Глава 21

Записку Николаю я написал утром, за чаем. Он просил только мигнуть, когда я буду готов. Я и мигнул: «Сегодня, в половине одиннадцатого, у лавки. Михаил».

Аня прочла записку. Я от нее, в принципе, и не скрывал.

— Значит, сегодня.

Она поставила чашку на блюдце и больше ни о чем не спрашивала. В передней ее ждал Семён, в пальто, с ее портфелем под мышкой. Записку он сложил вдвое и спрятал во внутренний карман.

— Отдам посыльному у Литейного, — сказал он. — Велю вручить в руки.

Звонок затрещал в начале десятого, когда их шаги на лестнице давно стихли. На площадке стоял пожилой служитель в пальто, с красными от ветра ушами. Конверт он вынул из-за пазухи.

— Из Александровской больницы, от главного доктора. Ответа ждать не велено.

Он приложил пальцы к шапке и пошел вниз, громко стуча сапогами по ступеням.

'Милостивый государь Вадим Александрович!

Голубев Ваш поправляется так усердно, что вчера требовал щей и махорки. Щей ему дали. Был бы рад, если бы Вы нашли время взглянуть на него сами. Кроме того, имею до Вас дело, о котором удобнее говорить не в письме. Если обстоятельства позволяют, жду Вас сегодня к двенадцати.

Искренне Вам преданный Н. Денисов'.

Раз больной требует щей, значит, кишки у него работают, а раз махорки, то настроение бодрое. Новость приятная, хотя и не удивительная. Удивительнее было остальное.

Дело, о котором не пишут в письмах, обычно бывает двух родов: либо он о чем-то просит, либо что-то предлагает. Но, судя по тону, на просьбу не слишком похоже. А тогда, за чаем у себя в кабинете, он сказал, что ординатор — это уже не мой уровень и что мне надо подождать, пока не предложат что-нибудь посерьезнее. Ну, посмотрим.

Ночью я видел от Александровской больницы только ворота, приемный покой и лестницу. Разглядывать особо было некогда. Сейчас — другое дело.

Больница оказалась длинным каменным корпусом, вытянутым вдоль Фонтанки, с одинаковыми рядами высоких окон. Над подъездом висела доска с золочеными буквами: «В память 19 февраля 1861 года».

У ворот стояла ломовая телега. Двое возчиков снимали с нее третьего, у которого правая нога была примотана к доске веревкой прямо поверх штанины. Он ругался так, что сторож у будки слушал с уважением.

В приемном покое меня встретил Корзухин, тот самый фельдшер, что приезжал за мной ночью. Сегодня торопиться было некуда, но по лестнице он все равно пошел впереди быстрым шагом, как будто снова вез меня к умирающему.

Денисов стоял в коридоре хирургического отделения рядом с длинным бледным Рыбиным (ординатор, с которым мы оперировали), и показывал ему что-то в скорбном листе. Халат он надел поверх сюртука, очки поднял на лоб. Рыбин заметил меня первым, поздоровался и ушел в палату.

— После той ночи он ходит к Голубеву по три раза в день и слушает сердце, — сказал Денисов, подавая мне руку. — Говорит, хочет понять, как оно заживает. Я ему объяснил, что ушами этого не поймешь, а он все равно ходит. Говорит, что звук все-таки меняется. Пойдемте, коллега. Ваш больной с утра спрашивает, когда придет «тот доктор».

Голубева перевели в общую палату на двадцать коек. Потолок здесь был высокий, под ним темнели вентиляционные решетки. Койки стояли в два ряда, головами к стенам, и над каждой висела табличка с номером. Посреди палаты сиделка разливала по кружкам чай из медного чайника. У окна лежал кровельщик с переломом бедра. Ногу ему вытянули, и от стопы через блок в спинке кровати свешивался шнур с гирей. Кровельщик читал по складам «Петербургский листок» и шевелил губами.

Голубев сидел в постели, обложенный подушками, и держал кружку обеими руками. Светлая щетина за эти дни отросла в короткую рыжую бороду, и с ней он выглядел гораздо старше своих двадцати двух. Увидев нас, он поставил кружку на тумбочку и попытался сесть прямее.

— Сиди, — сказал я. — Как дышится?

— Легко. — Голос у него был уже не сиплый. — Только курить охота, сил нет. А не дают. Говорят, вы не велели.

— Правильно говорят. Месяц никакого табака. У тебя теперь сердце с заплатой.

Он посмотрел себе на грудь, будто его можно было разглядеть сквозь рубаху.

Температурный лист Денисов подал мне сам. Первые пять дней жар держался и к вечеру доходил до тридцати восьми с половиной, а с шестого кривая опустилась к тридцати семи и больше не поднималась. Пульс за то же время сошел со ста двадцати до восьмидесяти с небольшим. Камфору отменили на четвертые сутки.

Я взял Голубева за запястье. Пульс был полный и правильный, восемьдесят четыре, и на вдохе больше не пропадал. Вены на шее не вздувались, даже когда я велел ему откинуться на подушки. Край печени из-под ребер не выходил, отеков на ногах не было.

— Сядь и немного наклонись вперед. Вот так. Выдохни и не дыши.

Тоны слышались близко и ясно. У края грудины слева, под самой трубкой, что-то тихо поскрипывало, как снег под ногой в мороз. Когда Голубев задержал дыхание, скрип не пропал. Он шел в такт сердцу, а не легким, значит, терлась сумка, а не плевра.

— Шум трения, — сказал у меня за спиной Денисов. — На третий день он скрипел так, что я слышал его чуть не без трубки. Испугался, что в сумке пойдет гной, и тогда же сел вам писать. Потом жар ушел, и я решил не дергать вас попусту.

— Гноя здесь нет. — Я выпрямился и вынул трубку из уха. — Жара нет, пульс спокойный, вены не наливаются. После того как в сумке поработали пальцами, сухое воспаление бывает почти всегда. Пусть скрипит. Недели через две затихнет само.

Повязку сняла сиделка. Рубец по четвертому межреберью был розовый и чистый, швы с кожи сняли третьего дня. У нижнего края, где в сумку уходила полоска марли, еще оставалось углубление величиной с гривенник, затянутое красными зернистыми грануляциями. Кожу вокруг густо выкрасили в зеленый цвет.

Я посмотрел на Денисова. Он едва заметно пожал плечами.

— Мажем с лета. Аптека берет у «Треугольника» ящиками. Ее еще называют анилиновой краской. У нас она зеленка.

Голубев все это время переводил глаза с одного на другого, как тогда, на кушетке в перевязочной.

— Доктор, — сказал он, когда сиделка взялась за бинт. — Тут говорили, будто вы мне сердце в руке держали. Врут, наверное?

— Не в руке. Пальцем придерживал.

Голубев долго разглядывал мой указательный палец. Потом посмотрел на свой.

— Околоточный приходил, третьего дня, — сказал он. — Спрашивал, кто меня ножом. А я почем знаю. Темно было.

Он говорил это, глядя в сторону. Врал, однозначно. И кто, и за что, он, конечно, знал. Но на Обводном с околоточными не откровенничают, особенно если потом туда же возвращаться.

— Выпишут-то когда? Артельщик приходил, говорит, место в артели две недели подержит, а там возьмет другого.

— Месяц будешь лежать, — сказал Денисов. — Артельщику твоему я напишу, что тебя держат по распоряжению главного врача. Может, и подождет. Мешки тебе таскать еще не скоро.

Голубев вздохнул и потянулся за кружкой. Чай в ней давно остыл, но он допил его до дна.

В коридоре Денисов опустил очки со лба на нос.

— Ночью вам было не до того, а утром вы спешили. Позвольте теперь похвастаться, коллега. Я заведую этим домом двенадцать лет и хвастаюсь им при каждом удобном случае.

Операционная днем была совсем другой. Свет шел из трех больших окон, и лампа под жестяным колпаком висела над столом без дела. Углы, где стены сходились с полом, были закруглены, чтобы пыли негде было копиться, а плитка на полу сбегала к стоку посередине. Стол стоял на тяжелой чугунной ноге. Инструменты лежали в шкафу из стекла и железа, каждый на своей полке, а в углу блестел тот самый никелированный стерилизатор.

— Плитку положили три года назад, — сказал Денисов. — До того здесь был крашеный пол, и в щелях между досками, по-моему, жил весь стафилококк Петербурга.

За стеклянной дверью помещалась умывальная. Три раковины, над каждой по два крана, горячий и холодный. Горячую воду, объяснил Денисов, гонят по трубам из котла в подвале. На полке у ближней раковины стояли банка со щетками и бутыль с притертой пробкой. На ярлыке аптекарским почерком было выведено: «Спирт винный».

— Бутыль поставила Марья Тимофеевна, на другое утро после Голубева, — сказал Денисов. — Сама, без всякого распоряжения. Сказала, раз доктор Дмитриев моет руки в спирту, то спирт должен стоять там, где моют руки. Я спорить не стал. Я с ней вообще не спорю.

Сама Марья Тимофеевна, полная немолодая сестра, которая ночью подавала мне иглодержатель, перебирала в соседней комнате марлевые салфетки. Нам она только кивнула через дверь. Руки у нее были все такие же красные от горячей воды.

Через коридор помещалась вторая операционная, поменьше и попроще: один стол, одно окно, кафель только до половины стены.

— Здесь режем гнойных, — сказал Денисов. — Флегмоны, карбункулы, абсцессы, все, что течет. Чистых там, гнойных здесь, и инструмент из одной в другую не носим. Сестры за этим следят строже, чем я.

Я знал не одну городскую больницу, где грыжу и карбункул оперировали на одном столе с разницей в полчаса. Между ними стол протирали карболкой, если было кому протереть. Таких больниц большинство.

В стерилизационной фельдшер закладывал в медный котел высотой в человеческий рост круглые металлические барабаны с прорезями по бокам. Котел шипел, и стрелка манометра на крышке подрагивала.

— Перевязку стерилизуем паром, в барабанах Шиммельбуша, — сказал Денисов. — Пар проходит в прорези, потом их задвигают, и до самой операции внутрь не лезет ни одна рука. Котел немецкий. Дума размышляла о нем два года, прежде чем дать денег. Теперь, когда мне в чем-нибудь отказывают, я напоминаю, что котел они в конце концов дали.

Лаборатория помещалась внизу, рядом с прозекторской, двумя окнами во двор. На столе у окна, обитом клеенкой, стоял под стеклянным колпаком микроскоп Цейса, а рядом штатив с пробирками, где на скошенном агаре белели и желтели колонии. У стены на подставке грелся медный термостат с термометром в крышке, а под ним горела маленькая газовая горелка. Молодой лаборант в нарукавниках разливал из колбы по пробиркам что-то мутное и даже не обернулся.

— Посевы с ран делаем, когда нужно, — сказал Денисов. — Умерших вскрываем всех. Прозектор у нас человек тяжелый, зато ни одного диагноза не пропускает без спора, и моих тоже. Вашу плесень, коллега, можно растить и здесь. Термостат держит тридцать семь градусов сутками, если лаборант не забудет про газ.

Плесени термостат ни к чему, ей хватает теплой комнаты, а при температуре тела она растет хуже. Зато силу партии без него не проверишь: стафилококк на чашке растет как раз при тридцати семи. Объяснять это я не стал. Пока не нужно.

Во двор мы вышли через черный ход. Двор был большой, мощеный, с голыми тополями вдоль ограды. В глубине тянулись деревянные бараки на высоком фундаменте, с вытяжными трубами на крышах, а за ними стоял новый кирпичный павильон, еще без копоти на стенах.

— Бараки для заразных, — сказал Денисов. — Тиф, рожа, дизентерия. Павильон построили в прошлом году, для дифтерийных детей. При прачечной паровая дезинфекционная камера, и белье заразных проходит через нее, прежде чем попасть к прачкам. Рентгеновский кабинет Дума обещает к весне.

— Давно обещает?

— Третий год. — Денисов поднял воротник халата.

Я стоял посреди двора и прикидывал. На Тверской Беликов годами выбивал у управы то дрова, то лед. Лабораторией мне там служила десятая комната в пять шагов длиной, а холодильником ящик с войлоком, льдом и солью. Здесь больницу строили как больницу и с тех пор ее не перестраивали, а достраивали. Тверскую я не променял бы ни на какую другую, пока там был Беликов. Но теперь там был Громов.

В кабинете все оставалось, разумеется, по-прежнему: Пирогов в черной раме, скорбные листы в стопках, перевязанных бечевкой, тома Лангенбека на полках. Не было только самовара на столике у окна. Денисов сел не за письменный стол, а на стул напротив меня, и положил руки на колени.

— Теперь о деле, коллега. Хирургическим отделением у нас заведует Василий Гаврилович Богоявленский. Вы его не видели и теперь, вероятно, уже не увидите. Ему семьдесят лет, с прошлой недели он лежит дома с бронхитом, а в эти годы бронхит не пустяк. Оперировать он перестал еще весной: руки не те, и он это знает. Прошение об отставке он подавал дважды и дважды забирал. На прошлой неделе подал в третий раз, с первого января, и забирать, похоже, не станет. Дома ему наконец понравилось.

Он поправил очки.

— До первого января он по бумагам заведующий, и я его не тороплю. Отделение все это время веду сам, хотя у меня, кроме него, вся больница, Дума и всевозможные подрядчики по дровам, имя которым — легион. С января место свободно. Заведующего назначает управа по моему представлению. Я хочу представить вас.

Чего-то в этом роде я ждал с той минуты, как служитель отдал мне письмо. И все-таки ответил не сразу. Сколько коек в отделении, я не спрашивал, но по палатам выходило под сотню. Ординаторы, фельдшера, сестры, две операционные и котел с манометром.

— Тогда, за чаем, вы сказали, что мне надо подождать, пока не предложат что-нибудь посерьезнее.

— И от слов своих не отказываюсь. Вот, предлагаю. Тогда Василий Гаврилович еще ходил на службу и прошения не подавал.

— Диплому моему полгода, Николай Андреевич.

— Знаю. И знаю, что экзамены вы сдали экстерном, за несколько недель, и что в Академии об этом рассказывают до сих пор. Ординаторы у меня хорошие, коллега. Василий Гаврилович держал отделение на своем имени. Но имя, увы, уходит вместе с возможностью оперировать, и отделение это чувствует. Мне нужен человек, который возьмется за то, от чего отказываются другие, и научит этому остальных.

Он надел очки.

— Ординатор после Сахалина, это смешно, я вам уже говорил. А вот заведующий отделением — это уже совсем другое.

— Представление пойдет через Больничную комиссию?

— Через нее. Мои представления комиссия обычно не возвращает.

Врать себе было незачем: место хорошее. Две операционные, пар для перевязки, прозектор, который спорит с диагнозами, и главный врач, который в два часа ночи держит нитку там, где ему велели, и не обижается. В Петербурге мне такого пока не предлагали! И ни в каком другом городе тоже. Но мгновенно соглашаться не стоит.

— Спасибо, Николай Андреевич. Мне нужно подумать.

— Думайте. — Денисов кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Я не тороплю. Но и до Рождества не тяните. Прошение Василия Гавриловича лежит в управе, и о нем знают не только в Думе. Желающие найдутся, и за каждого кто-нибудь да попросит. Тогда ситуация станет сложнее.

Тут он был очень прав. Как что в петербургской медицине делается, я видел на Громове.

До лестницы Денисов проводил меня сам и, как в прошлый раз, остановился на верхней ступеньке.

— Буду ждать вашего ответа.

Домой я вернулся в третьем часу. В квартире было пусто: Семён уехал за Аней, Огарков давно ушел. Доску он исписал до самого низа. Два поезда выходили навстречу друг другу из Москвы и из Твери, и, судя по стрелкам, Огарков свел их у Клина.

Я сел в кабинете, не зажигая лампы. Думал и о предложении Денисова, и о том, что ждет сегодня ночью.

Аню Семён привез в четвертом часу. Препаровки сегодня не было, и она вошла веселая, румяная от ветра, на ходу стягивая перчатки. Семён задержался в передней.

— Карету я нанял, Вадим Александрович. На Лиговке, при извозчичьем дворе. К десяти подадут к нашим воротам. Кучер спросил, до которого часа. Я сказал, до утра. Он сказал, тогда пять рублей. Я дал три.

Обедали в пятом часу, тем, что Семён принес из кухмистерской на Кирочной. Про Денисова я рассказал, пока Аня разливала суп. До Богоявленского она дослушала с половником в руке.

— Заведующим отделением — это серьезно, — сказала она и опустила половник в супницу. — Не сверхштатным ординатором, все-таки. Там бы ты развернулся. И с главным врачом не ругаться, а как раз от него полная поддержка. Мне кажется, ничего лучше сейчас точно не придумаешь.

— Если управа утвердит. Не пришлет кого-то своего. Прыткого и со связями.

Семен уже ушел, поэтому Аня, не долго думая, села мне на колени.

— Думать тут, по-моему, не о чем. Ты хочешь там работать, у тебя на лице написано. У тебя на нем сложно что-то прочитать, но не сегодня.

— Это, конечно, поинтереснее, чем ординатором у Громова… но посмотрим. Интуиция мне что-то шепчет, а что — непонятно.

— До января все равно ничего не решится, Денисов сам так сказал.

Она встала и налила себе супу.

— Но не отказывайся. Такого места тебе здесь больше не предложат.

Суп мы доели молча. Внизу, во дворе, под фонарем у ворот, Семён что-то объяснял дворнику, и дворник кивал.

— Раз мы сегодня ничего не решаем, — сказала Аня, отодвигая тарелку, — давай хоть что-нибудь сделаем. Ты обещал Татаринову ужин.

— Семьями. Он еще смеялся, что невеста обвинит его в спешке.

— Вот и посмотрим на нее. Мне хочется увидеть женщину, которая согласилась выйти за человека, который в три часа ночи уезжает на задержание со стрельбой… По-моему, нам с ней будет о чем поговорить. Есть у нас что-то общее, не находишь? — она засмеялась, причем немного грустно.

— Тогда «Медведь». К Палкину ты, как я понял, не хочешь.

— Нет, не хочу. В «Дононе» будет скучно, там все смотрят друг на друга. В «Медведе» хотя бы музыка, и никому нет дела, кто за каким столом.

— Значит, когда?

— Давай послезавтра.

— Договорились.

Записку я написал тут же, на краю стола.

«Дмитрий Алексеевич! Послезавтра, в восемь вечера, „Медведь“, Большая Конюшенная. Ждем вас обоих. В. Д.»

Семён отнес ее посыльному на углу Таврической. Ответ принесли через полтора часа, на обороте моей же записки, косым быстрым почерком:

«Доктор! Согласен, и с большим удовольствием. Будем вдвоем. Т.»

Заказывать ужин я поехал сам, в седьмом часу. Семён с чем-то возился внизу, и в таких заведениях лучше все делать лично.

«Медведь» на Большой Конюшенной светился всеми окнами. У входа стояло чучело медведя во весь рост, на задних лапах, с серебряным подносом в передних. На подносе лежали две визитные карточки и чей-то забытый номер «Биржевых ведомостей». Швейцар принял мое пальто бережно, как будто оно стоило вдвое дороже.

В зале накрывали к вечеру. Половые раскладывали приборы, на возвышении в конце залы музыканты разбирали пюпитры и пробовали скрипки. Оркестр, судя по смуглым лицам и черным кудрям, был румынский. Посетителей пока набралось немного: двое военных у окна и купеческая компания за длинным столом, уже весьма раскрасневшаяся.

Метрдотель вышел мне навстречу. Плотный, лысый, с пышными седыми бакенбардами, во фраке и с записной книжкой в руке. Он говорил негромко, при каждой фразе чуть наклоняя голову.

— Стол на четверых, послезавтра, к восьми, — сказал я. — Не у самого оркестра. И лучше в углу.

Метрдотель поднял глаза от книжки и ничего не спросил. В его зале, видимо, бывали гости, которые любят сидеть спиной к стене. Он провел меня через залу к столу в углу, у боковой стены. Отсюда просматривались вся зала и дверь в вестибюль, а оркестр доносился, но не оглушал.

— Здесь вам будет очень удобно!

Меню он мне не подал, а продиктовал, заглядывая в книжку только для порядка. Икра, балык, семга, маринованные грибы. Консоме с пирожками. Судак по-польски. Рябчики в сметане, потому что их сейчас везут из Вологды и лучше в Петербурге нет. На сладкое пломбир. К рыбе шабли, к дичи бордо, к пломбиру шампанское. Я согласился на все. Понял, что я, как ни странно, еще мысленно на Сахалине, а там с такими блюдами было не очень.

Я оставил двадцать пять рублей задатка, получил квитанцию на бланке с медведем и поехал домой.

На подносе в передней лежал конверт, которого днем там не было. Бумага плотная, в углу оттиснуто: «Редакция газеты „Новое время“». Принесли его с вечерней почтой.

Я вскрыл его, не снимая пальто. Что это еще такое?

'Милостивый государь Вадим Александрович!

Простите, что беспокою Вас без рекомендации. Редакция «Нового времени» готовит ряд очерков о минувших событиях на острове Сахалине, и мне поручено собрать сведения у людей, бывших там во время японской высадки. Мне известно, что Вы заведовали на острове врачебно-санитарной частью. Ваш рассказ был бы для наших читателей драгоценен. Я был бы Вам чрезвычайно признателен, если бы Вы согласились уделить мне час в любое удобное для Вас время и в любом месте. Ответ можно прислать в редакцию, на мое имя.

С совершенным почтением,

И. Чубаров, сотрудник газеты «Новое время»'.

Рассказывать «Новому времени» про Сахалин мне не хотелось. Там любят героические сражения, что-нибудь красивое и яркое, а все другое — нет. Про дружинников, которых японцы расстреливали без суда, потому что считали их разбойниками, в таком очерке не будет ни слова. Про раненых, которых неделю несли через тайгу на носилках из жердей, будет фраза «стойко переносили лишения». И так далее.

— «Драгоценен», — прочла Аня вслух и подняла брови. — Надо же. Умеет человек льстить.

— Он напишет очерк, где я спасаю отечество с ланцетом в руке. Мне это не очень нравится. Глупо, по всем статьям. Глупо и нескромно.

— Он напишет очерк, даже если ты откажешься, — сказала она. — Только без тебя. Расспросит в управлении какого-нибудь штабного, который просидел войну в Хабаровске. И будет у него на Сахалине все, кроме того, что там было на самом деле.

— Пусть. Что поделаешь!

— Нет, не пусть. Сейчас о Сахалине еще пишут, а через месяц перестанут. Остров не отдали, и думать о нем больше незачем. А там зима. Если ты расскажешь, что там нет врачей, лекарств и мыла и что к весне будет тиф, это прочтут те, у кого есть деньги. Чиновники, купцы, дамы, которые завтракают с газетой.

Я хотел ответить, но она приложила мне пальчик к губам.

— И для общества, которое мы создаем. Елизавете Сергеевне нужны жертвователи, а жертвуют на то, о чем читали утром. Говорить, что общество уже есть, наверное, пока нельзя. Но сказать, что оно учреждается и кто им будет заниматься, можно. Отчеты вы и так собирались печатать в газетах. Пусть там заранее знают твою фамилию.

Спорить с этим было трудно.

— В Николаевске, — сказала Аня, — избу для раненых мне дали не за красивые глаза. Я сказала подполковнику, что напишу в «Новое время», и он сразу вспомнил, что изба у него есть. И в Харбине Стрелецкая спасла лечение угрозой написать об этом. Газета, Вадим, сильная вещь.

Я посидел молча полминуты и согласился.

— Ладно. Ради благотворительности и общества что-нибудь расскажу. Ты права. Я просто не хочу общаться с журналистами.

— Наберись сил ненадолго, — попросила Аня. — Увидишь, что это не больно.

— Хорошо. Послезавтра днем, перед «Медведем». Портить, так сразу один день, а не два.

Аня засмеялась и ушла в столовую, к лампе.

Ответ уложился в три строки:

«Милостивый государь! Готов встретиться с Вами послезавтра, в два часа дня, у себя. Адрес мой Вам, как я вижу, известен. В. Дмитриев».

Семён отнес его посыльному молча. Ему было не до газет: третий час он сидел над ящиком, проверял пробки, одну за другой, и вытирал банки тряпкой.

В половине десятого я оделся. Темное пальто, шляпа, шарф. Браунинг полежал у меня на ладони и все-таки отправился в карман. Если нас возьмет городовой, взлом чужой квартиры с браунингом в кармане будет выглядеть хуже, чем без него. Если не городовой, то наоборот.

Семён вскинул ящик с банками на плечо и придержал ремень рукой у груди, а в другую руку взял войлочный ящик с головкой и горелкой. Мне достались саквояж и футляр с прибором.

Уходили через кухню, черным ходом. Аня вышла нас проводить. Она ничего не сказала, только застегнула мне верхнюю пуговицу и закрыла за нами дверь.

Повозка ждала у ворот. Старая, тяжелая. Кучер в армяке даже не обернулся, пока Семён устраивал ящик на полу между сиденьями.

Николай ждал на углу Суворовского, у мелочной лавки, закрытой на ночь ставнями. Шинель без погон, воротник поднят, под мышкой сверток. Он забрался в карету, сел напротив.

— Это что ж, вы мне туда фортепьяно везете? — спросил он и кивнул на ящик.

— Аккумуляторы, Николай Степанович, — сказал Семён. — Внутри кислота. Ногами не толкайте.

Николай убрал ноги под сиденье и больше на ящик не смотрел.

Ехали долго, по Невскому, потом по Владимирскому и по Загородному. Повозка переваливалась на выбоинах, и Семён каждый раз придерживал ящик ладонью. На повороте навстречу прошел казачий разъезд, двое верховых в папахах, с винтовками за спиной, но на нас они почти не взглянули.

Мы вышли на углу Можайской. Кучеру я велел ждать, пока за ним не придут.

Фонарь горел на углу, второй светился где-то в самом конце, а между ними было темно. Светились только два-три окна во вторых этажах. Ветер шел с Обводного и гнал по мостовой мокрый снег пополам с дождем, так что приходилось отворачивать лицо.

Где-то над крышами кричали птицы, хрипло и вразнобой. Вороны или галки, в темноте не поймешь. Что-то согнало их с ночевки, и успокоиться они не могли. Я поймал себя на том, что постоянно хочется оглянуться.

Шли молча. Семён нес ящик на плече, ступал тяжело и спокойно.

Восемнадцатый дом стоял темный, от полуподвала, где днем чинили часы, до самой крыши. Светилась лишь лампада за чьей-то занавеской на четвертом этаже.

Парадная дверь подалась туго, как и в прошлый раз. На ночь ее здесь, видимо, не запирали или запирали поздно: швейцара в доме не держали, а дворнику бегать через двор на каждый звонок лень. Николай придержал дверь, чтобы не хлопнула, и медленно закрыл ее за Семёном.

На первой площадке горела керосиновая лампа с закопченным стеклом. Фитиль ей прикрутили так, что пламя было не больше ногтя, и света хватало на нижний пролет. Выше начиналась темнота.

Николай развернул сверток. Внутри оказался потайной фонарь, жестяной, со шторкой. Он зажег его от спички, сдвинул шторку так, что осталась щель в палец, и пошел первым. Узкая полоска света ложилась на ступени, стертые посередине, и на чугунные завитки перил.

На втором этаже за одной из дверей кто-то закашлялся во сне. Мы замерли. Кашель затих, скрипнула кровать, и опять стало тихо. Николай стоял у стены и не дышал.

На третьем этаже он опустил фонарь пониже. Половик перед седьмой квартирой лежал под той же серой пылью, и следов на ней так и не появилось. Справа чернела клеенка восьмой двери, без единой полоски света под ней. Половик мы отодвинули в сторону.

Семён снял ящик с плеча и поставил у стены.

Николай на секунду открыл шторку пошире, нашел латунную накладку, позеленевшую по краям, и скважину в ней, и тут же прикрыл фонарь. Площадка ушла в темноту, только на пол из-под шторки падала красноватая щель. Дальше он работал на ощупь. Я слышал, как он развязал ремешок, как едва-едва звякнули друг о друга две железки, а потом в замке тихо заскребло.

А я смотрел на соседскую дверь. В прошлый раз старуха услышала меня через нее, хотя я не шумел. Теперь казалось, что вот-вот сухо щелкнет французский замок, звякнет цепочка и в щели покажется кружевной чепец.

Скрежет то стихал, то начинался снова. Николай дышал тяжело, с присвистом, и время от времени замирал, слушая замок. Пять минут, обещанные им, давно прошли.

Ветер навалился на окно, задребезжало стекло. Над крышей опять закричали вороны. Семён стоял у стены не шевелясь.

Наконец в замке что-то подалось и тихо щелкнуло. Николай замер. Скрежетнуло еще раз, и щелкнуло снова, тише первого.

Он выдохнул, не вставая с колена, положил ладонь на филенку и толкнул. Дверь седьмой квартиры бесшумно открылась внутрь, в темноту.