Глава 22

Николай поднялся с колена, сунул сверток с отмычками за пазуху и первым шагнул через порог. Красноватая полоса из-под шторки поползла по половицам. Семён поднял с площадки ящик за обе ручки и внес следом, боком, чтобы не задеть косяк. Я вошел последним и потянул дверь на себя. Язычок замка мягко встал на место.

С минуту мы стояли и слушали. В квартире было глухо, как в погребе: ни часов, ничего. Пахло пылью, остывшей печью и чем-то кислым, аптечным, что за четыре месяца так и не выветрилось.

Передняя была в два шага. На вешалке висело зимнее пальто на вате, над ним на крючке котелок, внизу стояли калоши. Я тронул рукав. Сукно отсырело, как отсыревает все, что месяцами висит в нетопленой квартире.

Человек, которому предложили хорошее место, теплые вещи с собой все-таки берет. Хотя бы потому, что зима наверняка бывает и там.

Дверь в комнату стояла открытой. Николай повел фонарем слева направо, держа луч у самого пола. Комната оказалась одна, почти квадратная, в два окна на улицу. Окна я узнал: серые занавески, задернутые до половины, и на левом подоконнике горшок с сухим стеблем герани.

— Задерни обе, — сказал я. — До конца.

Николай пошел к окнам. Кольца шаркнули по палке и затихли. Вторую занавеску он тянул медленнее, по чуть-чуть. Перед уходом их придется вернуть так же, до половины.

Теперь можно было светить. Я достал из кармана свой электрический фонарь. Он был у меня еще с довоенных времен и побывал со мной и на фронте, и в Харбине. Никель на углах облез, стекло исцарапалось. Батарею я сменил на днях, но свет остался прежним: желтое пятно величиной с блюдце, которое уже в трех шагах расплывалось. Я прикрыл стекло пальцами, оставив щель.

Жилец здесь, похоже, не жил, а ночевал. Узкая железная кровать у правой стены была застелена серым солдатским одеялом кое-как, и один угол свисал до пола. Рядом стояли платяной шкаф с мутным зеркалом в дверце и умывальник с тазом и кувшином. Белая кафельная печь в углу уходила под потолок, и холодом от нее тянуло сильнее, чем от окон. Вдоль левой стены прямо на полу громоздились немецкие журналы, связанные бечевкой в пачки по годам. Над ними на гвозде висел отрывной календарь.

Я посветил на него. «Понедельник. 11 июля. Св. равноапостольной великой княгини Ольги».

Двенадцатое число отрывать было уже некому.

Стол занимал полкомнаты, и обходить его приходилось боком. Обеденный, раздвижной, на толстых точеных ногах, человек на двенадцать. Зачем такой стол человеку, который и с одним гостем разговаривал через силу, понять постороннему человеку было сложно. Как его втащили на третий этаж, тоже. Обедов на нем, впрочем, давно не подавали. Столешницу затянули клеенкой, когда-то коричневой, а теперь в рыжих и белых пятнах, с прожженными кругами от горячей посуды.

На клеенке стояла лаборатория. Беднее, чем у Краузе на Рузовской, зато собранная человеком, который знал, что ему нужно. Железный штатив с кольцами и лапками, латунная спиртовая горелка, медная водяная баня. Круглые и конические колбы, химические стаканы, воронки, фарфоровые чашки для выпаривания. Пробирки в деревянном штативе стояли вымытые, вверх дном. За несколько месяцев все покрылось пылью, и стекло под ней стало матовым. Я приподнял стеклянный колпак. Под ним висели ручные весы с латунными чашками, а рядом в коробке каждый разновес лежал в своем гнезде.

Отдельно, на листе чистой бумаги, лежали стеклянная пластина и два шпателя, тоже вымытые. На таких пластинах растирают мази. Фогель, видимо, растирал.

Склянки с реактивами стояли в два ряда на полке над столом, все с немецкими ярлыками. Я пошел вдоль них, перегоняя щель света с ярлыка на ярлык. Спирт, эфир, хлороформ. Соляная и серная кислоты, притертые пробки обвязаны пергаментом. Едкий натр, сода, хлорное железо, которым пробуют на фенолы. Банка вазелина и банка ланолина, обе начатые.

Ничего особенного. Все это продается в любом аптекарском магазине, и по этим склянкам не скажешь, чем здесь занимались. Хлорным железом проверяют и карболку, и резорцин, и любой другой фенол. На вазелине с ланолином делают половину мазей в Петербурге, и «Хлоросан», если верить Громову, тоже. Только основу можно купить где угодно, а того, что в нее клали, на полке не было. Ни склянки, ни банки, ни пустой коробки с ярлыком.

Варил он, похоже, не здесь. Хлорировать фенол в жилой комнате взялся бы только самоубийца. Для этого у Фогеля была лаборатория на Рузовской, где никто не заглядывал ему в колбы. Здесь он что-то взвешивал и растирал на стекле. Оставалось понять, для чего.

Луч Николая прошел по печи и остановился у ее подножия, на низкой скамье.

На скамье в ряд стояли клетки, четыре штуки. Небольшие деревянные ящики с проволочной сеткой спереди, и к каждому приколот кнопкой листок с номером. Я присел перед ними на корточки. Опилки внутри слежались и посерели, по углам темнел засохший помет. В одной клетке лежала хлебная корка, твердая, как камень, в другой жестяная поилка, высохшая до белой полосы на дне.

Мышей не было, ни живых, ни дохлых.

Оставь их Фогель в запертой квартире, через неделю они бы передохли. К августу на лестнице стояла бы такая вонь, что дворник позвал бы хозяина, а хозяин околоточного, и о жильце седьмой квартиры вспомнили бы еще летом. Значит, мышей унесли. Сам Фогель, когда закончил с ними, или те, кто побывал здесь после него.

Краски пробуют на ситце, а не на мышах. Мыши нужны тому, кто проверяет лекарство.

Бумаг в квартире не было. Я выдвигал ящики стола один за другим и светил в каждый. Перья, сургуч, пачка круглых фильтров, пустые конверты, огарок, моток бечевки. Ни одного исписанного листа. Верхнюю пачку журналов я развязал и пролистал три номера наугад. Ничего.

Николай тем временем открыл шкаф, придерживая дверцу, чтобы не скрипнула. Два сюртука, брюки, рубашки, коробка с воротничками. Он прошелся ладонью по карманам, по подкладке, по полкам и прикрыл дверцу.

— Пусто, — шепнул он. — Белье сложено, как в казарме перед смотром. Немец.

Я откинул угол одеяла. Наволочки на подушке не было. Тиковый матрас лежал на сетке швом кверху.

Химик, который исписывает даже поля журналов, без бумаг жить не может. Лабораторный журнал, черновики, письма, счета за реактивы. Во всей квартире не нашлось ни одного листа, исписанного его рукой. Их забрали.

— Ставим, — сказал я Семёну.

Ящик с банками мы отнесли к стене у передней, подальше от окон. Семён откинул крышку, и в темноте тускло блеснули черные ряды эбонита. Я светил ему, пока он разворачивал фланель. Горелку он взял двумя пальцами за металлические вводы, не касаясь кварца, вставил в пружинные зажимы и закрыл кожух. Потом подсоединил шнур к клеммам на панели. Делал он это так же спокойно, как в мастерской у Шварца.

— Начинай от двери и иди к столу, — сказал я. — Вершок за вершком, ничего не пропускай. Заслонку не открывай ни в коем случае. Голый свет будет видно и сквозь занавески.

Семён кивнул и надел очки-консервы. Николаю я велел смотреть только на пол, а на головку не смотреть вовсе.

— А то что будет?

— К утру глаза будут как у сварщика. Не уснешь.

Семён повернул рубильник и наклонил головку вперед. Внутри перекатилась ртуть, стрелка амперметра прыгнула и упала обратно, когда он поставил головку прямо. Под козырьками замигало голубым, то ярче, то тусклее. В комнате запахло грозой. Николай, хоть я его и предупредил, покосился на мигание и тут же отвернулся, моргая.

— Минут пять она будет разгораться, — сказал я. — Пока можно не стараться.

Сам я открыл футляр с прибором. Оголовье на шляпу не налезало, и шляпу пришлось снять. Я положил ее на стул у кровати, вставил в гнездо провод от сухого элемента и взял скобу за деревянную ручку.

Начать я решил с перегородки, отделявшей комнату от передней. Если немец устраивал тайник своими руками, проще всего было сделать его в дощатой стене. Пустота там есть и без него, и долбить кирпич не нужно.

Перегородка ответила так, как и полагается перегородке. Щелчок, и в трубке короткий стук с гулом за ним. Вершком ниже то же самое. Над стойками глуше, между ними звонче, и так от угла до угла. Я прошел ее всю, в три ряда, от плинтуса до высоты поднятой руки. Пустота везде отвечала одинаково, и ни одно место не выбивалось из общего ряда.

За кроватью был кирпич под штукатуркой. Там звук выходил коротким и тупым, будто бьешь по полену, и одинаковым, сколько я ни переставлял скобу. Изразцы на печи звенели каждый по-своему, но соседние различались не больше, чем два щелчка по одному месту. Печь как печь.

За печью начиналась стена, которая, если я правильно понял устройство лестницы, отделяла комнату от восьмой квартиры. Я прижал скобу к обоям, оттянул кольцо и не успел отпустить. В трубке что-то звучало и без щелчка.

Сначала я решил, что гудит провод. Потом разобрал: глухо, как из-под воды, за стеной кто-то тянул мотив без слов. Тот самый, бесконечный, то ли романс, то ли колыбельная. Время шло к полуночи, а старуха не спала.

Я медленно отпустил кольцо, придерживая шток пальцем, чтобы боек не щелкнул, и снял скобу со стены. Если я слышу ее через стену, то она слышит нас. Тем более что слух у нее, судя по прошлому разу, лучше моего. Эту стену я решил трогать в последнюю очередь, а лучше не трогать совсем.

— Вадим Александрович, — позвал Семён шепотом. — Гляньте-ка сюда.

Он стоял на коленях посреди комнаты, между столом и дверью в переднюю, и держал головку низко над полом. Николай стоял рядом на четвереньках. Я стянул оголовье на шею и подошел.

Свет из окна головки был тусклый, лиловый и сам по себе ничего не освещал. Зато некрашеные сосновые половицы под ним светились бледно-желтым, как старая бумага. А посреди этого желтого лежало черное пятно.

Оно было неправильной формы, с размытыми краями, в аршин с лишним длиной и почти в аршин поперек. Середина темнее, края серее, а от одного края к ножке стола тянулся черный язык. Поперек пятна шли щели между досками, и в щелях черное было гуще всего. Оттуда оно расходилось тонкими резкими линиями вдоль досок, на полсажени за пределы самого пятна.

Было и еще кое-что, и заметил я это не сразу. Пол вокруг пятна светился ярче, чем у кровати и у окон, ясным прямоугольником аршина в два, с четким краем. Пятно лежало внутри этого прямоугольника, но с одной стороны выходило за его край.

— Ковер тут лежал, — сказал Николай. — Ковер и унесли.

Под ковром сосна годами не видела света, не темнела и теперь светилась ярче, обводя место, где он лежал. Кровь пропитала ковер насквозь, ушла в доски под ним и протекла по полу дальше, за край. Ковер в крови не отмоешь, его проще вынести.

Я опустился на колени рядом с Семёном и убрал пальцы со стекла своего фонаря. При обычном свете здесь не было ничего. Светлые чистые доски, чуть светлее, чем у кровати, как бывает у ленивой поломойки, которая трет одно место усерднее других. Отмыли на совесть: горячей водой, щеткой, может быть, и с песком. Если не знать, куда смотреть, ничего не увидишь.

Из саквояжа я достал перекись и пипетку. Место выбрал в щели посреди пятна, подальше от гвоздей. Ржавчина вокруг шляпок под этим светом тоже черная.

Перекись я капнул прямо в щель. Там тихо зашипело, и наружу полезла мелкая белая пена, как на свежей ссадине, когда ее промывают.

Для верности я капнул и на доску у самой кровати, где под лампой было светло. Капля легла на дерево и так и осталась каплей.

Дальше скальпель. Семён отвел головку в сторону, чтобы не мешала, а я выскреб из щели немного бурой трухи на круглый фильтр, взятый у Фогеля из ящика. Две капли гваяковой настойки, потом перекись. Через несколько секунд бумага вокруг трухи начала синеть, сначала по краю, потом вся, густо, как от чернил. Соскоб от кровати на втором фильтре так и остался бурым.

Кровь.

Соскобы я разложил по конвертам: первый из середины пятна, второй от ножки стола, третий у кровати, для сравнения. Окончательно скажут кристаллы Тейхмана под микроскопом.

Пятно… Сосна впитывает кровь, она уходит в дерево и далеко не растекается. И все равно на такое пятно нужно литра полтора, а то и два. Это треть того, что вообще есть в человеке. Носом столько не натечет, порезанным пальцем тоже. Чем его убили, по пятну не скажешь. Сказать можно другое: здесь лежал человек, и из него вытекло столько, сколько с жизнью не совмещается.

Здесь его и убили, между столом и дверью. Потом вынесли, как и рассказывала старуха.

— Веди к передней, — сказал я Семёну.

Он повел светом к порогу. От края пятна к двери шла цепочка черных капель, редких, величиной с гривенник. У порога передней их стало больше, и две легли на сам порог. Здесь, видимо, его перехватили поудобнее перед лестницей. Один под мышки, другой за ноги.

Николай смотрел на капли и молчал. Потом быстро и мелко перекрестился и снова уставился в пол.

Я посмотрел на часы. Лампа горела двадцать шестую минуту.

— Пройди вдоль стола и у кровати, и гасим.

Когда свет прошел по столу, банка с вазелином засветилась изнутри голубовато-белым, будто в нее поставили свечу. Николай отшатнулся.

— Тьфу ты. Это еще что?

— Вазелин. Под этим светом он всегда так горит. Не обращай внимания.

Больше ничего не нашлось. Под столом и у кровати пол светился чисто. Семён опустил реостат до упора и выключил рубильник. Свет погас сразу, и комната провалилась в темноту, в которой остался один запах грозы. Головку Семён положил на войлок у стены. Ближайшие минут десять трогать ее было нельзя.

Оставались окна.

Под каждым окном стену закрывал дощатый щит с одной филенкой, крашенный белой краской, как подоконник и рамы. За такими щитами в петербургских домах почти всегда ниша: под окном стену кладут тоньше, на кирпиче экономят. Шляпки гвоздей давно закрасили.

Я снова надел оголовье и начал с правого окна. Щит отозвался гулко и одинаково, сверху донизу и от края до края, как и положено доске над пустотой. Тогда я перешел к левому, над которым стоял горшок.

Здесь гудело так же: и сверху, и посередине, и справа. А в левом нижнем углу, на две ладони от пола, щелчок стал другим. Короче, глуше, и гула за ним не было, будто за доской в этом месте уже не пусто.

Я вернулся к правому щиту и щелкнул в том же месте, внизу слева. Гул. Обратно к левому. Глухо. У постели больного перкуссия всегда сравнительная: правое легкое против левого, точка против точки. Здесь выходило то же самое, справа воздух, слева что-то плотное.

После шварцевского стола радоваться я не спешил. Распорка, заложенный кирпич или лишний брусок под гвоздем дают такой же звук.

— Посвети сюда, — сказал я Николаю. — Низко, у самого пола.

Он присел рядом и приоткрыл шторку на палец. Я стал разглядывать щит. Гвоздей было восемь, по четыре с каждой стороны, все шляпки под старой краской. Почти все. Вокруг двух нижних гвоздей слева краска растрескалась кольцом, а на самих шляпках блестели царапины, как от плоскогубцев.

— Шурупы? — спросил Николай.

— Гвозди. Только их уже вынимали, и не раз.

Плоскогубцы лежали в саквояже. Первый гвоздь вышел легко, без скрипа: дыра под ним давно разносилась. Второй за ним. Нижний угол щита отошел от стены, а выше его держали остальные гвозди. Больше и не требовалось. Я потянул доску на себя и посветил в щель.

В нише, прямо на кирпиче, лежала тетрадь. Пыли на ней было меньше, чем на клетках.

Она оказалась черновой. Хаотичные колонки цифр, навески, температуры, зачеркнутые строчки, на одной странице набросок колбы с холодильником. Формулы Фогель писал латинскими буквами и почти все перечеркивал. Знак хлора попадался в них часто, и больше из этих обрывков я ничего не понял. Почерк я узнал сразу, по черновикам, которые отдал мне Краузе.

Писал он здесь по-немецки. Исписанные страницы кончались в середине тетради, дальше шла чистая бумага. На последней исписанной странице стояли две записи, одна под другой.

«Все свои бумаги я спрятал. Этому месту я не доверяю. Мне кажется, они могут найти и тайник».

Ниже, другими чернилами и с наклоном сильнее, будто наспех:

«10 июля. Снова приходили М. и Т. Требуют, чтобы я заткнулся, иначе будет очень плохо. Я сказал, что если препарат решат пустить в дело, молчать я не стану, чего бы мне это ни стоило. Они сказали, что придут еще раз. Мне страшно, но поступить иначе я не могу. Опыты на мышах однозначно говорят о вреде».

Десятого июля. А на следующий день он уже якобы уехал. Но теперь мы знаем, что на деле случилось.

— Чего там? — едва слышно спросил Николай.

Я перевел шепотом, слово в слово. Николай дослушал, поскреб ногтем щетину на подбородке и ничего не сказал. Семён смотрел на тетрадь.

Несколько записей.

«25 июня. Две белые мыши. Первая получает препарат, вторая ту же мазевую основу без действующего вещества. Наношу средство не на рану, а на неповрежденную кожу. Наблюдать ежедневно».

«30 июня. На коже изменений почти нет. Аппетит у первой понижен? Возможно, случайность».

«5 июля. Первая малоподвижна. При ходьбе заметная неуверенность, особенно в задних лапах. Вторая совершенно здорова. Совпадение?»

«8 июля. Корм одинаковый. Подстилка заменена. Температура в комнате обычная. Почему только первая?»

На полях против этих записей стояли столбиком цифры, похоже, вес в граммах. У второй мыши они почти не менялись, у первой шли вниз.

Второй лист был исписан как попало, вкось, разными чернилами и, видно, в разные дни.

«Повторить опыт. Иначе выводы ничего не стоят».

«Вторая пара. Результат сходный, хотя выражен слабее».

«Кожа почти чистая. Между тем общее состояние ухудшается. Явное поражение нервной системы. Действие не местное?»

«Не исключено проникновение вещества через неповрежденную кожу. Если так, что же будет при нанесении на рану? Еще хуже?»

«Может быть, я наношу слишком много? На людях действие будет не так заметно, потому что человек крупнее мыши?»

Третий лист был расчетный, весь в цифрах, и записи теснились на его полях, вдоль и поперек.

«У второй подопытной мыши дрожание, слабость, нарушение координации. Думаю, это точно поражение нервной системы».

«Контрольные животные здоровы».

«Необходимо исключить действие примесей. Проверить чистоту образца».

«Состав обладает несомненными обеззараживающими свойствами. Но что, если именно они и заслоняют опасность?»

«Прекратить опыты до выяснения причин».

И в самом низу, подчеркнутое двумя чертами:

«Препарат нельзя рекомендовать для применения».

Опыт Фогель поставил честно. Контрольная мышь на той же основе, тот же корм, та же подстилка, повтор на другой паре. Сам себе он не верил и ставил вопросительные знаки. Только вопросы от этого никуда не делись.

Мазал он по целой коже. Кожа оставалась чистой, а мышь слабела, худела, дрожала и волочила задние лапы. Значит, вещество уходит через кожу в кровь и бьет по нервам. С карболкой такое известно давно. Но карболка сначала жжет кожу, и по ожогу ее видно. Эта мазь не оставляла даже красноты.

Да и основа такая. Ланолин для того и кладут в мази, чтобы лекарство лучше уходило в кожу. Его за это и хвалят.

Насчет того, что человек крупнее мыши, Фогель утешал себя напрасно. Мыши мазали клочок кожи. Человеку с ожогом или с язвой во всю голень будут мазать широкую поверхность, неделями, по два раза в день. И не по целой коже, а по ране, где кожи нет вовсе. Он сам спросил, не будет ли еще хуже. Будет.

А на Тверской этого никто не заметит. Рана чистая, гноя меньше, врач доволен и пишет в скорбный лист «улучшение». Если у больного затряслись руки и подкашиваются ноги, так у него жар, или ему шестьдесят лет, или он пьет, как половина мужчин в городских палатах. Дрожь у пьющего называется белой горячкой, и про мазь при этом никто не вспоминает. Фогель понял и это. Средство, возможно, убивает кокков, и как раз это заслоняет все остальное.

У Громова на двадцать больных не нашлось ни одного общего расстройства, которое можно было бы связать с лечением. Связать, видимо, никто и не пытался.

— Это та мазь, что на Тверскую ждут? — спросил Семён.

— Если Громов не врет в статье, то она. Фогель ее делал, Фогель ее и проверял.

— Выходит, его за мышей убили, — сказал Николай.

— За то, что он не захотел про мышей молчать.

М. и Т. Никого на эти буквы среди людей Громова я не знал. Мерцалов разве что, но член управы с золотой цепочкой поперек живота не станет ездить по ночам на Можайскую грозить химику. Для таких поручений держат других людей. Тех двоих в темных пальто, которых видела в щель старуха. Может быть, тех же, кто потом сидел над запиской для Краузе и обводил буквы дрожащей рукой.

Они сказали, что придут еще раз, и, судя по всему, пришли на другой же вечер. Фогель знал, что придут, и все-таки пошел с Рузовской домой, а не на вокзал.

Жаль, он нигде не написал, что это за вещество. Писал для себя, а себе объяснять незачем. Ни формулы, ни способа получения, ни даже названия: «препарат», «средство», «вещество». Бумаги, где все это есть, он спрятал не здесь. Куда именно, не написал, и правильно сделал, раз боялся, что найдут даже этот тайник.

Я сложил листы в тетрадь, завернул ее в клеенку и убрал во внутренний карман, к бумажнику.

— Собираемся, — сказал я.

Головка за это время остыла настолько, что ее можно было держать без перчатки. Семён вынул горелку, завернул во фланель в два слоя и уложил в войлочный ящик. Шнур он смотал на локоть, как веревку. Я убрал прибор в футляр и проверил гнезда, чтобы ничего не осталось на полу.

Гвозди я вставил в старые дыры и вдавил ручкой плоскогубцев, обернутой платком. Шляпки сели в свои кольца растрескавшейся краски. Николай раздвинул занавески до половины, отошел на середину комнаты, прищурился и подвинул правую еще на вершок. Одеяло легло прежним углом, пачка журналов снова была связана бечевкой, колпак накрыл весы. Пена в щели давно опала, оставив сырую полосу, которая к утру высохнет. Фильтры с синими пятнами я сунул в конверт вместе с соскобами, а шляпу забрал со стула.

Последний раз я обвел комнату фонарем. Занавески до половины, стул у стола, клетки на скамье, журналы в пачках, календарь на одиннадцатом июля. Квартира выглядела такой, какой ее оставили в июле. Только в ней больше не было тетради, о которой, кроме Фогеля, никто не знал.

Николай опустился на колено перед замком, и запирать у него вышло быстрее, чем отпирать: замок он теперь знал. Скрежетнуло, щелкнуло, щелкнуло еще раз. Половик он положил на место.

Восьмая дверь стояла черная и тихая, без полоски света внизу. Пения отсюда слышно не было.

Кучер спал на козлах, накрывшись рогожей, и лошадь дремала вместе с ним, опустив морду в торбу. Семён тронул его за плечо. Кучер вздрогнул, посмотрел на нас, на ящик и ничего не спросил. Кто нанимается возить до утра, вопросов не задает.

Обратно ехали молча. Николай сидел, привалившись к стенке, и время от времени кашлял в кулак. Семён держал ящик ногами, придерживая ладонью на каждой выбоине. Тетрадь лежала у меня во внутреннем кармане, и я чувствовал ее углы сквозь сюртук.

Я попробовал представить себе разговор с Татариновым. «Откуда вы знаете про кровь, доктор?» «Видите ли, Дмитрий Алексеевич, мы ночью вскрыли квартиру отмычкой. Открывал отставной прапорщик, который служит в лечебнице у Громова, а мой помощник светил на пол ртутной лампой». После этого Татаринову останется либо записать нас всех троих в протокол, либо сделать вид, что он ничего не слышал.

Но в любом случае, что дальше? Пойдет бумага: следователь, товарищ прокурора, канцелярия. У Ратникова в Думе знакомых столько, что про бумагу узнают раньше, чем ее подошьют. У барона знакомства повыше Думы. Через день будет знать Громов, через два М. и Т. Николаю тогда на Тверской лучше не показываться. И трупа как не было, так и нет, а без трупа, как объяснил мне сам Татаринов, нет и дела.

Но и молчать нельзя. Полки в аптечном шкафу на Тверской уже вымыли с содой. Привезут ящики, и Громов начнет свою сотню больных. Через месяц у кого-нибудь из них затрясутся руки, и ему пропишут бром от белой горячки.

Значит, рассказать Татаринову надо. Как войти в квартиру по закону, он придумает сам. Лампу я ему, так и быть, одолжу.

— К сыщику своему пойдешь? — спросил Николай, не открывая глаз.

— Пойду.

— Ну, тебе виднее.

Карета остановилась у мелочной лавки на Суворовском. Ставни на ней по-прежнему были закрыты, фонарь на углу мигал. Николай открыл дверцу, поставил ногу на подножку и обернулся.

— Ну, бывайте. Если что, знаешь, где меня искать.

— Николай Степанович. — Я придержал его за рукав. — На Тверской будь теперь очень осторожен. Никого больше не расспрашивай, ни сиделок, ни аптекарского служителя. Что видно, смотри, а спрашивать не надо.

— Да я и не спрашиваю. Так, мимоходом…

— Вот и мимоходом не надо. Человека убили за то, что он отказался молчать. Тут не шутки.

Николай постоял на подножке. Ветер задувал в карету мокрый снег.

— Понял, — сказал он. — Не маленький.

Он слез, поднял воротник шинели и пошел к воротам, не оглядываясь.

Когда карета тронулась, я сказал Семёну:

— Анне Николаевне пока ничего не говори. Я сам скажу, когда буду знать, что с этим делать.

Семён посмотрел на меня, потом в окно.

— Не скажу, Вадим Александрович. Только она ведь спросит.

— Это уже моя забота.

Домой мы добрались в третьем часу. Кучеру я дал рубль сверх уговора, и он уехал, так и не сказав ни слова. Ящик Семён внес по черной лестнице, через кухню, и понес в кабинет.

В столовой горела лампа. Аня сидела у стола в халате, поджав ноги на стуле, перед раскрытым анатомическим атласом. Она не читала. Когда я вошел, она закрыла атлас, посмотрела на меня, потом мне за спину, на Семёна с ящиком.

— Живы, — сказала она. — Это я вижу. А что там?

— Ничего особенного. Обычная холостяцкая квартира: пыль, журналы, склянки на столе. Пока ничего такого не нашли. Фогеля там давно нет, с лета.

— И ради этого вы со Шварцем три дня строили лампу?

— Отрицательный результат в науке тоже результат.

Аня смотрела на меня долго. Я выдержал, хотя это было непросто.

— Ладно, — сказала она наконец. — Утром расскажешь подробно.

— Да особо нечего рассказывать… Утром у тебя препаровка в восемь. Иди лучше спать. Я скоро к тебе тоже приду.

Она встала, забрала атлас и, проходя мимо, провела рукой мне по плечу. В дверях кабинета Семён возился с ремнем ящика и ни разу не поднял головы.

Господин журналист по фамилии Чубаров пришел в два часа, минута в минуту. Открывал Семён, и я слышал из кабинета, как гость долго пристраивает на вешалке мокрый зонт, чтобы с него не капало на чужие калоши.

Он оказался моложе, чем я думал по письму. Лет двадцати семи, круглолицый, румяный с улицы, светлые волосы гладко зачесаны на пробор. Усы были светлые и короткие, будто он завел их недавно и еще не решил, оставлять ли. Костюм хороший. Записную книжку в кожаном переплете он держал в руке уже на пороге.

— Иван Чубаров, — сказал он и крепко пожал мне руку. — Благодарю, что не отказали, господин доктор. Нам отказывают через одного. Половина говорит, что о войне вспоминать не желает, а другая половина вспоминает так, что напечатать нельзя.

— Я, скорее, из второй половины. Садитесь.

Он засмеялся, сел в кресло у стола и положил книжку на колено. Карандашей у него было два.

— Вы позволите стенографировать? Так я не упущу ни слова. А потом переведу на человеческий язык.

— Переводите поближе к тому, что я сказал.

— Обещаю. — Он раскрыл книжку. — Начнем с начала. Как вы оказались на Сахалине?

Семён внес чай в подстаканниках и сахарницу. Чубаров положил себе три куска, размешал и про стакан больше не вспоминал.

— После Цусимы меня вызвали в Главное военно-медицинское управление и назначили заведовать врачебно-санитарной помощью на острове. В начале июня я был в Александровском посту.

— Зная, что туда придут японцы.

— Это знали все. Не знали только, когда и где.

Карандаш бегал мелкими крючками, и страница заполнялась быстрее, чем я говорил.

— Японцы высадились в июле, — сказал он, не поднимая головы. — Расскажите, как это было. Пост горит, на берегу десант…

— Как горел Александровск, я не видел. Я был на юге, с дружиной.

Чубаров поднял голову от книжки.

— Это ведь каторжники?

— Ссыльные. Поселенцы и каторжные, которым за службу обещали зачет срока. Им выдали берданки, и они дрались.

— А войска?

— Ушли с постов в тайгу. Склады туда заложили заранее, еще в июне: сухари, соль, патроны, перевязку. Японцам достались пристани и пустые улицы.

Он записал и постучал карандашом по губе.

— Но ведь в лесу раненые… Как же с ними?

— Раненых несли на носилках из жердей к проливу, на север. Иногда неделю. Через пролив их перевозили гиляки на лодках, а на материке, на Лазаревом мысу, их принимал перевязочный пункт.

— Кто им заведовал?

— Сестра милосердия.

Чубаров черкнул что-то и посмотрел на меня поверх книжки, как смотрят люди, которые все уже знают заранее.

— Говорят, это ваша супруга.

— Правда. Только о ней спросите у нее самой. Она не любит, когда о ней пишут.

Он понимающе кивнул и что-то записал. Судя по длине строчки, не совсем то, что я сказал.

— А правда ли, — он понизил голос, хотя в кабинете мы были одни, — что японцы расстреливали пленных?

— Дружинников. Солдат они брали в плен по правилам, а вооруженных ссыльных считали разбойниками. Таких расстреливали на месте, без суда.

Чубаров писал, и щеки у него розовели еще больше.

— Вот это читатель должен знать. Непременно. Вы понимаете, господин доктор? Это же азиатское варварство, и об этом должна знать Европа.

— Японцы ушли, — сказал я. — А Сахалин остался. О нем я и хотел бы сказать.

Он перевернул страницу и приготовился.

— На юге сожгли деревни. Корсаков сожгли свои, когда уходили. Поселенцы зимуют кто где: в землянках, по соседям, в пустых казармах. Врачей на весь остров можно пересчитать по пальцам, фельдшеров немногим больше. Лекарств нет, перевязки нет, мыла нет, белья нет. Все, что было, ушло за лето на раненых. К весне там будут тиф и цинга.

Чубаров записывал, но уже медленнее.

— Тиф и цинга на Сахалине, простите, господин доктор, были всегда. Читатель к этому привык.

— Потому и привык, что об этом пишут одной строчкой, в самом конце.

Он перестал писать и посмотрел на меня. По лицу было видно, как он прикидывает, сколько строк редактор даст на мыло.

— Чего же вы хотите от читателя?

— Денег. И вещей. В Петербурге учреждается общество помощи населению острова. Устав сейчас готовят для министерства.

— Кто учредители? — Карандаш снова побежал. — Имена, господин доктор! Без имен публика не жертвует. Ей нужно знать, что деньги попадут в приличные руки.

— Будут, когда устав утвердят. Медицинской частью буду заниматься я. Пока этого достаточно.

— А до утверждения?

— Пока можно жертвовать через Красный Крест. Главное управление на Инженерной принимает пожертвования с назначением. Если написать «на Сахалин», деньги и вещи уйдут туда с первыми грузами.

Он записал, на этот раз обычными буквами, и прочел вслух:

— «Пожертвования принимаются Главным управлением Российского общества Красного Креста с пометкой „на Сахалин“». Так?

— Так. И пусть это стоит не в самом конце.

— Постараюсь. — Он улыбнулся. — Но конец, господин доктор, решает редактор.

Мы поговорили еще. Журналист задавал вопросы, я, ничего не приукрашивая, отвечал.

Чубаров закрыл книжку, но карандаш убирать не стал.

— И последний вопрос, для заключения. Что вам больше всего запомнилось на Сахалине? Самое главное.

Я подумал. Он ждал горящего поста, знамени над тайгой или хотя бы умирающего героя.

— Портянки.

Карандаш остановился.

— Простите?

— В июне я велел всем сушить портянки каждый вечер, где бы ни ночевали. Надо мной смеялись. За лето люди прошли по тайге сотни верст, и из строя из-за ног почти никто не выбыл.

Чубаров смотрел на меня, держа карандаш над бумагой. Потом записал.

— Знаете, — сказал он, — а ведь это даже хорошо. Это по-народному.

Очерки, сказал он в передней, натягивая калоши, пойдут с будущей недели, и мой, скорее всего, в первом же номере. Номер он обещал прислать.

Аня оказалась права: это было не больно. Неинтересно, глуповато, но совсем не больно.

В «Медведь» мы приехали без пяти восемь. Медведь у входа держал свой серебряный поднос, и сегодня на подносе лежала чья-то лайковая перчатка. Швейцар помог Ане снять пальто с меховым воротником. Под пальто на ней оказалось темно-синее платье из Пассажа, а волосы она убрала выше обычного.

Зал была полон. За длинным столом посередине гуляли купцы, уже без сюртуков, у окна сидели двое офицеров с дамами, а между столиками сновали половые с подносами над головой. Румынский оркестр играл «Дунайские волны». Цимбалист работал молоточками, не глядя на струны, а сам смотрел куда-то в потолок.

Метрдотель с седыми бакенбардами узнал меня, наклонил голову и повел нас в угол, к тому самому столу у боковой стены. Я сел спиной к стене, лицом к залу и к двери в вестибюль. Аня села напротив и посмотрела на меня с усмешкой. Объяснять ей, почему я сел именно так, не требовалось.

Татаринов появился в начале девятого. Он остановился в дверях, обвел глазами залу, увидел нас и повел свою спутницу между столиками, придерживая ее под локоть, как будто под ногами был не паркет, а гололед.

Сегодня он был при полном параде: темно-синий сюртук, ослепительно белый крахмальный воротничок, тонкая золотая цепочка поперек жилета. Усы свежеподстрижены. Мешки под глазами никуда не делись, но при электрическом свете их почти не было видно.

Невеста его оказалась невысокой, лет двадцати, в темно-сером платье с высоким воротом и без украшений, если не считать маленьких часов на черной ленте у пояса. Русые волосы она убрала просто, без завитков. Лицо скуластое и серьезное, глаза серые, внимательные. Не красавица, но симпатичная, а когда она улыбнулась, стало понятно, почему Татаринов передумал насчет женитьбы.

— Ксения Аркадьевна Голованова, — сказал Татаринов. — Моя невеста. Ксения Аркадьевна, это доктор Дмитриев и Анна Николаевна, о которых я вам рассказывал. Только, ради бога, не верьте половине из моих рассказов.

— Которой? — спросила Ксения Аркадьевна.

— Любой. Я сам уже не помню, где прибавил.

Татаринов отодвинул ей стул, а сам сел рядом со мной, тоже спиной к стене. Ксения Аркадьевна посмотрела на нас обоих, потом на Аню.

— Вы заметили, Анна Николаевна? Они сели так, будто ждут, что сейчас кто-нибудь войдет.

— Я это заметила еще в Харбине, — сказала Аня. — С тех пор он иначе не садится.

— Профессиональное, — сказал Татаринов. — У доктора от войны, у меня от службы. И сразу условие, доктор. Ксения Аркадьевна взяла с меня слово, что сегодня я ни звука не скажу о службе. Нарушу, плачу за шампанское.

— Шампанское уже заказано.

— Тогда тем более молчу. Два раза за одно шампанское платить глупо.

Половые принесли закуски. Икра в хрустальной икорнице на льду, балык, розовая семга, маринованные грузди в стеклянной плошке. Татаринов намазал икру на калач, попробовал и одобрительно кивнул, как кивают свидетелю, который наконец сказал правду. Шабли разлили по бокалам. Я пил понемногу. Голова мне сегодня была нужна ясная, хотя до утра ничего уже не случится.

Ксения Аркадьевна ела мало и больше смотрела. На купцов, на цимбалиста, на нас. Потом повернулась ко мне.

— Вы ведь были на Сахалине, доктор. Я читала Чехова. Там все так, как он пишет?

— Чехов был там летом и без японцев. В остальном так. Он врач и считал то, что нужно считать: детей, больных, сколько на поселенца приходится хлеба. С тех пор никто не удосужился пересчитать заново.

— Я давала девочкам отрывок, про детей на острове. Начальница потом сказала, что для второго класса это рано.

— Начальница права. Зато министерству было бы в самый раз.

Она засмеялась, коротко, и посмотрела на меня уже по-другому, как смотрят на человека, с которым можно разговаривать.

— Ксения Аркадьевна учит в гимназии на Песках, — сказал Татаринов. — Русский язык, второй класс. Двадцать восемь девиц девяти лет. Ужас! Я бы с ними ни за что не справился.

— Справиться с ними невозможно, — сказала Ксения. — Только хитрость и терпение.

Подали консоме с пирожками. Аня с Ксенией Аркадьевной заговорили между собой, сначала об институте. Аня рассказывала про препаровку и про прозектора, который спрашивает по одной мышце и смотрит на часы. Ксения Аркадьевна слушала, не морщась, и задавала вопросы по делу: сколько часов стоят у стола, чем пахнет в анатомическом театре, не мешает ли это потом обедать. Аня ответила, что первую неделю мешало, а потом перестало. Ксения Аркадьевна кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

Потом Аня отложила ложку.

— Ксения Аркадьевна, можно я спрошу то, о чем мне хочется спросить с той минуты, как Вадим сказал, что Дмитрий Алексеевич женится?

— Спрашивайте.

— Как вы решились? Он ведь в три часа ночи уезжает на задержание со стрельбой. Он сам так говорит.

Татаринов поднял руки, будто сдавался, и откинулся на спинку стула. Ксения Аркадьевна подумала, прежде чем ответить.

— Мы с ним договорились. Если он не пришел к ужину, я не волнуюсь. Если к завтраку, тоже. Волноваться я начну, если он три дня подряд не придет к обеду.

— А завтрак? — спросил Татаринов.

— Завтрак не считается, вы его все равно не едите. — Она повернулась к Ане. — А в остальное время я читаю. У Эпиктета сказано, что огорчаться стоит только тем, что зависит от тебя. Его возвращение от меня не зависит, значит, и огорчаться не из-за чего.

— И это помогает?

— Через раз.

Аня засмеялась.

— У меня так же. Только я Эпиктета не читала. Я просто поехала следом.

— Это, по-моему, еще лучше Эпиктета, — сказала Ксения Аркадьевна. — Только у меня так не выйдет. Его на задержания с невестами не пускают.

Оркестр закончил очередной вальс, и купцы за длинным столом захлопали так, что зазвенела посуда. Принесли судака по-польски, с яйцом и растопленным маслом. Татаринов честно держал слово и рассказывал о чем угодно, только не о службе. О том, как его тетка в Твери двадцать лет судилась с соседом из-за межи, а когда выиграла, продала имение. О том, что на Невском теперь по вечерам больше городовых, чем извозчиков. Об этом, впрочем, он заговорил и сам себя оборвал, посмотрев на невесту.

— Расскажите лучше про калоши, — сказала Ксения Аркадьевна. — Это не служба, это анекдот, случившийся в реальной жизни. Его можно.

Татаринов отложил вилку и посмотрел на невесту, будто спрашивал разрешения еще раз.

— На Песках обокрали квартиру присяжного поверенного. Чисто, ни одного следа, замок цел, хозяин на даче. Только в передней остались чужие калоши. Свои вор, видимо, оставил, а хозяйские надел по ошибке, в темноте. Хозяйские новые, его старые. А на старых внутри, на подкладке, химическим карандашом выведено: «Гусев. Лиговка, трактир „Слон“». Чтобы в трактире не перепутали.

— И что?

— Взяли в трактире. В хозяйских калошах.

Засмеялись все, и я вместе со всеми, а сам тем временем прошелся в уме по передней на Можайской. Калоши Фогеля остались, где стояли. Шляпу я забрал со стула, это я помнил точно.

Аня поймала мой взгляд и чуть приподняла бровь. Я улыбнулся ей. Она отвела глаза.

Рябчиков подали в сметане, по одному на каждого, с брусникой. Метрдотель не соврал: лучше в Петербурге, наверное, и правда не было. К дичи подали бордо, и Татаринов долго держал бокал против света, но так ничего в нем и не увидел.

— А вы, доктор, теперь где? — спросил он. — На Тверскую, к Громову?

Ксения Аркадьевна посмотрела на него.

— Это не служба, — быстро сказал Татаринов. — Это светский интерес.

— Мне предложили отделение в Александровской больнице, — сказал я. — С января. Я пока думаю.

— Думайте быстрее. Хорошие места в Петербурге долго не лежат.

— Мне то же самое сказал главный врач.

— Значит, умный человек.

Ксения Аркадьевна покачала головой, но промолчала. О службе доктора уговора не было.

Пломбир принесли в высоких серебряных вазах, и вместе с ним шампанское. Татаринов встал с бокалом.

— За тех, кто возвращается к ужину.

Ксения Аркадьевна посмотрела на него снизу вверх и подняла свой бокал. Аня подняла свой, глядя на меня. Я выпил и подумал, что мысленно наполовину не здесь, а в квартире Фогеля.

К одиннадцати оркестр перешел на что-то медленное, купцы разошлись, и в зале стало тише. Счет метрдотель принес на подносе, сложенный пополам. Татаринов потянулся к бумажнику, и я накрыл счет ладонью.

— Уговор, Дмитрий Алексеевич.

— Взятка ужином, — вздохнул он. — Не первая в моей жизни, но самая вкусная.

Аня с Ксенией Аркадьевной ушли поправить шляпы. Мы с Татариновым вышли в вестибюль. Швейцар понес из гардероба наши пальто, медведь все так же держал поднос с перчаткой, за дверью на Конюшенной кричал извозчик, зазывая седока. Я подождал, пока швейцар отойдет.

— Дмитрий Алексеевич, мне нужно с вами встретиться. Завтра утром, непременно. Чем раньше, тем лучше. В идеале, даже до службы.

Он сразу перестал улыбаться и посмотрел на меня так же, как смотрел на Офицерской, когда разговор переходил к делу.

— Что-то случилось?

— Расскажу утром. Все расскажу. Сейчас наспех не хочу.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

— Утром я дома. Кирочная, двадцать шесть, вы знаете. Жду с восьми. На Офицерскую поеду, когда вы уйдете.