Глава 20

Домой я пришел поздно. Подниматься в квартиру не стал и свернул через арку во второй двор: в окне мастерской горел свет.

Семён сидел за верстаком, сдвинув тиски на самый край, и решал задачи. Перед ним лежали арифметика Киселева, тетрадь и счеты, а керосиновая лампа стояла на перевернутом ящике из-под гвоздей, чтобы свет падал на страницу сверху. Фартук висел на гвозде у двери. Писал Семён медленно, с нажимом, и после каждого ответа заглядывал в конец книги.

Увидев меня, он встал.

— Анна Николаевна вас с ужином ждет. Сказала, до девяти подождет, а потом сядет одна.

— Успею. Сядь, у меня к тебе дело.

Он сел и заложил задачник карандашом. Я вырвал из конца его тетради чистый лист, подтянул лампу поближе и стал писать стоя, на углу верстака.

Список вышел коротким: кварцевая горелка со всем, что нужно для тока, защитные очки, телефонный микрофон со слуховой трубкой и латунь со сталью по мелочи. Последним я вписал фонендоскоп. Свой у меня был, но разбирать его я не собирался, а для дела годился только такой, которого не жалко.

Катушек в списке не оказалось. По дороге с Суворовского я прикинул еще раз и решил с ними подождать. В старом доме железа в стенах хватает и без всякого тайника: гвозди, скобы, печные задвижки, костыли под подоконниками. Такой прибор загудит у каждой стены, и выяснять, где гвоздь, а где жестянка с бумагами, придется до утра.

Семён взял лист и стал читать, ведя пальцем по строчкам.

— Горелка кварцевая. Очки. Микрофон телефонный, трубка… — Палец дошел до последней строки. — Фонендоскоп. Вадим Александрович, а телефон-то зачем? Немцу вашему вроде звонить некуда. И трубка докторская. Мы его искать будем или выслушивать?

— Выслушивать там уже некого. Искать будем то, что он оставил в квартире. И то, что за ним прибрали.

Я забрал лист и постучал карандашом по первой строчке.

— Это для крови. Есть свет, при котором кровь чернеет, даже замытая. Днем на досках ее не разглядишь, а под ним видно. Только горелку для такого света своими руками не сделать. Трубку для нее плавят из горного хрусталя в гремучем пламени и запаивают в нее ртуть с электродами. Тут нужен особый завод, и не у нас. Куплю готовую.

— А остальное?

— Для тайника. Ты видел, как я больного выстукиваю?

— Пальцем по пальцу. — Семён положил левую ладонь на верстак и постучал по ней средним пальцем правой.

— Над легким звук один, над печенью другой. Где воздух, там звенит, где плотно, там глохнет. С обшивкой то же самое: если за доской пусто, она отвечает иначе, чем там, где за ней кирпич. Весь вопрос в том, чтобы эту разницу расслышать. Фонендоскоп — то же ухо, только приставленное прямо к доске. А угольный микрофон, если прижать его к дереву, ловит дрожь еще тоньше и отдает ее в трубку громче. По нему одно место с другим сравнивать легче.

Семён помолчал и постучал костяшкой по крышке верстака, а следом по боку ящика, на котором стояла лампа. Крышка ответила глухо, ящик гулко.

— Похоже, — сказал он. — Только это не здесь делать. Тут ни станка, ни тока, а микрофон где взять? Вам бы к Шварцу, Вадим Александрович. К Генриху Карловичу. У него на заводе своя мастерская, станки, монтеры свои. И телефоны там в каждой конторе.

Я, по правде говоря, собирался просить Огаркова. Студент сидел в институтской лаборатории до ночи и достал бы что угодно, от проволоки до реактивов. Так я Семёну и сказал.

— Всеволод достанет, — согласился он. — Только сперва спросит, зачем. Потом захочет сам посмотреть, а там и расскажет у себя в институте, какие у нас интересные дела. Он не со зла, он просто так.

Спорить было трудно. Огаркову я доверил бы любой опыт, но не любую тайну. А Шварц за все время, что мы с ним делали трубки, мешки и пластыри, не задал мне ни одного вопроса, который не касался бы чертежа.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра куплю горелку, и поедем на Обводный. Только о Фогеле ни слова. Ни Шварцу, ни его монтерам, ни кому другому на заводе.

— А если спросят, для чего?

— Скажешь, доктор затеял опыты. Это даже не вранье.

Семён кивнул и снова раскрыл задачник.

— Я такой фамилии — Фогель — и не слышал никогда, Вадим Александрович.

Утром Семён увез Аню на Петербургскую сторону, а я поехал на Невский.

Фонендоскоп я купил в том же магазине хирургических инструментов, где брал Ане препаровальный набор. Приказчик меня узнал и первым делом спросил, угодил ли подарок. Я сказал, что прозектор продержал у себя ее скальпель полчаса и вернул неохотно. Приказчик просиял, как будто сам его точил. Фонендоскоп он выложил итальянский, системы Бацци и Бьянки, со стержнем, который привинчивается к мембране, чтобы выслушивать малый участок. Такой мне и был нужен.

Про кварцевые горелки он не знал ничего, зато знал, у кого спросить, и написал мне на обороте своей карточки адрес на Большой Конюшенной. Когда я вышел, Семён уже стоял у витрины, как мы условились, и на Конюшенную мы пошли вместе. Подниматься со мной он не стал и остался ждать во дворе.

Склад электромедицинских аппаратов помещался на втором этаже. Две его комнаты были так тесно заставлены стеклянными шкафами, что между ними приходилось ходить боком. На полках стояли индукционные катушки в полированных ящиках красного дерева, у стены выстроились на тележках гальванические батареи, в коробках лежали электроды с ручками из слоновой кости. Посреди второй комнаты высился шкаф для световых ванн с распахнутой дверцей, и внутри по стенкам рядами торчали лампы накаливания. В углу на деревянном штативе висела рентгеновская трубка, стеклянный шар с отростками.

Навстречу мне вышел господин лет пятидесяти, в черном сюртуке, с седой подстриженной бородкой и в очках в золотой оправе. По-русски он говорил чисто, но слишком правильно, как говорят немцы, выучившие язык по грамматике. В общем, классический петербургский немец этого времени. Таковых здесь много.

— Чем могу служить?

— Мне нужна кварцевая ртутная горелка.

Он посмотрел на меня поверх очков, уже не так, как смотрят на случайного покупателя.

— Вы о новинке из Ганау. Прошу сюда.

Аппарат стоял в соседней комнате, на чугунной станине с колесами. На штанге, которую поднимали и опускали винтом, висел латунный кожух величиной с небольшой самовар, весь в ребрах для охлаждения. Рядом на мраморной доске стояли реостат и амперметр, а в бархатном футляре лежали кварцевые линзы, от маленькой, с пятак, до большой, с чайное блюдце.

— Светолечение, — сказал продавец и погладил кожух ладонью. — Волчанка, упорная экзема, язвы, которые не заживают годами. С тех пор как господину Финзену дали Нобелевскую премию, о свете спрашивает каждый второй дерматолог. Но Финзен работает угольной дугой. Его аппарат занимает целую комнату, и при нем четыре сестры держат линзы четырем больным. Здесь то же самое, только кварц и ртуть, и все помещается в кабинете врача. Линзу прижимают к коже, чтобы выдавить из нее кровь, и свет идет вглубь.

Про линзы я знал. Кровь эти лучи поглощает и дальше не пускает, поэтому Финзен и выжимает ее из кожи давящим стеклом. Мне от крови требовалось как раз это свойство, только с другого конца.

— Полный комплект, — продолжал продавец, — триста восемьдесят рублей. Станина, горелка, реостат, амперметр, три линзы, очки для врача и для больного, наставление по-немецки и по-русски.

— Станина и линзы мне не нужны. Мне нужны горелка, держатели к ней, очки и сведения о том, чем ее питать.

Продавец снял очки, протер их платком и надел снова.

— Комплекты мы не разрозниваем, господин доктор. Но запасные горелки держим отдельно, они бьются. Позвольте узнать, для какой клиники?

— Для собственной лаборатории. Я врач, занимаюсь кожными болезнями и тем, как свет действует на кожную флору и на культуры в чашках. Лечить волчанку светом я пока не собираюсь, а давить линзой на агар незачем.

— Бактерицидное действие, — важно кивнул продавец. — Да, да, об этом теперь много пишут.

Слово «агар» его, похоже, успокоило. Человек, который знает такие слова, заслуживает всяческого доверия. Надо взять на заметку — чем больше хитрых слов и терминов, тем больше доверия.

Горелку он вынес в деревянном ящике на вате. Трубка была длиной в ладонь и толщиной в палец, из мутноватого кварца, с мелкими пузырями в стенках. На концах она раздувалась в две небольшие колбы, и в каждой блестела ртуть. Наружу выходили металлические вводы с клеммами.

— Питание, — сказал продавец. — Постоянный ток, сто десять вольт. От переменного она не горит, только мигает и гаснет. Ток около трех с половиной ампер, и непременно реостат последовательно, иначе горелка погибнет в первую же минуту. Зажигают наклоном. Ртуть перетекает и замыкает электроды, горелку возвращают на место, и загорается дуга. Полный свет через пять минут. Погасили — ждите, пока остынет, горячую вы не зажжете. И очки. Без очков на открытую горелку не смотреть ни секунды. Глаза к вечеру воспалятся, как у тех, кто неделю ходил по снегу на солнце. Кожу жжет, как в горах.

За горелку я отдал девяносто рублей, за очки восемь и еще семь за держатели со шнуром. Очки он принес не лечебные, а для врача: темные стекла в кожаной полумаске, с сетками по бокам, как у автомобилистов. Квитанцию выписал на «г-на доктора», без фамилии. Я платил наличными, и фамилия моя была ему ни к чему. Обошлось мероприятие, однако, в копеечку, но оно того стоило.

Наверное.

Семён ждал во дворе, и мы поехали на Обводный.

У заводских ворот, кроме сторожа, топтался городовой (примета неспокойного времени) и оглядывал каждого входящего с одинаковым неудовольствием. Была б его воля, он бы вообще запретил всем ходить по улицам, и воцарился бы на планете мир и порядок. Сторож меня узнал, но все равно ушел в будку и позвонил в контору. Посторонних Утеман теперь велел пускать только с его ведома. Минут пять мы простояли у ворот, глядя, как ломовики сгружают с телег кипы сырого каучука в мешковине. Наконец нас пропустили.

Шварц стоял у окна и разглядывал на свет резиновую трубку, растягивая ее пальцами. Халат на нем был все тот же, серый, в масляных пятнах, пенсне сидело криво. Увидев нас, он положил трубку и подал руку сначала мне, потом Семёну.

— Доктор. Семён.

Я поставил ящик на верстак и откинул крышку. Шварц поправил пенсне и вынул горелку вместе с ватой, не касаясь пальцами кварца. Он поднял ее к окну и долго разглядывал, поворачивая к свету то одним, то другим концом.

— Кварц, — сказал он наконец. — Не стекло. Плавленый, с пузырями. Ганау. Хорошая работа. Дорогая.

— Девяносто рублей.

— Дешево. Для Ганау.

Он опустил горелку обратно в вату.

— Ртутная дуга. Купер-Хьюитт делает такие в стекле, длинные, для фотографов. Стекло режет ультрафиолет, кварц пропускает. Значит, вам нужен ультрафиолет.

— Мне нужен свет, при котором видно то, чего не видно днем.

Шварц кивнул и дальше спрашивать не стал.

— Это не карманный фонарь. Батарейку к нему не приставишь. Дуга в парах ртути почти как короткое замыкание: ток растет, пока что-нибудь не сгорит. Нужно сопротивление последовательно. И напряжение. Сто десять вольт, постоянный ток. На переменном не горит.

— Продавец сказал то же самое.

— Продавец прав. Бывает. — Шварц снял пенсне, протер полой халата и надел. — Где будете включать?

— В доме, где нет проводки.

— Тогда аккумуляторы. Пятьдесят пять банок, малых. Полчаса горения, может быть, сорок минут. Потом заряжать. Весу два пуда.

— Донесу, — сказал Семён.

Шварц с уважением посмотрел на него поверх пенсне.

— Только не уроните. Там кислота.

Я взял с верстака карандаш, оторвал кусок оберточной бумаги и нарисовал, как себе это представлял. Головка в два кулака величиной, металлический кожух, снизу рукоять. Внутри горелка, за ней отражатель, спереди окно с заслонкой. От рукояти шнур к ящику, а в ящике банки, реостат и рубильник.

Шварц придвинул рисунок к себе и стал читать его так же, как когда-то читал мои чертежи: с карандашом, делая пометки на полях.

— Кожух латунный, — говорил он, не поднимая головы. — Внутри асбест, иначе через пять минут латунь будет жечь руку. Сверху щели для воздуха, над щелями козырьки, чтобы свет не бил вверх. Отражатель алюминиевый, полированный. Горелка на пружинных зажимах, от толчков. В дорогу ее вынимать и везти отдельно, в вате.

Он поставил на рисунке жирную точку у окна.

— А здесь что? Стекло? Стекло режет ультрафиолет. Зачем тогда кварц?

— Кварц нужен горелке, чтобы не потечь от жара. А мне весь ее свет ни к чему. Самые жесткие лучи жгут кожу и глаза, а для моего дела от них никакой пользы. Кобальтовое стекло их не пустит и заодно срежет зеленый с желтым, а у ртутной дуги это самая яркая часть. Останутся синие с фиолетовыми и ближний ультрафиолет, их кобальт пропускает. Без такого стекла ничего не разглядишь: горелка светит так, что все пятна тонут.

— Достану, — сказал Шварц. — Химики через такое стекло калий в пламени смотрят. На шарнире?

— На шарнире. Чтобы закрывать одной рукой.

— Рукоять я сделаю, — сказал Семён. — Березовую.

— Хорошо. Только лаком не крыть. От жара лак липнет к руке.

Шварц прикинул что-то на краю бумаги, столбиком, и подчеркнул итог.

— Послезавтра. К трем часам. Банки эбонитовые, свои. Пластины куплю. Счет пришлю.

— Утеман не будет против?

— Утеман спросит, сколько стоит. Я скажу. Он скажет, для доктора можно.

Я уже взялся за шляпу, но вспомнил про вторую половину списка и выложил на верстак коробку с фонендоскопом.

— И еще одно, Генрих Карлович. Мне понадобятся телефонный микрофон, слуховая трубка, сухой элемент и немного латуни со сталью. И вот это. Его можно разбирать.

— Для чего?

— Слушать.

Шварц открыл коробку, вынул головку фонендоскопа и отвинтил стержень. Повертел его в пальцах, посмотрел на мембрану и привинтил обратно.

— Покажете, — сказал он. — Послезавтра.

Пятна для опыта я посадил в тот же вечер, в мастерской.

Кровь я взял в мясной лавке на Кирочной. Мясник, наливая ее в склянку, решил, что барин собрался делать кровяную колбасу, и посоветовал брать свиную, а не говяжью. Спорить я не стал.

На лоскут белого коленкора я накапал и растер несколько пятен, от густых до самых бледных. Одну крупную каплю оставил на обрезке доски, крытой лаком, и дал ей засохнуть горбом. Две сосновые половицы Семён сбил вместе, со щелью в волос, как на настоящем полу, и на них я вылил с полстакана. Наутро, когда кровь схватилась и побурела, Семён отмыл доски горячей водой с мылом и щеткой, как моют полы кухарки. К вечеру они высохли, и при лампе на них почти ничего не было видно. Только в щели темнела бурая полоса, да и то если знать, куда смотреть.

Остальное собрали из того, что нашлось в доме: машинное масло, кофе, красное вино и пару строк чернилами на почтовой бумаге. Ржавчину Семён натер мокрой тряпкой с обруча старой бочки. Отдельно я взял кусок темного сукна от Семёнова сюртука и плашку мореного дуба. На них тоже капнули крови.

Когда мы повезли все это на Обводный, пятнам было два дня. До июльских им далеко, но свежими их никто бы уже не назвал.

Шварц сделал все к трем часам, как обещал.

Головка лежала на верстаке. Латунный кожух величиной с большую кружку, положенную набок, сидел на березовой рукояти, которую Семён выстрогал и отшлифовал накануне. Сверху шли щели под козырьками, спереди круглое окно, а в нем на шарнире рамка с темно-синим кобальтовым стеклом. Внутри горелка держалась на пружинных зажимах, перед блестящим алюминиевым отражателем.

Ящик стоял на полу, сосновый, окованный по углам, с двумя ручками и широким ремнем, чтобы нести на плече. Под крышкой в гнездах рядами стояли черные эбонитовые банки, соединенные свинцовыми перемычками. На верхней панели Шварц смонтировал рубильник, реостат, плавкий предохранитель и маленький амперметр. От ящика к головке шел шнур в хлопчатой оплетке, сажени в три длиной. Очки-консервы лежали тут же.

— Клеммы голыми руками не трогать, — приказал Шварц. — Мокрыми тем более. Сто десять вольт.

По сравнению с лечебным аппаратом фон Зигеля, который выручил меня в Батраках, все это хозяйство выглядело почти карманным. Однако «почти» было словом очень важным. Ящик тянул на два пуда, горелка боялась удара, а кожух, как предупредил Шварц, через пять минут работы без перчатки уже не возьмешь.

Монтера Шварц отослал, а сам закрыл ставни изнутри и для верности завесил щели тряпками и мешками. Стало темно, и свет теперь шел только от сторожевого фонаря со шторкой, который Шварц поставил на пол за ящиком.

Образцы я разложил на чистом верстаке слева направо и запомнил порядок. Шварц на пятна посмотрел, но ничего не спросил.

— На горелку не смотреть, — сказал я и надел очки. — Ни когда разгорается, ни потом, если откроется заслонка. Руки под свет не совать. Сейчас ничего не почувствуете, а к ночи глаза заболят так, что не уснете.

— Знаю, — сказал Шварц. — У сварщиков так.

Он включил рубильник. Стрелка амперметра осталась на нуле: дуги еще не было. Я взял головку за рукоять и наклонил вперед. Внутри тяжело перекатилась ртуть, и стрелка прыгнула вправо, когда нить замкнула электроды. Я медленно вернул головку назад. Нить разорвалась, внутри щелкнуло, и под козырьками заметался голубоватый свет.

Горелка мигала, то разгораясь, то почти угасая, пока свет наконец не окреп. Стрелка поползла обратно и встала чуть ниже четырех, и Шварц подкрутил реостат, не дожидаясь моей просьбы. В мастерской запахло, как после грозы.

— Озон, — сказал Шварц. — Хорошо пахнет.

Я выждал по часам еще четыре минуты. Шварц прикрыл шторку фонаря, и тогда я на секунду откинул заслонку.

Мастерскую залило холодным голубовато-зеленым светом. Лица у Шварца и Семёна стали серыми, губы черными, глазницы провалились, как у покойников в анатомическом театре. Образцы на верстаке превратились в одинаково серые лоскуты и доски. Я захлопнул заслонку.

— На таком свету видно только, какие у нас рожи, — сказал я. — Теперь смотрите на стол. Не на лампу.

Из окна головки шел тусклый фиолетовый свет, и глазу казалось, что его почти нет. Зато там, куда он падал, на верстаке начали проступать вещи.

Белый коленкор слабо засветился голубоватым. Пятна крови лежали на нем черными кляксами с резкими краями, и даже самые бледные, которые я при лампе едва различал, были видны с трех шагов. Капля на лакированной доске почернела, а лак вокруг нее засветился мутно-желтым, как старый мед. Масло на коленкоре горело ярче всего, белесым пятном с голубым ободком. Чернильные строки легли на бледную бумагу черным, четче, чем днем.

Я повел светом к сосновым половицам. Сама сосна давала бледное желтоватое свечение, и по нему тянулись вдоль волокон темные разводы. Там кровь ушла в дерево глубже, чем достала щетка. Щель между досками чернела во всю длину.

— Я ж их отмыл, — удивился Семён. — Горячей водой, с мылом. Два раза.

— Сверху. А в поры и в щель щетка не достает.

Кофе лег на коленкор темным пятном. Вино тоже. Ржавчина почернела так же, как кровь рядом с ней, и края у нее такие же резкие. Издали я бы их не различил.

Оставались сукно и дуб. Темное сукно не светилось вовсе, и пятна на нем пропали без следа. С мореным дубом вышло то же самое, черное на черном. Я опустил головку почти к самой поверхности и все равно не нашел места, куда капали.

Семён чему-то улыбнулся, и зубы у него засветились голубым. Шварц хмыкнул. За весь опыт это был первый звук, который он издал.

— Значит, работает, — сказал он.

— Смотря для чего. — Я еще раз провел светом над ржавчиной и кровью. — Лампа показывает, что на этом месте что-то есть. Пятно, капля, след. Но ей все равно, кровь это, ржавчина, кофе или деготь. Все, что глотает ее свет, выходит черным. А на темном она и вовсе слепая. Черное сукно, мореный дуб, пол под темной краской — там она ничего не покажет.

— Тогда зачем она?

— Чтобы знать, где брать соскоб. С каждого вершка его не возьмешь. Дальше химия. Перекись водорода на крови вскипает пеной, гваяковая настойка с перекисью синеет. Только перекись пенится и от другого, а гваяк синеет и от ржавчины, если ее много. Наверняка скажет микроскоп. Соскоб греют с уксусной кислотой и щепоткой соли, и, если это кровь, под стеклом будут бурые кристаллы, ромбами. Их ни с чем не спутаешь. Тейхман описал их полвека назад.

Шварц выслушал и только поправил пенсне.

Я опустил рукоять реостата до упора, и Шварц выключил рубильник. Горелка погасла сразу, в темноте остался один запах озона. Шварц открыл шторку фонаря, снял со ставен железные полосы и распахнул их. Кожух он еще минут десять не давал трогать. Я поднес ладонь на вершок к латуни, и от нее пахнуло жаром, как от печной дверцы.

— Теперь следующее, — сказал Шварц.

Он принес из-за перегородки фанерный ящик и стал выкладывать на верстак то, что приготовил.

Головку фонендоскопа он посадил на короткую рукоять, а вместо стержня привинтил свой, латунный, подлиннее и с притупленным концом. Резиновые трубки остались прежние. Рядом легла черная эбонитовая чашка микрофона от настольного аппарата Эриксона. Решетку Шварц с нее снял и к середине мембраны приклеил шеллаком латунный штырь в полпальца длиной. Следом он выложил слуховую трубку на оголовье, какие надевают телефонистки, сухой элемент в картонном футляре и моток провода.

— Рассказывайте, — сказал он.

Я рассказал, как раньше Семёну, только короче. Врач стучит по груди и слушает ответ. Над воздухом звук звонкий, над плотным тупой, и опытное ухо различает между ними десяток оттенков. С досками то же самое. Маленький ударник бьет по поверхности, чувствительная головка принимает дрожь и отдает ее в ухо. Шаг за шагом сравниваешь соседние места, и там, где за обшивкой пусто, звук должен измениться.

— Чем бить будете? — спросил Шварц.

Я достал из саквояжа перкуссионный молоток с резиновым бойком.

Шварц поставил на верстак пустой ящик из-под мыла, а рядом такой же, доверху набитый битым кирпичом. Я вставил в уши оливы фонендоскопа, прижал латунный штырь к боку пустого ящика и стукнул молотком в двух пальцах от него. То же самое я проделал с кирпичом.

Разница была. Пустой ящик отвечал гулко, с отзвуком, кирпич глухо и коротко, и эту разницу различил бы любой студент. Только звук шел слабый, и уши заодно ловили все, что творилось вокруг: гул вала под потолком, шаги Семёна, грохот вальцов в главном корпусе.

— Теперь телефон, — сказал я.

Шварц соединил микрофон, элемент и трубку, на это у него ушло две минуты. Я надел оголовье и прижал штырь микрофона к пустому ящику.

В трубке затрещало, как будто в печку подбросили сырых дров, хотя я едва коснулся дерева. Я прижал сильнее, треск стих, и тогда я стукнул. Захрипело и задребезжало так, что нельзя было разобрать, гудит ящик или нет. Удар послабее дал внятный стук, но под ним, ничуть не тише, гудела трансмиссия, слышались голоса во дворе и Семён, который спрашивал у Шварца, где взять ветошь.

Я пробовал еще минут двадцать. Прижимал микрофон крепче и легче, менял место, бил ближе и дальше. Иногда пустой ящик и ящик с кирпичом отвечали в трубке по-разному, как им и полагалось. Иногда одинаково. Пару раз пустой ответил глуше кирпича.

Шварц стоял рядом, сунув руки в карманы халата, и смотрел на меня поверх пенсне.

— Бросьте, — произнес он. — Угольный порошок хорош для голоса. Для удара плох. Ваше ухо через трубку врет меньше, чем этот порошок.

Я снял оголовье и положил на верстак. Дрянь, конечно. Треск, хрип и трансмиссия. Только не все тут было от порошка. Последние два десятка ударов я слушал заодно и себя, и ни один удар не вышел похожим на другой. Рука устает, молоток ложится то плашмя, то ребром. Я бью сильнее, потому что не расслышал, и слабее, потому что боюсь хрипа. Микрофон честно передавал все, что получал, а получал он каждый раз разное.

У постели больного перкуссия всегда сравнительная. Справа и слева, выше и ниже, симметричные точки, и бить надо одинаково, иначе сравнивать нечего. Пальцы этому учатся годами и то врут под конец долгого обхода. А сравнивать здесь придется сотни мест, в чужой квартире, ночью и второпях.

— Дело не в порошке, Генрих Карлович. Дело во мне. Я каждый раз стучу по-разному, а микрофон слышит разницу лучше уха. Пока удары разные, сравнение ничего не стоит. Нужен ударник, который всегда бьет с одной силой. На пружине. Взвел, отпустил, щелкнул. И так каждый раз.

Шварц вынул руки из карманов.

— Как молоток в часах с боем, — сказал он. — Пружина, упор, ход всегда один. Это можно. И микрофон прижать пружиной, тоже всегда одной силой. Тогда порошок будет трещать меньше. И войлок. Чашку из войлока, от воздуха.

Он взял карандаш и прямо на обороте моего рисунка лампы начертил трубку, шток, пружину и скобу, на которой ударник и микрофон сидели в двух пальцах друг от друга.

— К утру, — сказал он.

Когда мы утром приехали на Обводный, новый прибор уже лежал на верстаке. Шварц, похоже, так и не уходил домой: рядом стояла кружка с остывшим чаем и лежала надкусанная булка.

Прибор получился размером с ладонь. На латунной скобе с деревянной ручкой сидели две вещи. С одной стороны микрофон в толстой войлочной чашке, и пружина прижимала его штырь к поверхности всегда с одной силой. С другой, в двух пальцах от него, ударник, латунная трубка длиной в палец. В ней ходил стальной боек с кожаным наконечником, а сзади торчал шток с кольцом. Оттянешь кольцо до упора, отпустишь, и боек щелкает по доске, всегда одинаково, потому что ход ограничен.

Я поставил скобу на пустой ящик и оттянул кольцо. Щелк. В трубке стукнуло коротко и чисто, с гулом за стуком. Я щелкнул еще раз и услышал то же самое. Тогда я переставил скобу на ящик с кирпичом. Там было глухо, коротко и без гула. Треск остался, но слабый, на самом краю слуха, и скоро я перестал его замечать. Трансмиссию войлок не убрал совсем, но приглушил, и она гудела где-то далеко, за стенкой.

Минут десять я щелкал, гоняя скобу с ящика на ящик, потом вдоль одного ящика от угла к середине. Звук повторялся. Не в точности, но разница между местами была больше, чем между ударами, а большего мне и не требовалось.

Пока Семён стоял отвернувшись, я поменял ящики местами. Он надел оголовье, пощелкал по одному, по другому и сразу показал на пустой.

Для настоящей проверки Шварц велел принести из заводской конторы списанный письменный стол. Двое рабочих внесли его и поставили посреди мастерской. Стол был старый, дубовый, с одной тумбой на четыре ящика. Сукно на крышке протерлось до основы и пестрело чернильными пятнами, а под одну ножку кто-то подбил свежую планку.

Сначала я простучал его по-старому. Семён держал головку фонендоскопа у доски рядом с моим пальцем, а я бил пальцем по пальцу и слушал. Ножки отвечали тупо и коротко. Боковины тумбы гудели, за ними была пустота. Тонкая задняя стенка отзывалась гулко и долго. Я выдвинул нижний ящик, простучал боковину напротив пустого места, и она загудела сильнее прежнего.

С прибором места и ответы оказались те же, только звучали чище, и каждое отвечало одинаково, сколько ни щелкай. Ножки, боковины, задняя стенка, пустота за выдвинутым ящиком. Ничего нового, но и ничего лишнего.

Я повел скобу по задней стенке тумбы сверху вниз, по вершку. Примерно на ладонь ниже крышки звук изменился. По всей остальной стенке щелчок отзывался гулом, а здесь, на полосе пальца в два шириной, вышел короче и выше, и гула за ним не было. Я прошел полосу поперек, потом еще раз сверху вниз и услышал то же.

— Здесь что-то есть, — сказал я и провел мелом черту. — Небольшая полость. Похоже, сзади приделан ящик или стенка двойная.

Шварц засмеялся. Смеялся он коротко, будто кашлял.

— Проверим.

Семён принес клещи, повытаскивал мелкие гвозди, на которых держалась задняя стенка тумбы, снял ее и прислонил к верстаку.

Тайника там не было. Поперек тумбы, от боковины к боковине, шла дубовая распорка в два пальца толщиной, и задняя стенка лежала на ней серединой, как раз там, где я провел мелом.

— У старых столов так часто, — сказал Семён, трогая распорку. — Стенка тонкая, ее подпирают, чтобы не играла. Столяр поставил, а потом и сам забыл.

Расстраиваться было не из-за чего. Прибор не соврал: звук здесь в самом деле был другим, и другим его сделала распорка. Соврал я, когда решил, что знаю, отчего он другой. В клинике то же самое. Притупление над легким дает и воспаление, и жидкость в плевре, и опухоль, и старый рубец. Перкуссия говорит, что там плотно, а что именно, решают остальные признаки. Здесь остальными признаками будут гвозди, шляпки шурупов, свежая стружка, толщина доски и то, как вообще делают такие вещи. Прибор находит место, где дерево отвечает иначе, чем рядом. Почему иначе, придется выяснять руками и головой.

Шварц, все еще посмеиваясь, ушел за перегородку и вернулся со щитом в аршин длиной и в пол-аршина шириной. Сбит он был из двух слоев. Снаружи шли сосновые доски в шпунт, крашенные охрой, как пол в кухне, а под ними лежала сплошная плаха толщиной в три пальца.

— Вчера вечером сделал, — сказал Шварц. — Где-то здесь пусто. Ищите.

Он положил щит на верстак лицом вверх. Я надел оголовье и пошел прибором от левого края, по вершку, в три ряда. Над плахой щелчок выходил твердым и коротким, и так от доски к доске, пока я не дошел до середины правой половины. Там, на средней доске, щелчок стал выше и звонче, и за ним появился гул. Я прошел это место вдоль и поперек и обвел мелом пятно в ладонь.

Шварц перевернул щит и отвинтил на обороте квадратную крышку. Под ней в плахе темнело выдолбленное гнездо величиной с сигарную коробку. Мой меловой контур на лицевой стороне лег на него с ошибкой в палец.

— Работает, — констатировал Шварц.

— В своих пределах, однако.

— Других у приборов не бывает!

Остаток дня ушел на мелочи. Шварц поставил аккумуляторы на зарядку от заводской сети и сказал, что раньше вечера их не отдаст. Семён остался доделывать футляр для прибора, а я поехал на Петербургскую сторону, за Аней.

Ящик привезли в одиннадцатом часу.

Сначала в кухне хлопнула дверь черного хода, потом по лестнице тяжело затопали двое. Семён вошел первым, боком, придерживая ящик снизу за ремень. Сзади за ручку держался молодой парень в заводской куртке, красный от натуги. Ящик поставили в кабинете на пол, у печки. Я расплатился с парнем, и он загрохотал сапогами вниз по черной лестнице.

Семён спустился еще раз и принес остальное: головку в отдельном ящике, обитом войлоком, горелку в вате, моток шнура, очки и деревянный футляр с медными крючками, выложенный изнутри сукном. В футляре по гнездам лежали скоба с ударником и микрофоном, оголовье, два сухих элемента и головка фонендоскопа на рукояти.

Аня молча смотрела на все это.

— Семён говорил, что вы со Шварцем три дня что-то строите, — сказала она. — Это оно и есть, как я понимаю.

— Два прибора. Один светит, другой слушает.

Она подошла к столу, взяла очки-консервы, повертела их и приложила к лицу, не надевая.

— И что ты собираешься ими освещать и выслушивать?

— Квартиру Фогеля.

Аня положила очки обратно, стеклами вверх, и поправила их, хотя они и так лежали как следует.

— Хозяин тебе ее откроет? — спросила она, хотя знала ответ. Ситуацию с химиком я ей рассказывал.

— К сожалению, нет.

— Значит, ночью. И без хозяина. Хочется спросить про законность всего этого, но не буду И так все ясно. Так кто же будет открывать дверь моему драгоценному супругу, ведущему тихую и размеренную жизнь врача?

— Николай, бывший сосед.

— Снаружи, как я понимаю?

— Именно так, — развел руками я. — Он умеет обращаться с замками.

Аня села на край дивана.

— Я понимаю, — хмуро сказала она. — Полиция не станет ничего делать, а ты станешь, потому что больше некому. А это все точно нужно?

Я сел рядом. Врать ей было бесполезно, а обещать то, чего не можешь выполнить, еще хуже вранья.

— Говорить, что ничего не случится, я не буду, — сказал я. — Ты знаешь, сколько стоят такие обещания. Скажу другое. Туда, где можно не лезть, не полезу. Если что-нибудь пойдет не так, уйдем сразу, и пропади он пропадом, этот тайник. Но сделать надо. И человек пропал, и неизвестно, что за тайное снадобье скоро пойдет по стране… Увы, кроме меня, это никого пока не интересует.

Аня долго смотрела на меня и наконец кивнула.

— Если к утру не вернетесь, я поеду на Офицерскую, к Татаринову.

— Договорились, — ответил я, лихорадочно размышляя, может ли нас что-то задержать до утра и не зря ли я это разрешил.

Я разложил все на полу кабинета, на старом пледе, чтобы ничего не покатилось.

Горелку я вынул из ваты и осмотрел при свете настольной лампы. Трещин не было, ртуть лежала в колбах. Я завернул трубку во фланель в два слоя, подогнул концы внутрь и уложил в ящик с войлоком, отдельно от головки. Остальное я проверил по списку. В кармане на крышке ящика лежали запасной плавкий предохранитель и моток тонкой медной проволоки. Второй угольный микрофон Шварц положил в футляр без моей просьбы. В саквояж я сложил отвертку, плоскогубцы и кусок мела, а к ним склянку перекиси водорода в темном стекле и гваяковую настойку, купленные днем в аптеке на углу. Там же легли пипетки, чистый скальпель для соскобов и пачка бумажных конвертов. На каждом конверте я заранее проставил номер, чтобы не гадать после, откуда взят соскоб.

Семён все это время сидел на корточках у ящика с банками и перебирал пробки, отворачивая и заворачивая их по одной. Когда я защелкнул саквояж, он поднялся.

— Я с вами пойду, Вадим Александрович.

— Нет. Хватит нас с Николаем. Трое на лестнице ночью — это уже толпа.

Семён ответил не сразу. Он взялся за ремень, приподнял ящик и подержал его на весу, будто прикидывал вес, хотя знал его лучше меня.

— Два пуда, — сказал он. — Лучше донесу я. И мало ли что может случиться. Три человека больше, чем два.

Я посмотрел на ящик и на свои руки. Семён был прав.

— Ладно, — сказал я. — Пойдешь, куда деваться.