридцати. Для человека с таким жаром очень прилично.

— Тридцать восемь и четыре, — сказала сестра, поднеся градусник к лампе.

— К вечеру будет больше, — сказал Зорин.

Одеяло я откинул до колен. Живот был мягкий, не вздутый и дышал весь, обеими половинами. Я положил ладонь плашмя слева, у пупка, и пошел по кругу, медленно, почти не нажимая. Только справа внизу повел пальцы глубже. Над пупартовой связкой, в подвздошной ямке, Белозерцев втянул воздух сквозь зубы и замер. Там, в глубине, у самой кости, пальцы нашли что-то плотное, неподвижное, без ясных краев, и каждое касание отзывалось болью. Сверху над этим плотным урчала и проскальзывала под пальцами слепая кишка. Стенка живота при этом оставалась мягкой. Брюшину, похоже, пока не задело.

— Согните ногу, — сказал я. — Сильнее. Хорошо. А теперь разогните.

Сгибал он ее с трудом, но сгибал. Разогнуть не смог. Я взял его ногу под пятку и под колено и стал медленно опускать к постели. На полпути Белозерцев схватился за край кровати, и на лбу у него выступил пот.

— Довольно, доктор. Довольно. Будто шило вогнали.

Я вернул ногу на одеяло и подождал, пока он отдышится. Потом снова согнул ему бедро, до прямого угла, и стал поворачивать его внутрь и наружу, как поворачивают тугую дверную ручку. Белозерцев смотрел на меня и ждал боли, но ее не было, и брови у него удивленно поднялись.

Вот это мне и было нужно. Будь беда в суставе, он бы не дал повернуть бедро ни на палец. Сустав был цел. Болела мышца, которая идет от поясницы вдоль таза к бедренной кости и сгибает бедро. Разгибание растягивает ее, и больная мышца отвечает так, как сейчас.

Под пупартовой связкой, кнаружи от бедренной артерии, кожа была чистая, без припухлости. При глубоком нажатии там было больно, но и только. Вниз, на бедро, гной пока не ушел. Пульс на бедренной артерии справа бился так же, как слева, на стопах тоже.

— В бедро отдает?

— Стреляет. Спереди, до колена. По ночам особенно.

Я попросил у Ковригина молоток и постучал по связке под коленной чашкой, сперва слева, потом справа. Левая голень дернулась, правая ответила вяло, вполсилы. Нерв, который идет к бедру вдоль этой самой мышцы, тоже был недоволен соседством.

Повернуть Белозерцева на левый бок мы смогли только втроем: Зорин держал плечи, Ковригин согнутое колено, я придерживал таз. Полковник при этом ругался шепотом, коротко и очень точно.

Рубец был справа, на ладонь выше гребня подвздошной кости и на три пальца от позвоночника. Белый, звездчатый, втянутый, величиной с пятак. На ощупь было понятно, что он сросся со всем, что лежит под ним. Кожа вокруг не покраснела и не припухла. Я надавил рядом, кнутри от рубца, глубоко, и Белозерцев дернулся. Потом я прошел пальцами по остистым отросткам сверху вниз и постучал по каждому согнутым пальцем. Позвоночник не отозвался. Гнойники в этой мышце чаще всего бывают от костоеды позвонков, и тогда больной позвонок отвечает на стук. Здесь не ответил ни один.

Мы уложили его обратно на спину. Белозерцев полежал с закрытыми глазами, потом открыл их и посмотрел на меня.

— Ну?

— Еще несколько вопросов, Михаил Андреевич. Про рану. Вход был там, где рубец?

— Выхода не было. Вошел и остался.

— Как заживало?

— Долго. Месяца три гноилось. Выходили клочья сукна, нитки от рубашки. Доктор в Габрове говорил: вместе с сукном выйдет и железо. Но, похоже, ошиблись.

— Потом открывалось?

— Два раза. В семьдесят восьмом, осенью, и через год. Свищ, неделю течет, и закрылось. С восьмидесятого ни разу. Я про него, доктор, двадцать пять лет не вспоминал. На погоду ныло, и все.

— А в последние два месяца вы ничем не болели? Нарыв, простуда, горло?

Белозерцев подумал.

— Чирей. На загривке, в начале октября. Жена ставила компрессы, потом Степан Петрович вскрыл. Пустяк.

Пустяк. Двадцать восемь лет в глубине мышцы лежало железо, обросшее рубцом, и, может быть, лоскут шинели при нем: все сукно из такой раны выходит редко. А в октябре в кровь попали кокки из нарыва. Кровь разносит их по всему телу, и оседают они там, где ткань когда-то была разбита и с тех пор живет хуже соседней. В учебниках такое место называют местом наименьшего сопротивления. Старое железо с сукном для кокков место очень удобное.

В кабинете Зорин закрыл дверь и сел, не дожидаясь, пока сяду я.

— Слушаю.

— Абсцесс подвздошно-поясничной мышцы, — сказал я. — Гнойный псоит. Осколок, думаю, лежит в самом гнойнике или в его стенке. Вокруг него гной и собрался.

Зорин помолчал, глядя на банку с желчными камнями.

— Такая возможность есть, — сказал он. — Я о ней думал. Но почему не перитифлит? Слепая кишка лежит прямо над этим местом.

— Живот мягкий, рвоты не было, и началось все с ноги, а не с живота. Кишка над инфильтратом катается под пальцами, а при перитифлите она была бы припаяна. Почка? Моча чистая. Позвоночник молчит, сустав поворачивается без боли. Остается мышца. Разогнуть бедро он не дает, и нерв, который лежит рядом с ней, раздражен.

— Методом исключения, — сказал Зорин. — Для экзамена хорошо, для стола мне этого мало.

— Мне тоже. Только больше этого до разреза нам никто не скажет.

Зорин потер шелушащиеся пальцы один о другой.

— Вот чего я боюсь, Вадим Александрович. Если осколок сидит в этой мышце, то у ее внутреннего края. А там наружная подвздошная артерия и вена, выше общие подвздошные. Двадцать восемь лет он лежит рядом с ними, и все вокруг обросло рубцом. Потянешь его, а он выйдет вместе с куском стенки. Подвздошную артерию на живом человеке я перевязывал один раз, по поводу аневризмы. Больной выжил. Повторять мне не хочется. А если порвется вена, ее и перевязывать толком не за что.

— Опасность большая, — сказал я. — Рубец мог припаять осколок к стенке сосуда так, что тянуть его нельзя вовсе.

Мы помолчали. За дверью сестра провезла по линолеуму столик, и на нем звякнули склянки.

— А лучами Рентгена его смотрели?

Зорин покачал головой.

— Своего аппарата у меня, разумеется, нет. К нему не прорвешься. В Александровской рентген обещают к весне. Частный кабинет на Невском возьмет его не раньше чем через четыре дня. И то если у них не лопнет трубка: трубки у них, говорят, лопаются через одну.

— Четыре дня при таком жаре слишком долго, — сказал я. — Гнойник за это время может прорваться в брюшину, уйти вниз по мышце на бедро или вверх, к почке. А хуже всего, если гной доберется до стенки артерии. Он разъедает ее не хуже ножа, а у вашего полковника рядом с артерией лежит еще и железо с острыми краями. Будем ждать, и сосуд может лопнуть сам, без нас, ночью, когда у постели одна сестра.

— И что вы предлагаете?

— Оперировать без рентгена.

— Не зная, где осколок.

— Осколок мне сейчас не главное, Степан Петрович. Главное гной. Подойдем спереди, над пупартовой связкой, внебрюшинно, как подходят к наружной подвздошной артерии, когда ее перевязывают. Брюшину вместе с кишкой отодвинем пальцами к середине. Перед тем как вскрывать мышцу, проколем ее толстой иглой и посмотрим, что наберется в шприц. Гнойник найдем по игле, вскроем, выпустим гной, промоем и поставим трубки. Если осколок окажется в полости и возьмется пальцем, мы его возьмем. Если он сидит в стенке и врос в рубец у самых сосудов, мы его там и оставим. Пусть лежит еще двадцать восемь лет, он к этому привык. А гнойник вскрыть надо в любом случае. Это спасет полковнику жизнь и без осколка.

Зорин долго молчал и все тер пальцы.

— А если гной ушел назад, к пояснице?

— Тогда сделаем встречный разрез сзади, у старого рубца, и проведем дренаж насквозь. По старому ходу я не пойду, его давно нет. Рубец кончается под кожей, дальше все срослось.

Зорин кивнул.

— Согласен. Так будет правильно. Пойдемте к нему.

Белозерцев лежал так же, как мы его оставили, и смотрел в потолок. Сестра у окна грела на спиртовке воду.

Я сел на стул у кровати.

— Михаил Андреевич, у вас глубоко в тазу, в мышце, которая сгибает бедро, гнойник. Скорее всего, вокруг вашего осколка. Сам он не рассосется. Ждать тоже нельзя: гной рано или поздно найдет выход, и этот выход будет хуже нашего. Его надо вскрыть.

— Резать, значит.

— Спереди, над пахом. Гной выпустим, поставим трубки. Если осколок можно будет взять, возьмем. Если он прирос к сосудам, оставим. Говорить вам, что это пустяк, я не стану. Рядом крупные сосуды, и, если их задеть, кровотечение будет сильное. Рядом кишка, мочеточник и нерв, который идет к бедру. И рана после операции может долго гноиться: такой гной не любит уходить сразу.

Белозерцев выслушал не перебивая. Лежал он смирно, глядя в потолок, и только при слове «кровотечение» перевел глаза на меня.

— Под Шипкой мне полковой доктор сказал короче, — проговорил он. — «Терпи, поручик, может, и выживешь». Я терпел.

Он помолчал.

— А до утра нельзя? Устал я, доктор. Третью ночь не сплю, ногу эту не знаю, куда девать. Хочу собраться. И жена вечером приедет из Москвы, она у дочери была. Я бы ее увидел. Сначала ее, а потом уж вас с вашим наркозом.

Я снова взял его за руку. Пульс сто, полный. Руки теплые до кончиков пальцев, ногти розовые, холодного пота нет. Говорит связно, понимает, что ему сказали, и сам торгуется. Шока нет и в помине. Одну ночь он выдержит. За вторую я бы уже не поручился.

— Хорошо, — сказал я. — До утра. Но с условием. Ночью при вас будет сидеть сестра, и сидеть, а не дремать. Пульс и температуру будут мерить каждый час. Если начнется озноб, если пульс перевалит за сто двадцать, если живот станет твердым или вы начнете путаться в словах, Степан Петрович начнет без меня, а за мной пошлет экипаж.

— Это я понял. А жена?

— Жену пустят. Только пусть не кормит вас пирогами.

Белозерцев впервые за вечер улыбнулся.

В коридоре я продиктовал сестре, что делать до утра, а Ковригин записывал. Пузырь со льдом на правую подвздошную область, через полотенце. Вечером клизма. Ужин из бульона и чая, после полуночи ничего. На ночь морфий под кожу, одну сотую, чтобы спал. Камфору держать наготове.

Потом Зорин повел меня в операционную.

Она была небольшая, в одно большое окно на север. Над столом висела электрическая лампа под широким колпаком, вторая, запасная, стояла на штативе в углу. Стены до потолка покрыли белой эмалевой краской, пол выложили метлахской плиткой. В соседней комнате стоял паровой стерилизатор для перевязки, поменьше денисовского, но той же немецкой работы. Стеклянный шкаф с инструментом Зорин отпер своим ключом и распахнул обе дверцы.

— Смотрите. Чего нет, скажете.

Смотрел я долго и начал с того, чего боялся больше всего. Пеановские и кохеровские зажимы, прямые и изогнутые, лежали рядами на стеклянных полках. Длинных, в пять вершков и больше, нашлось четыре.

— Мало, — сказал я. — В глубине раны обычный зажим до сосуда не достанет. А держать там, может быть, придется не один сосуд. Нужно восемь, не меньше.

— Две пары у меня наверху, в собственном ящике, — сказал Зорин. — Я живу этажом выше. Еще две одолжу у Денисова, к утру пришлют.

Иглы Дешана нашлись двух размеров. Шелк был трех номеров, кетгут йодированный, в склянках с притертыми пробками. Я отложил в сторону два иглодержателя с длинными ручками. Утром длинные зажимы, Дешан и шелк, уже вдетый в иглы, должны были лежать отдельно, на маленьком столике под рукой. Если пойдет кровь из подвздошных, искать их по большому столу будет некогда.

Дренажных трубок я отобрал шесть, толстых, в палец, с боковыми окнами. Через такую пройдет и густой гной со сгустками. К каждой нужна английская булавка поперек, чтобы трубку не затянуло в рану. Марлевые полосы для тампонады, сложенные гармошкой, я попросил простерилизовать в своем барабане, не смешивая с прочей перевязкой. При кровотечении из вены тампон в глубине раны иногда держит лучше любой лигатуры.

— Солевого раствора три литра, — сказал я. — Простерилизовать сегодня, а утром держать теплым. Кружку Эсмарха с трубкой и иглой для вливания под кожу. Камфора, кофеин.

Зорин записывал в книжку столбиком.

— Наркоз чем?

— Эфиром, по Жюльяру. Хлороформ держать в запасе, если эфир не возьмет. Кто будет давать?

— Ковригин. Он у меня давал больше всех.

Ковригин, который все это время стоял у двери, выпрямился.

— Тогда так, Кирилл Андреевич, — сказал я. — Завтра вы, кроме наркоза, ничего не делаете. Ни крючков, ни салфеток. Смотрите на зрачки, на дыхание и держите пульс. Если что-нибудь не так, говорите сразу, даже если я в это время занят сосудом.

— Понял.

— Ассистировать буду я, — сказал Зорин. — Крючки держит Губарев, фельдшер. Инструмент подает старшая сестра, вы ее видели.

— Нужен еще один человек, — сказал я. — Чтобы стоял у изголовья с пустыми руками. Если пойдет кровь из подвздошной артерии, он прижмет аорту кулаком через живот, выше пупка, всем весом, и будет держать, пока я не найду, что перевязывать. Нужен сильный.

Зорин подумал.

— Служитель. Он умеет. Халат на него найдется.

Еще минут двадцать мы простояли у стола, и я показывал Зорину на собственном животе, где пойдет разрез, куда уходит брюшина и где под ней лежат сосуды. Разрез над пупартовой связкой, на два пальца выше нее и вдоль нее, от передней ости подвздошной кости к середине. Мышцы живота по слоям, поперечная фасция, а за ней рыхлая клетчатка, по которой пальцы сами пойдут вглубь и вниз, к подвздошной ямке. Сосуды я буду обходить пальцем раньше, чем ножом, и нащупаю пульс артерии прежде, чем подойду к мышце. Больной на спине, под правый бок валик. Если гной окажется у поясницы, повернем на левый бок для встречного разреза.

— Когда начинаем? — спросил Зорин.

— В восемь. К двенадцати мне нужно быть в другом месте.

Если турок не упрется, успею. А если упрется, Татаринову придется подождать.

— Операционную велю топить с шести, — сказал Зорин. — Больного подготовим к половине восьмого.

— В семь я буду здесь. Хочу посмотреть его до наркоза.

Зорин закрыл шкаф и повернул ключ.

— Если ночью начнется, экипаж будет у вас через двадцать минут. Адрес вы знаете.