Глава 19

Я выпрямился, отодвинул лупу на середину стола и накрыл лампу зеленым абажуром. Резкий свет сразу погас, в комнате стало полутемно, и глазам после долгого разглядывания бумажных волокон сделалось легче.

— Ловко сделано, — сказал Семён, все еще глядя на сложенный листок почтовой бумаги. — Если без стекла смотреть, нипочем не угадаешь. Я бы и сам не угадал, Вадим Александрович, кабы не одинаковые буквы.

— Заведующий лабораторией и не угадал, — ответил я. — Он четыре года читал его черновики каждый день, а эту бумажку принял за чистую монету и положил в стол.

Семён потер ладони и покосился на связку черновиков Фогеля.

— Долго сидели, — проговорил он задумчиво. — Это ведь сперва нужно было слова подобрать, чтобы походили на его обычную манеру, потом из старых записей выискать нужные буквы, перевести их карандашом на чистый лист, да так, чтобы рука не сбилась со строки. Потом обвести пером, высушить без промокашки, чтобы чернила не поплыли по взъерошенной бумаге, и уж после стирать графит резинкой. Кто попало за такое не возьмется.

Я сложил черновики обратно в стопку и убрал в нижний ящик письменного стола. Саму записку бережно спрятал в бумажник, во внутренний карман сюртука. Бумажка была единственной настоящей уликой во всей этой истории.

— Мне нужно отлучиться по делам, Семён, — сказал я. — Если придет Огарков, занимайтесь, как обычно.

— Сделаем, Вадим Александрович. Вы к ужину будете?

— Не знаю. Как получится.

На дворе моросил мелкий, почти невидимый дождь, перемешанный с городской копотью. Булыжник мостовой блестел, в водосточных трубах глухо булькало, а с Невы тянуло сырым холодом, от которого зябли пальцы. Я поднял воротник, вышел за ворота и зашагал вдоль улицы, не подзывая извозчика. Хотелось пройтись пешком и спокойно разложить в голове все, что накопилось за последние дни.

С запиской теперь все стало окончательно ясно. Никуда Карл Генрихович Фогель по собственной воле не уезжал, и никакого выгодного места в Риге или Германии ему не предлагали. Здесь кто-то другой старательно, буква за буквой, мастерил подделку, чтобы в товариществе «Невские красители» не хватились старшего химика и не подняли шума.

И расчет оказался точный: Краузе поворчал, что от него переманили лучшего работника, положил невыплаченное за одиннадцать дней жалованье в конторскую кассу и принялся искать замену. Хозяину дома на Можайской тоже беспокоиться было не о чем, потому что за квартиру заплатили вперед до самого января. Полиция никого не ищет, родных у немца нет, друзьями он за четыре года так и не обзавелся. Человек исчез посреди столицы, как камень в омуте, и круги по воде давно разошлись.

Значит, с Фогелем что-то стряслось. Вопрос только — что именно. Жив он или еще с лета лежит на дне Обводного канала с камнем на шее.

Я обошел широкую лужу у тумбы, на которой поверх старой театральной афиши белел свежий, уже размокший от сырости листок какого-то воззвания, и свернул за угол. Мысли сами собой возвращались к нашей лечебнице на Тверской и к Громову. Слишком плотно одно цеплялось за другое. В июне к Фогелю на Можайскую приезжают по вечерам какие-то чисто одетые господа, он платит за полгода вперед, хотя раньше четыре года рассчитывался помесячно, а в середине июля пропадает, оставив после себя фальшивую записку. Потом в журнале появляется статья Громова, где черным по белому сказано, что химиком К. Г. Фогелем получено новое органическое соединение фенольного ряда под названием «Хлоросан». И следом под это самое средство в нашей больнице расчищают место: Беликова переводят в Москву, меня тихо выводят за штат, пенициллин с зеленкой запрещают, а Громов готовится испытывать препарат на сотне больных при покровительстве барона фон Райхерта.

Если бы «Хлоросан» был настоящим дельным лекарством, прятать его автора не имело бы никакого смысла. Наоборот, Фогеля предъявили бы Медицинскому совету, напечатали бы способ получения и формулу, как положено у приличных исследователей. Но формулы в статье не было. И самого Фогеля тоже не было.

Кстати сказать, что именно он там такое изобрел и над чем вообще сидел в последнее время, я ведь так и не узнал. В статье Громова стояла пустая отписка про фенольный ряд, за которой могло скрываться все что угодно, от обыкновенной карболки с примесями до какого-нибудь ядовитого красителя. А когда я вчера разговаривал с Краузе, тот мне про медицинские опыты своего помощника не обронил ни слова. Впрочем, оно и понятно: с какой стати заведующему красильной лабораторией откровенничать о рецептах со страховым агентом из Москвы, приехавшим проведать двоюродного дядюшку. Я тогда сам поостерегся задавать лишние вопросы, чтобы не вызвать у старого немца подозрений. Придется подумать, как подъехать к нему еще раз и поинтересоваться работой Фогеля так, чтобы это выглядело естественно для обеспокоенного родственника.

Но прежде Краузе следовало побывать в другом месте. На Офицерской, у Татаринова. Раньше у меня были одни пустые подозрения да рассказ полоумной старухи в папильотках, а теперь в кармане лежала поддельная записка. Подлог — это уже не дамские страхи на темной лестнице, это вещь вполне осязаемая, которую любой сыщик может пощупать собственными руками и разглядеть в увеличительное стекло.

На углу Литейного я кликнул пролетку, назвал адрес и откинулся на потертую кожаную подушку. Лошадь побежала мелкой рысью, разбрызгивая копытами бурую воду. На улицах было неспокойно: у булочной стояла длинная хмурая очередь, на перекрестках стояли городовые с револьверами на шнурах, а навстречу нам проскакал взвод конных жандармов в мокрых шинелях. Прохожие провожали их угрюмыми взглядами.

У подъезда Управления сыскной полиции на Офицерской стояли двое дрожек, и у входа толпились какие-то люди в мокрых пальто и картузах. Я прошел мимо постового, поднялся по лестнице и свернул в знакомый коридор второго этажа.

Здесь творилось то же самое, что и в прошлый мой приход, только шуму прибавилось. Длинная деревянная скамья у стены была занята целиком: сидела заплаканная женщина в пуховом платке, рядом с ней держался за перевязанную тряпкой щеку какой-то лавочник, а дальше стояли двое хмурых субъектов в поддевках, похожих на приказчиков. Мимо них туда-сюда сновали околоточные и писцы с пухлыми папками под мышкой. Из-за закрытых дверей доносился стук пишущей машинки и чей-то раздраженный бас.

Я поймал за рукав знакомого молодого чиновника в штатском, который выскочил из соседней комнаты с ворохом бланков.

Татаринов сидел за своим столом, заваленным серыми папками, и что-то быстро вычеркивал синим карандашом в длинной ведомости. Был он, как и в прошлый раз, без сюртука, в одной жилетке с расстегнутой нижней пуговицей, а под глазами у него залегли темные мешки, каких недавно еще не было. На краю стола, прямо на старых газетах, стоял жестяной чайник и граненый стакан с недопитым мутным чаем.

Увидев меня, Татаринов отложил синий карандаш, потер ладонью лоб и слабо улыбнулся.

— А, Вадим Александрович. Входите, притворите дверь поплотнее, а то от этого базара в коридоре голова пухнет. Садитесь. Вы ко мне по какому делу? Неужто снова про своего немца с Можайской?

— Про него самого, Дмитрий Алексеевич, — сказал я, устраиваясь на стуле. — Только теперь уже не со словами соседки. Появились кое-какие новости посущественнее.

Татаринов вздохнул, потянулся к коробке с папиросами, но раздумал, захлопнул крышку и посмотрел на меня с вежливым вниманием очень уставшего человека.

— Слушаю вас, доктор. Что там еще стряслось с вашим химиком? Объявился?

— Напротив. Выяснилось, как именно он пропал.

Я коротко, не упоминая Корнеева и его людей, пересказал Татаринову все, что удалось установить: где служил Фогель, как он в июне ни с того ни с сего заплатил хозяину дома за полгода вперед, как одиннадцатого июля вечером ушел из лаборатории товарищества «Невские красители» на Рузовской, а двенадцатого в полдень заведующему Краузе принесли от него записку с посыльным. И как все на фабрике решили, будто старший химик нашел себе выгодное место и срочно уехал из Петербурга, оставив в конторе даже жалованье за полмесяца.

Татаринов слушал, подперев щеку кулаком.

— Ну что же, — произнес он, когда я сделал паузу. — Выходит ровно то, о чем я вам и толковал в прошлый раз. Человек получил хорошее предложение, может быть, от конкурентов вашего Краузе, не захотел лишних разговоров и уговоров, собрал чемодан и отбыл. А за квартиру заплатил заранее, чтобы книги и вещи полежали в сохранности, пока он не устроится на новом месте. Где же тут криминал, Вадим Александрович?

— Криминал вот здесь, — сказал я.

Я достал из бумажника записку Фогеля, развернул ее и положил на стол поверх ведомости. Рядом выложил из кармана свою складную лупу.

— Краузе отдал мне эту записку вместе со старыми черновиками Фогеля, — объяснил я. — Я дома сличил почерк под сильным стеклом, при боковом свете. Подойдите к окну, Дмитрий Алексеевич, и посмотрите сами. Особенно на слово «хорошее», на обращение в первой строке и на росчерк подписи.

Татаринов нахмурился, но спорить не стал. Взял записку двумя пальцами за уголок, захватил со стола лупу и подошел к окну. Небо за мутным стеклом было серым, однако дневного света хватало. Татаринов повернул листок вкось, как я ему показал, прищурил один глаз и приблизил стекло к бумаге.

Минуту он стоял молча, поводя лупой вдоль строчек, потом перевернул лист, посмотрел на просвет и снова наклонил его к раме. Когда он вернулся к столу, сонливости в его глазах уже не было.

— Карандаш, — сказал он негромко, кладя бумагу на сукно. — Сперва вывели карандашом по образцу, потом обвели пером, а после терли резинкой.

— Именно так. Причем человек, который обводил, вел перо медленно, с остановками, и рука у него мелко дрожала. Овалы в букве «Ф» сделаны в два приема, а сам Фогель в черновиках всегда писал их одним росчерком, не отрывая пера. Эту записку писал не он.

Татаринов сел в кресло, сцепил пальцы на животе и некоторое время смотрел на сложенный вчетверо листок. Золотая цепочка на его жилете мерно поднималась и опускалась.

— Да, — произнес он наконец. — Дело, похоже, и впрямь темное. Если бы химик сам уехал от кредиторов или от неприятностей, записку Краузе он написал бы собственной рукой, на это ушло бы две минуты. Подделывать его почерк кому-то постороннему понадобилось только в одном случае: если сам Фогель написать уже не мог или не желал.

— Значит, с ним что-то случилось в ночь с одиннадцатого на двенадцатое июля, — сказал я. — Вечером одиннадцатого сторож запер за ним дверь лаборатории на Рузовской, до дома на Можайской там пять минут ходьбы, а утром двенадцатого вместо Фогеля появляется посыльный с подложной запиской. Этого ведь достаточно, чтобы сыскная полиция занялась делом?

Татаринов посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, потом вздохнул и покачал головой.

— Нет, Вадим Александрович. Недостаточно. И заниматься этим делом у меня сейчас нет ни малейшей возможности.

— Как же нет? — я даже подался вперед. — Перед вами явный подлог. Человек пропал четыре месяца назад, а кто-то замел за ним следы.

— Подлог где? — спокойно спросил Татаринов и постучал согнутым пальцем по записке. — Это не вексель, не духовное завещание, не казенная подорожная и не банковский чек. Это частная записка заведующему красильной мастерской о том, что служащий просит его не ждать и от расчета отказывается. Какой закон запрещает господину Фогелю поручить написать такое письмо приятелю, если у него самого, скажем, разболелась правая рука или он уже сидит в вагоне поезда? Никакой. Краузе потерпел от этой записки имущественный ущерб? Напротив, в его кассе осталось невытребованное жалованье за одиннадцать дней.

— Вы же сами понимаете, что никакой приятель этого по его просьбе не рисовал через карандаш.

— Я-то понимаю, — согласился Татаринов без всякой улыбки. — Больше вам скажу: три года назад, в спокойное время, я бы за такую бумажку уцепился обеими руками. Послал бы толкового агента на Можайскую, прижал бы дворника, вызвал бы слесаря с околоточным и вскрыл квартиру под предлогом проверки, не помер ли жилец от удара. Но посудите сами, с чем я пойду к начальству или к товарищу прокурора сегодня? Какие у нас есть доказательства, что с вашим Фогелем стряслась беда по чьей-то злой воле? Ему кто-нибудь открыто угрожал при свидетелях? Нет. На него нападали на улице или во дворе? Никто ничего подобного не видел и в участок не заявлял. Тело его с ножевыми или огнестрельными ранами где-нибудь выловили? Тоже нет, вы сами говорите, что по больницам и покойницким чисто.

Он поднялся из-за стола, подошел к двери кабинета и на секунду приоткрыл ее. В комнату тут же ворвался гул десятка голосов, чей-то надрывный кашель, топот сапог и звон колокольчика из приемной. Татаринов захлопнул дверь, повернул ключ на пол-оборота и вернулся на место.

— Посмотрите вокруг, доктор, — сказал он глухо. — Сейчас не то время, чтобы гоняться за тенями четырехмесячной давности. В Петербурге творится черт знает что. Забастовки, митинги на каждом углу, в рабочих кварталах стреляют в городовых, по ночам громят лавки и грабят прохожих целыми шайками. У меня люди по трое суток домой не ходят, спят на сундуках в дежурке, а нераскрытых грабежей и настоящих, бесспорных убийств с трупами лежит на столах столько, что до весны не разгрести. Все силы уходят на то, чтобы город окончательно не встал на дыбы. Кто мне даст людей на розыск немца, про которого даже неизвестно, убит он или живет себе припеваючи где-нибудь под Франкфуртом?

Я молчал. Возразить ему по существу было нечего. С точки зрения полицейского чиновника, у которого за дверью сидят живые ограбленные и избитые, история с исчезнувшим химиком и карандашным следом под чернилами выглядела пустяком, не стоящим казенного времени.

— Вот если вы мне принесете прямые улики преступления, — продолжал Татаринов уже мягче, протягивая мне обратно записку и лупу, — тогда разговор будет другой. Кровь, следы борьбы, труп, похищенные вещи, свидетеля, который своими глазами видел нападение и в здравом уме готов подписать протокол у следователя. Тогда я, невзирая ни на какую суматоху, дам делу законный ход в тот же день. А пока этого нет, извините, Вадим Александрович, руки у меня связаны.

Я убрал записку в бумажник, спрятал лупу в карман и поднялся со стула.

— Что ж, Дмитрий Алексеевич, спасибо за прямоту. По крайней мере, я знаю, на что рассчитывать.

— Вы на меня не сердитесь, доктор, — Татаринов тоже встал и протянул через стол руку. — Я вам от души сочувствую с вашей лечебницей, но выше головы не прыгнешь. И будьте осторожнее, пожалуйста. Если записку действительно рисовали те люди, о которых вы думаете, то старались они не ради пустого баловства.

Из управления сыскной полиции я вышел в самом мерзком расположении духа. Дождь перестал, но ветер с залива усилился и гнал по тротуару мокрые желтые листья вперемешку с обрывками газет. Значит, помощи от казенного сыска ждать не приходится: пока не найдешь мертвое тело или железные улики, пальцем никто не пошевелит. А чтобы понять, где искать улики и за что вообще могли убрать тихого лабораторного немца, который даже газет в руки не брал и со склянками разговаривал по-немецки, оставалось только одно — снова идти на Рузовскую к Краузе.

Двадцать пятый дом встретил меня знакомой подворотней и булыжным двором, посреди которого стояла распряженная ломовая телега, нагруженная оплетенными соломой стеклянными бутылями. Двое рабочих в брезентовых фартуках с грохотом скатывали по доскам пустые бочки. Из низкого кирпичного корпуса, где помещалась красильня, валил густой белесый пар, и во всем дворе остро пахло уксусной кислотой, жженой серой и чем-то сладковатым, от чего першило в горле.

Я поднялся на крыльцо двухэтажного флигеля, толкнул тяжелую дверь и прошел через прихожую в общую лабораторию. Здесь с прошлого раза ничего не переменилось: на длинных столах под вытяжными колпаками кипели в песчаных банях круглодонные колбы, на веревках у окон висели выкрашенные в синий и бурый цвет лоскуты сукна, а рыжий лаборант Степан у раковины перетирал в фарфоровой ступке какой-то желтый порошок.

Увидев меня, Степан отложил пестик и вытер руки о халат.

— Вы опять к Эрнсту Карловичу?

— Да, на пару минут, если он не занят.

— У себя сидит, счета проверяет. Проходите, он один.

Я постучал в стеклянную перегородку конторки и отворил дверь. Краузе сидел за своим конторским столом в сером рабочем халате, накинутом поверх суконной куртки, и в очках с круглой металлической оправой сверял накладные с записями в толстой амбарной книге. Рядом на железном подносе, как и в прошлый раз, стоял кофейник над маленькой спиртовкой.

Когда я вошел, он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков и слегка удивился.

— Господин Соколов? А я вас сегодня не ждал. Что-нибудь выяснилось насчет Карла Генриховича?

— Увы, Эрнст Карлович, пока ничего утешительного, — сказал я, подходя к столу. — На Можайской по-прежнему заперто, дворник твердит, что с середины июля жильца не видел. Я завтра собираюсь писать матери в Москву, да вот решил прежде заглянуть к вам еще на несколько минут.

Я опустился на стул, помолчал секунду, подбирая слова, какие пристали бы встревоженному родственнику, и посмотрел прямо в бледные глаза заведующего.

— Видите ли, Эрнст Карлович, мне вся эта история с внезапным отъездом кажется очень странной. Человек бросает жалованье, бросает квартиру, за которую сам же уплатил за полгода вперед, оставляет книги, журналы, зимние вещи и исчезает без единого слова родным. Так не уезжают на новую службу. Я вчера весь вечер думал: не мог ли Карл Генрихович в последнее время работать в вашей лаборатории над чем-то таким, из-за чего у него вышли крупные неприятности?

Краузе снял очки, положил их на раскрытую книгу и с некоторым недоумением уставился на меня. Пятнистые, въевшиеся в кожу следы реактивов на его пальцах при дневном свете казались почти черными.

— Неприятности? От химических опытов? Помилуйте, господин Соколов, какие неприятности могут быть у старшего химика красильного товарищества? Мы ведь не динамит здесь варим и не фальшивые кредитки печатаем. Наше дело — анилиновые и ализариновые пигменты, протравы для ситца, сернистые красители для шерсти. Самое большее, что тут может случиться, — это если треснет реторта на огне да обожжет кислотой руки или испортит партию товара.

— Я не о несчастном случае на производстве говорю, — мягко пояснил я. — Мало ли что бывает. Может быть, он изобрел какой-нибудь особый состав, который стоил больших денег, или проводил опыты по чьему-то стороннему заказу? Вы ведь знаете, над чем он работал в июне и июле, перед самым исчезновением?

Краузе потер переносицу, потом откинулся на спинку стула и сцепил руки на груди.

— По совести сказать, господин Соколов, всего, что делал Фогель, я не знаю и знать не мог. Вы себе, вероятно, представляете нашу работу как службу в страховой конторе, где за каждым писцом сидит старший столоначальник и проверяет каждую исходящую бумагу. У нас так не заведено. Фогель не мальчик-практикант из института, он сложившийся специалист с огромным опытом. Я давал ему общую задачу: скажем, добиться прочной оливковой окраски для сукна по заказу из Ревеля или удешевить получение промежуточного продукта, чтобы не выписывать его втридорога от Бадена из Германии. А какими путями он к этому пойдет, какие поставит реакции и что с чем станет смешивать — в это я не лез.

— Значит, он мог заниматься здесь и какими-то собственными изысканиями?

— Разумеется, мог! — Краузе развел руками. — Он приходил раньше всех, уходил в десятом часу вечера, когда я давно сидел дома за ужином, а иной раз и вовсе оставался ночевать в лаборатории. Пробовал разные вещи, возился со своими склянками, заказывал через контору реактивы. Пока заводские заказы выполнялись в срок и без брака, мне и в голову не приходило стоять у него над душой и заглядывать в каждую колбу.

— А в его лабораторных журналах или в тех черновиках, что вы мне показывали, разве не видно, чем именно он занимался помимо красок? — спросил я. — Вдруг там попадалось что-то совсем постороннее, к вашему красильному делу не относящееся? Например, какие-нибудь аптекарские или медицинские составы?

При слове «медицинские» Краузе даже не повел бровью — стало быть, ни про какой «Хлоросан» и ни про какого доктора Громова он действительно слыхом не слыхивал. Вместо этого он снисходительно усмехнулся, как усмехается профессор, когда несведущий человек говорит глупость о его предмете.

— Послушайте меня, господин Соколов, — сказал он назидательно. — Химия — наука особая. В ней нельзя провести черту и сказать: вот до сих пор идет краска для ситца, а отсюда начинается аптека или что-нибудь еще. Все переплетено самым тесным образом. Хочешь ты получить одно вещество — тебе сплошь и рядом приходится сперва сварить совсем другое, ни капли на него не похожее. Берешь каменноугольный деготь, гонишь из него бензол, фенол, нафталин, нитруешь, восстанавливаешь, хлорируешь. На третьей ступени у тебя в колбе получается соединение, которым впору травить крыс или лечить лихорадку, а на пятой ступени из него же выходит превосходный малиновый пигмент для дамских лент.

Он взял со стола карандаш и постучал тупым концом по странице конторской книги.

— Или возьмите другой случай, — продолжал Краузе, входя во вкус объяснения. — Уперлась у вас реакция и не идет. Хоть сутки кипяти смесь, выход ничтожный. Чтобы она пошла как следует, нужно найти и прибавить катализатор — вещество, которое само в конечный продукт не входит, но подталкивает процесс. А катализатор этот зачастую приходится брать совершенно из другой области, которая человеку со стороны покажется дикой и нелепой. Так вот и Фогель: он вполне мог неделями возиться с какими-нибудь хлорпроизводными фенола или солями тяжелых металлов, которые на первый взгляд выглядели для нашей фабрики совершенно посторонними. Только посторонними они были исключительно с виду! А на деле он мог искать новый способ окисления или более дешевую протраву. Поэтому даже если бы я каждую субботу читал его рабочие тетради от корки до корки, я бы ни за что не отличил, где он ищет путь к нашей ревельской краске, а где пробует что-то на свой собственный страх и риск.

Я кивнул. Объяснение было более чем вразумительное. Фогель имел под рукой отличную лабораторию, казенные реактивы, полную свободу действий и начальство, которое любую странную возню с фенолами считало частью работы над красителями. Лучшего места, чтобы втихомолку синтезировать для Громова и компании фон Райхерта новый препарат — или, наоборот, случайно наткнуться при опытах с красками на вещество с антисептическим действием, — и придумать было нельзя.

— Понимаю, Эрнст Карлович, — сказал я, поднимаясь со стула. — Стало быть, по бумагам тут ничего не разберешь. Извините, что снова отнял у вас время.

— Ничего, господин Соколов, — Краузе снова надел свои круглые очки и подвинул к себе счета. — Жаль, что ничем не могу утешить вашу матушку. Но вы все-таки не рисуйте себе сразу бог весть каких ужасов. Карл Генрихович человек со странностями, ему ничего не стоило уехать куда-нибудь на фабрику в Лодзь или в Ригу и за четыре месяца ни разу не вспомнить про почтовый ящик. Когда у него работа шла на лад, для него весь остальной свет переставал существовать.

Я попрощался, вышел через лабораторию, где Степан уже разливал по плоским кюветам какую-то густую фиолетовую жижу, похожую на алхимическое снадобье, и снова очутился на булыжном дворе.

Идти сразу домой не имело смысла. До Можайской отсюда было рукой подать — каких-нибудь пять минут неспешного шага через проходной двор. Правда, Корнеев велел мне туда не соваться, чтобы не мозолить глаза, но тогда он говорил о высоком военном враче в шинели с погонами, а сейчас я был в обыкновенном темном пальто и фетровой шляпе, ничем не выделяясь среди тысяч петербургских конторщиков, поверенных и приказчиков. Мне хотелось еще раз самому постоять на площадке третьего этажа, посмотреть на дверь седьмой квартиры, на замочную скважину, на расположение окон со двора. Вдруг в голову придет какая-нибудь дельная мысль, которую я упустил в первый раз.

Я прошел по Рузовской, свернул за угол и через несколько минут уже входил в знакомый подъезд восемнадцатого дома на Можайской. Внизу у лестницы никого не было, из дворницкой во дворе доносился ленивый стук колуна. Я неторопливо поднялся по стертым каменным ступеням на третий этаж.

Здесь, как и в прошлый раз, стоял густой серый полумрак: узкое окно площадки упиралось в глухую кирпичную стену соседнего флигеля, по которой ползли бурые потеки сырости.

Я подошел к двери и остановился перед пыльным половиком, стараясь не наступать на него, чтобы не оставить отпечатков каблуков. Медная табличка «К. Г. Фогель» тускло темнела в полутьме. Я наклонился к замочной скважине. Замок был самый заурядный, врезной, какие ставят в недорогих доходных домах по всему городу, с широкой латунной накладкой, позеленевшей по краям. Дверь сидела в коробке плотно, но дерево рассохлось от времени, и у косяка темнела узкая щель. Никаких печатей или бумажных полосок на двери, разумеется, не было.

Я постоял с минуту, прислушиваясь к мертвой тишине за дверью Фогеля и размышляя, можно ли сюда как-нибудь проникнуть без шума, как вдруг у меня за спиной сухо и громко щелкнул французский замок.

Я быстро обернулся. Дверь восьмой квартиры, обитая черной потрескавшейся клеенкой, приотворилась.

На пороге стояла все та же маленькая, высохшая соседка Фогеля. На голове у нее по-прежнему криво сидел пожелтевший кружевной чепец, из-под которого торчали бумажные папильотки, а худые плечи укутывали две шерстяные шали, надетые одна поверх другой и сколотые на груди большой камеей.

Я снял шляпу и слегка поклонился.

— Здравствуйте, сударыня.

Старуха ничего не ответила. Она смотрела прямо на меня своими непонятными глазами, и лицо у нее, сморщенное, как печеное яблоко, оставалось совершенно неподвижным. Пальцы левой руки привычно теребили бахрому верхней шали. Так прошло несколько долгих секунд; я уже подумал, что она сейчас снова испугается и захлопнет дверь перед самым моим носом, но старуха вдруг отступила на шаг в темноту своей передней и поманила меня скрюченным указательным пальцем.

— Идите сюда, — проговорила она тихо, но вполне внятно. — Не стойте на лестнице.

Я на мгновение заколебался, глянул вверх и вниз по пустым пролетам, потом перешагнул через ее порог. Старуха тут же закрыла за мной дверь и дважды повернула ключ в замке.

В квартире стояла такая темень и духота, что после сырого лестничного воздуха мне стало не по себе. В передней горела только крошечная масляная лампадка в углу под потемневшим образом в медном окладе, отбрасывая тусклое красноватое пятно на потолок. Высокие двери, ведущие в комнаты, были настежь открыты, но дневной свет оттуда почти не пробивался: все окна были наглухо затянуты тяжелыми, выцветшими от времени портьерами. Пахло старым сундуком, камфорой, лампадным маслом, пылью и черт знает чем еще.

Прислуги нигде не было ни видно, ни слышно. Во всей большой квартире стояла глухая, ватная тишина, в которой даже уличный шум пропадал без следа. Вдоль стен передней громоздились какие-то темные пузатые комоды, на полу темнели стопки старых перевязанных газет, а из высокого зеркала в облезлой золоченой раме, подернутого мутной амальгамой, на меня глянуло мое собственное искаженное отражение. На какую-то долю секунды я даже пожалел, что оставил дома в ящике стола свой браунинг. Разумеется, бояться высохшей старушонки весом в два пуда было глупо, но обстановка в этой темной норе была до того дикая, что рука невольно искала в кармане что-нибудь огнестрельное. Вдруг в соседней комнате за портьерой сидит какой-нибудь ее безумный родственник с окровавленным тесаком.

Однако в комнатах никого не оказалось. Никто с сатанинским смехом не выпрыгнул мне навстречу. Старуха мелкими шаркающими шагами провела меня в столовую, где на каминной полке под стеклянным колпаком стояли давно остановившиеся бронзовые часы с пастушкой, и указала на круглый стол, накрытый тяжелой бордовой скатертью с кистями.

— Садитесь, — велела она все тем же тихим, ровным голосом старой барыни.

Я положил шляпу на край буфета, отодвинул резной стул с высокой спинкой и сел. Старуха устроилась точно напротив меня, сложила сухие руки на скатерти и уставилась мне в переносицу.

Я ждал, что она сейчас заговорит, но она молчала. В полумраке столовой было видно, как под кружевным чепцом чуть вздрагивают бумажные трубочки папильоток и как беззвучно шевелятся ее тонкие, бескровные губы. Сказать, что хозяйка квартиры не в своем уме, значило ничего не сказать: перед глазами было, как любят писать в учебниках, душевное расстройство на почве обратного развития мозга, когда человек живет впотьмах среди обрывков давних воспоминаний и собственных страхов. И давить на такую больную расспросами было совершенно бесполезно — замкнется, испугается и выгонит вон.

Поэтому я сидел неподвижно, положив ладони на колени, и терпеливо ждал.

Прошла минута, за ней вторая. Вдруг старуха чуть качнулась корпусом вперед-назад, прикрыла веки и начала вполголоса что-то напевать. Мотив был тягучий, бесконечный и без единого понятного слова — то ли старый французский романс, который ей пели в девичестве семьдесят лет назад, то ли колыбельная, то ли вовсе панихида. Голос у нее дребезжал, срываясь на высоких нотах, а сухие пальцы в такт этому мычанию постукивали по бордовой скатерти.

От этого тихого пения в темной, наглухо законопаченной комнате с остановившимися часами у меня по спине поползли мурашки. За время врачебной практики и войны я насмотрелся всякого, но здесь было совсем жутко. Сидит напротив старушка в чепце, аккуратная, с правильным петербургским выговором, и поет в темноте невесть кому.

Я не шевелился и не перебивал ее. Еще через минуту она так же внезапно оборвала свое пение на полуслове, открыла глаза, подалась через стол ко мне и отчетливо проговорила:

— Его убили!

Я вздрогнул от неожиданности. Одно дело — строить догадки над чернильными штрихами в записке, и совсем другое — услышать это короткое слово в упор.

— Кого? — тихо спросил я, стараясь не менять тона, чтобы не спугнуть внезапное прояснение в ее голове. — Карла Генриховича?

— Его, — кивнула старуха. Взгляд у нее сейчас был совершенно осмысленный и твердый. — Все говорят, будто он уехал в чужие края, а его убили.

— Кто его убил, сударыня? Вы видели этих людей?

Она медленно покачала головой, и бумажные папильотки сухо зашуршали о воротник шали.

— Я не знаю, кто они. Лиц не разглядела, на площадке темно, лампу у нас лестничную на лето гасят, керосин жалеют. Но я все видела в щелку, когда цепочку накинула. Ночью это было, в самую середину лета, когда духота стояла. Двое их было, оба в темном, в длинных пальто и в шляпах, надвинутых на самые глаза. Они вышли от него и понесли его вниз по лестнице. Один держал под мышки, другой за ноги. А голова у него набок висела, вот так… — Она показала, уронив подбородок к худой ключице, и снова выпрямилась. — Живой человек так голову не держит, и сапоги у него по ступенькам волочились, не стучали. Унесли и не вернулись.

Середина лета — тот самый июль, ночь с одиннадцатого на двенадцатое. И никаких вещей, никаких чемоданов, о которых расспрашивал дворника человек Корнеева. Двое в темном просто вынесли тело из квартиры, погрузили в ночную пролетку или в карету у подъезда, пока дворник спал в своей дворницкой, и увезли.

— Вы слышали шум, крики, выстрел? За что его могли убить? — осторожно спросил я.

Старуха снова замолчала. Глаза ее скользнули с моего лица куда-то в сторону, на тусклое зеркало буфета. Я терпеливо ждал, не произнося ни звука.

— Шуму не было, — прошептала она наконец, наклоняясь еще ниже к столу, точно боялась, что нас подслушают через стену. — Он тихий был человек, только боялся очень в последние дни, все оглядывался на лестнице. А убили его из-за того, что он прятал. У него дома был тайник…

— Тайник? — переспросил я. — Какой тайник? Откуда вы об этом знаете, сударыня? Он сам вам рассказывал?

Она не ответила. Морщинистое лицо ее вдруг обмякло, осмысленное выражение в светлых глазах погасло, точно задули свечу за стеклом, и она снова уставилась сквозь меня в пустоту. Губы ее дрогнули, сложились трубочкой, и в затхлой тишине столовой опять поплыло то же самое дребезжащее, бесконечное мычание без слов. Она покачивалась на стуле взад и вперед, глядя в темный угол комнаты, и меня для нее больше не существовало.

Я посидел против нее еще минуты три или четыре. Попробовал окликнуть ее потихоньку, спросил еще раз про тайник и про то, где именно в седьмой квартире он мог находиться, но старуха даже головы не повернула и только запела чуть громче, перебирая пальцами бахрому шали. Добиваться от нее чего-либо дальше было пустой тратой времени: окно в ее помутившемся рассудке захлопнулось так же внезапно, как и открылось, и ждать нового просвета можно было хоть до завтрашнего утра.

Я бесшумно поднялся из-за стола, взял с буфета свою шляпу, еще раз поклонился поющей старухе и вышел в переднюю. Сам отпер входную дверь двумя оборотами ключа, шагнул на лестничную площадку и плотно притворил за собой обитую клеенкой створку. Почти тотчас же изнутри звякнула накинутая цепочка. Выходит, провожать меня она все-таки пошла, хотя на слова и не отзывалась.

Я быстро спустился по лестнице и вышел на улицу, с наслаждением вдыхая холодный сырой воздух. После камфорной духоты восьмой квартиры октябрьская слякоть показалась мне сущим благословением.

Шагая по Можайской, я обдумывал услышанное. Конечно, старуха безумна, тут двух мнений быть не может. Однако в ее рассказе не было ни чертей, ни голосов из печной трубы, ни прочего бреда, какой обычно несут помешанные. Все, что она видела в глазок, укладывалось в известные мне факты: середина лета, ночные посетители в темном, которых раньше замечал и дворник, отсутствие вещей и полное исчезновение жильца, за которым наутро последовала фальшивая записка Краузе. И про тайник она наверняка выдумала не сама — немец скорее всего в минуту страха обмолвился словом.

Если у Фогеля в квартире действительно остался ненайденный тайник, то там могли лежать и настоящие рабочие записи по «Хлоросану», и переписка с Громовым или людьми барона фон Райхерта, и образцы самого вещества. Все то, за что химика убили и чего убийцы, возможно, так и не сумели отыскать в темноте второпях, когда выносили тело.

Бежать с этим открытием обратно на Офицерскую к Татаринову было совершенно бессмысленно. Я живо представил себе лицо Дмитрия Алексеевича, когда я скажу ему, что главной свидетельницей обвинения выступает старуха в папильотках, которая сидит за штофными занавесками в полной темноте и вместо ответов на вопросы поет без слов. Татаринов мне еще утром популярно объяснил, что с подобными сказками к товарищу прокурора за ордером на обыск не ходят.

Вывод напрашивался сам собой: слова соседки необходимо проверить лично. В квартиру Фогеля нужно забраться, и чем скорее, тем лучше.

Но как туда попасть? Ключ, по словам дворника, был всего один, и его унесли вместе с Фогелем или забрали убийцы. Ломать дверь фомкой нельзя — грохот на пустой каменной лестнице поднимется такой, что сбегутся все. Значит, замок нужно отпереть тихо, аккуратно, чтобы на двери не осталось ни одной царапины, войти, осмотреться и так же тихо запереть за собой.

Требовался человек, который умеет обращаться с чужими дверями профессионально.

Я посмотрел на часы. Было уже около пяти вечера, на улицах начинали зажигать газовые фонари, и в сизом сумраке желтые огни расплывались мокрыми пятнами. В это время Николай Степанович обычно уже заканчивал свои дела с бельевыми книгами в лечебнице на Тверской и возвращался к себе на Суворовский проспект.

Бывший мой сосед по доходному дому подходил для такого разговора лучше всех. За годы своей петербургской жизни после отставки Николай Степанович оброс знакомствами в самых разных слоях общества, в том числе и в таких, о которых в приличных гостиных вслух не поминают. Весной, когда мне понадобилось вытащить из кармана рябого медника Лапшина бумажку со шпаргалкой для суда, Николай без лишних расспросов за один вечер сыскал в Таировом переулке за Сенной двоих молодцов, которые обделали дело в лучшем виде. Уж если у него водились приятели среди ночных грабителей, то знакомые квартирники, умеющие без шума отпирать дверные замки, должны были найтись подавно. Тем более что замок у Фогеля на Можайской с виду стоял самый обыкновенный, без всяких хитрых секретов.

Дом на Суворовском встретил меня совершенно таким же, каким я его оставил перед отъездом на войну: облупленный желтый фасад, узкая подворотня и булыжный двор-колодец, в глубине которого тускло светились кухонные окна.

Я вошел в подъезд и только поставил ногу на первую ступеньку лестницы, как дверь квартиры на первом этаже отворилась и на пороге показалась Аграфена Тихоновна с пустым помойным ведром в одной руке и связкой ключей в другой. На носу у Графини сидели очки в железной оправе, а поверх темного платья была повязана неизменная серая косынка.

Увидев меня под тусклым рожком газового фонаря, она замерла, прищурилась сквозь очки и поставила ведро прямо на каменные плиты пола. Оно гулко звякнуло дужкой.

— Батюшки-светы! — всплеснула руками Аграфена Тихоновна на весь подъезд. — Вадим Александрович! Да неужто вы? Живой, невредимый!

— Здравствуйте, Аграфена Тихоновна, — улыбнулся я, снимая шляпу. — Как видите, живой.

На ее громкий возглас сверху, со площадки второго этажа, тут же перегнулся через перила толстый, краснолицый Смородин в домашней жилетке и туфлях на босу ногу, а из приоткрытой двери соседней квартиры выглянула его жена Варвара, вытирая руки о передник. Следом за ними на лестнице показалась и вдова-учительница Ольга со стопкой ученических тетрадей под мышкой. Любопытство в этом доме по-прежнему работало быстрее любого телеграфа.

— Вадим Александрович вернулся! — объявил Смородин басом, обращаясь ко всей лестнице сразу, и тяжело затопал вниз по ступеням. — Вот так гость! А мы тут с весны гадаем, куда вы запропастились! Говорили, будто на войну подались, к японцам!

— Здравствуйте, господа, — сказал я, здороваясь по очереди со Смородиным, Варварой и учительницей. В отличие от того давнего дня, когда меня уводили отсюда околоточные по делу Дашкова и все жильцы глядели на меня как на покойника, сейчас лица у всех были самые радушные и оживленные. — На войну не на войну, а на Дальнем Востоке побывать довелось. Недавно вот приехал с Сахалина.

— С Сахалина⁈ — ахнула Варвара и даже перекрестилась. — Господи помилуй, да ведь там каторжники одни да японцы! Как же вас туда занесло, Вадим Александрович?

— По медицинской части направили, — ответил я скромно, не вдаваясь в подробности. Рассказывать бывшим соседям, какую должность я занимал на острове, как командовал всеми лазаретами, получал чины и ордена, мне совершенно не улыбалось. Газет с правительственными реляциями они явно не читали, слухи до Суворовского проспекта не дошли, и лишний почет мне здесь был ни к чему.

— Работал в лазарете, лечил раненых и больных. А когда мир подписали и наших оттуда вывезли, вернулся обратно в Петербург.

— И слава богу, что руки-ноги целы! — сказала Аграфена Тихоновна, оглядывая мое пальто и шляпу с видом знатока. — Похудели вы только малость с лица, Вадим Александрович, да взгляд у вас какой-то совсем строгий сделался. А служить теперь где же будете? Опять на Тверскую пойдете, куда вы нашего Николая Степановича пристроили?

— Пока еще точно не знаю, Аграфена Тихоновна, — я развел руками. — Бумаги из ведомства только вышли, сижу вот, жду, какое место мне предложат. Где вакансия откроется, туда и пойду.

— Уж такому доктору место найдется! — уверенно прогудел Смородин, похлопывая себя по животу! Вы бы к нам обратно на фатеру въезжали, Вадим Александрович, а? Мы бы что-нибудь придумали!

— Спасибо на добром слове, Петр Иванович, но я уже устроился, — ответил я. — А сегодня зашел проведать старых знакомых да повидать Николая Степановича. Он дома сейчас?

— Дома, дома, где ж ему быть, — закивала Графиня, подхватывая с пола свое ведро. — С полчаса как из вашей больницы пришел, керосинку у себя разжег, должно быть, чай кипятит. Поднимайтесь на второй этаж, Вадим Александрович, он вам небось обрадуется пуще родного брата, а то все один да один, только папиросками своими чадит на всю лестницу.

Я еще раз раскланялся с бывшими соседями, пообещал как-нибудь заглянуть на чай и поднялся на второй этаж к знакомой двери в конце темного коридора. Постучал два раза костяшками пальцев.

— Войдите, не заперто! — отозвался изнутри глуховатый, чуть хрипловатый голос, за которым последовал короткий сухой кашель.

Я нажал на ручку и переступил порог.

Комната Николая Степановича была небольшой, узкой, с одним окном во двор-колодец и старой изразцовой печкой в углу. Обстановка здесь держалась полувоенная, спартанская: узкая железная койка, застланная серым солдатским одеялом без единой складки, под кроватью окованный жестью сундук, у стены пара растоптанных, но густо смазанных дегтем сапог, а на подоконнике — чугунная керосинка, на которой шумно пускал пар жестяной чайник. Сам хозяин в полинялой фланелевой рубахе с расстегнутым воротом сидел за некрашеным столом и чистил перочинным ножиком вареную картофелину, положив рядом на газету кусок черного хлеба и соленый огурец.

Увидев меня, Николай отложил ножик, быстро поднялся со стула и вытер руки о полотенце. Под коротко стриженными седоватыми усами мелькнула сдержанная улыбка.

— Вадим Александрович, — сказал он, крепко сжимая мою ладонь своими жилистыми пальцами. — Вот не гадал, что ты ко мне сам пожалуешь. Думал, завтра в конторе или на углу встретимся. Проходи, садись к столу. Пальто вешай на гвоздь у двери, не стесняйся. Чаю выпьешь с дороги?

— От чая не откажусь, Николай Степанович, на улице сырость порядочная, — ответил я, вешая пальто с шляпой на вбитый в косяк деревянный колок и садясь на табурет у стола. — На Тверской все тихо?

— Тихо, — Николай снял с керосинки закипевший чайник, засыпал в глиняный заварочный чайничек щепотку черного чая и залил крутым кипятком. — Громов нынче до обеда запершись с Сутугиным сидел, какие-то ведомости составляли, а самого снадобья ихнего пока на склад не привозили. Я у старшей сиделки и у аптекарского служителя мимоходом выспросил: полки в шкафу освободили, велели вымыть с содой, ждут чего-то со дня на день. Как привезут ящики — я тебе в тот же вечер весточку подам.

Он поставил передо мной граненый стакан в жестяном подстаканнике, налил крепкой темной заварки, долил кипятку и сел напротив, доставая из кармана шаровар пачку дешевых папирос. Прикурил от спички, глубоко затянулся и внимательно посмотрел на меня сквозь сизый дымок.

— Только ты ведь ко мне сейчас не про больничные дела спрашивать пришел, Вадим. По глазам вижу, что дело у тебя другое, срочное. Выкладывай, что стряслось.

Я обхватил горячий стакан ладонями, отпил глоток чая и понизил голос, чтобы нас случайно не услышали за тонкой перегородкой в коридоре.

— Дело действительно срочное, Николай. И касается оно все того же препарата, который ждут у вас на Тверской. Помнишь, я тебе говорил про «Хлоросан» и про то, что в статье назван химик, который его сделал?

— Помню. Немец какой-то.

— Фогель. Карл Генрих. Я разыскал, где он жил и где служил. Так вот, на службе его не видели с двенадцатого июля. Заведующему принесли от него записку, будто он нашел другое место и срочно уехал из Петербурга. Я эту записку достал и проверил под сильной лупой. Ее писал не Фогель. Чья-то чужая рука сперва перевела буквы карандашом по образцу из его старых бумаг, потом обвела чернилами, а карандаш стерла резинкой.

Николай медленно выпустил струйку дыма к потолку и прищурился.

— Подделали, значит.

— Именно. А сегодня я был у его квартиры на Можайской и разговаривал с соседкой по площадке. Старуха, правда, малость тронутая умом, но кое-что она видела своими глазами в дверную щель. Говорит, в середине лета ночью двое мужчин в темных пальто вынесли Фогеля из его квартиры вниз по лестнице. И добавила, что его убили, а дома у него был какой-то тайник.

Николай хмыкнул, стряхнул пепел на край старого блюдца и покачал головой.

— Н-да, Вадим. Веселые у тебя дела пошли, ничего не скажешь. Одно другого краше. В полицию, к своему знакомому, не ходил?

— Ходил утром, еще до разговора со старухой, показывал записку. Он говорит, что без трупа и прямых улик насилия никто этим заниматься не станет, а со словами сумасшедшей бабки к нему и соваться незачем. Поэтому у меня остался только один выход: нужно самому забраться в квартиру Фогеля и посмотреть, что там внутри. За квартиру заплачено до января, туда с июля никто не входил, даже дворничиха. Но ключа, сам понимаешь, у меня нет, а ломать дверь нельзя. Я к тебе вот зачем пришел, Николай: у тебя ведь по старым делам остались знакомые среди тех, кто по криминальной части ходит?

— Ну, положим, остались, — осторожно ответил Николай, не сводя с меня прищуренных глаз. — А тебе кто нужен?

— Человек, который умеет тихо и чисто отпирать чужие замки. Квартирник, или как их там называют. Замок у Фогеля самый обыкновенный, врезной, без всяких фокусов. Заплачу сколько скажешь, лишь бы открыл дверь, не наследил и язык держал за зубами.

Николай допил свой чай, отставил стакан и с минуту сидел молча, потирая пальцами небритый подбородок. Потом отрицательно покачал головой.

— Квартирники знакомые у меня есть, Вадим. Взять хоть Сеньку Хоря с Лиговки, тот любой замок гвоздем в три счета отпирает. Только вот вопрос: нужны ли они нам в таком деле? Ты сам головой подумай. Одно дело — велеть ребятам с Таирова переулка в темноте вытряхнуть карманы у пьяного медника, они тогда даже в лицо тебя не видели и фамилии твоей не знали. И совсем другое — повести вора на адрес, где человека убили. Квартирник ведь не слепой и не дурак. Он с тобой пойдет, улицу и номер квартиры запомнит, увидит, что жилье пустое и что ты там не серебряные ложки по буфетам ищешь, а что-то посерьезнее. Сегодня он от тебя четвертную возьмет и промолчит, а завтра его сыскная на какой-нибудь краже прихватит за шиворот, и он на первом же допросе тебя со всеми потрохами сдаст, чтобы себе срок скостить. Или тем же людям, которые твоего химика унесли, за сотню рублей продаст, кто в ихнюю квартиру лазил. Зачем нам лишний язык?

Довод был резонный.

— Справедливо, — признал я. — Лишний свидетель там ни к чему. Но без отмычек мы в квартиру все равно не войдем, а я замки открывать не умею.

— Зато я маленько умею, — спокойно сказал Николай и усмехнулся в усы.

Он поднялся с табурета, нагнулся к изголовью кровати, выдвинул из-под нее тяжелый окованный сундук и откинул крышку. Некоторое время он рылся на самом дне среди старых портянок, ремней и жестяных коробок, потом выпрямился и положил передо мной на край стола продолговатый сверток из промасленной серой парусины, перевязанный сыромятным ремешком.

Николай развязал ремешок. Внутри в нашитых кожаных петлях лежали десятка полтора стальных крючков, бородков и тонких пластинок самой разной формы — одни прямые с загнутыми под прямым углом лапками, другие волнистые, третьи совсем узкие, как хирургические зонды. Металл был темный, крепкий, хорошо отполированный руками и смазанный маслом, чтобы не брала ржавчина.

— Вот, полюбуйся, — сказал Николай, трогая пальцем крайний крючок. — Настоящий воровской инструмент, тульской ковки. Лет пять назад один знакомый слесарь с Песков за карточный долг отдал, когда деньгами расплатиться не смог. Я сперва хотел выбросить от греха подальше, чтобы при случае городовой не привязался, а потом оставил в сундуке. И, между прочим, от скуки на старых замках, какие у нашего Прохора в мастерской валялись, руку набил. Обыкновенный дверной замок в два оборота, ежели там не сейфовая задвижка, я тебе без всякого Сеньки Хоря за пять минут открою. И никто, кроме нас двоих, об этом знать не будет.

Я с уважением посмотрел на разложенные крючки, потом на бывшего прапорщика.

— Выручаешь, Николай Степанович. Тогда давай завтра к вечеру, как стемнеет, и сходим на Можайскую?

Николай не спеша завернул отмычки обратно в промасленную парусину, затянул ремешок, но убирать сверток в сундук не стал, а положил руку поверх него и посмотрел на меня очень серьезно.

— Открыть-то я попробую, Вадим, за этим дело не станет. Только ты мне прежде ответь на один простой вопрос: а что ты там, за этой дверью, искать собираешься?

— Как что? — удивился я. — Следы того, что там произошло. И этот самый тайник, про который говорила соседка.

— Вот то-то и оно, — Николай назидательно поднял прокуренный палец. — Ты рассуждай по-здравому, как человек военный. Ежели твоего химика в самом деле пристукнули в квартире еще в июле, да не какие-нибудь пьяные оборванцы с ножом, а люди аккуратные, которые потом посыльного с рисованной запиской присылали и тело ночью без шума вынесли, — неужто ты думаешь, что они там посреди горницы лужу кровищи оставили да опрокинутые стулья? Черта с два! Они перед уходом все следы зачистили, коврик, ежели запачкался, с собой забрали, а мебель по местам расставили. Придем мы с тобой завтра со свечкой, отопрем замок, постоим в пустых комнатах, поглядим на голый паркет — и дальше что?

Он замолчал, давая мне переварить сказанное, и прищурился еще сильнее.

— Ты ведь сам говорил, что твоему сыщику с Офицерской нужны железные доказательства, — продолжал Николай. — А чем ты докажешь, что в квартире человека убили, если там с виду чисто и прибрано, как перед праздником? Как ты эту самую кровушку на досках обнаружишь? Глазом при огарке свечи ты ее нипочем не углядишь. И второе дело — тайник. Бабка твоя сболтнула слово, а где он есть, не сказала. В квартире небось комнаты три, да прихожая, да кухня. Печка кафельная, подоконники, плинтуса, шкафы, сотни половых досок, стены под обоями. Ты что же, собираешься там ломом все полы подряд вскрывать и штукатурку со стен оббивать? Так мы на первом же гвозде такой тарарам поднимем, что твоя старуха с дворником городового притащат! Ты сперва своей ученой головой крепко подумай, Вадим Александрович, чем ты будешь смытую кровь искать и как этот тайник без лома и топора нащупать. А уж когда придумаешь — тогда возьмем мои железки и пойдем отпирать.

Я сидел на табурете, смотрел на перевязанный ремешком сверток с отмычками и понимал, что отставной прапорщик без всякого университетского образования попал в самую точку. От нетерпения поскорее заглянуть за запертую дверь я собирался лезть в квартиру Фогеля с голыми руками, в тайной надежде, что улики сами бросятся мне в глаза. А между тем Николай был совершенно прав: если там работали серьезные люди, то все видимые следы давно убраны, а тайник, который устраивал для себя осторожный и педантичный немец, уж наверняка не торчит посреди стены на виду у каждого прохожего. Идти туда вслепую — значит только зря рисковать, наследить и уйти ни с чем.

— Ты прав, Николай, — сказал я, допивая остывший чай и поднимаясь из-за стола. — С голыми руками и со свечкой соваться туда глупо. Незачем пороть горячку.

— Вот это разговор, — одобрительно кивнул Николай, поднимаясь следом и пряча сверток с отмычками в карман своего старого пальто, висевшего у печки. — Четыре месяца квартира стояла запертая, постоит и еще пару дней, не сбежит. Ты прикинь, что к чему, подготовься по своей науке, а за мной дело не станет. Только мигни — в любой вечер после службы пойдем и проверим.

Я надел пальто, пожал ему руку, попрощался и спустился по темной лестнице на улицу.

На Суворовском проспекте было уже совсем темно и ветрено; редкие прохожие спешили по домам, пряча лица в поднятые воротники, а в лужах под ногами дрожали желтые отражения фонарей. Домой я решил идти пешком — думалось на ходу всегда лучше, чем в тряской пролетке.

Замечания Николая не выходили у меня из головы, но теперь вместо досады они вызывали знакомый азарт. Задача ведь, если отбросить всякую сыскную романтику, сводилась к двум совершенно конкретным вопросам физики и химии.

Первое — найти следы крови там, где пол протерли и где при обычном свете человеческий глаз ничего не различает. На станции Батраки, когда мы ехали на восток и в теплушке зарезали солдата, мне уже доводилось решать похожую задачу: тогда выручила кварцевая лампа доктора фон Зигеля, дававшая ультрафиолетовые лучи, под которыми замытые и мокрые пятна крови проступали черными кляксами, и проба перекисью водорода. Фон Зигеля с его богатым багажом сейчас под рукой не было, но принцип оставался прежним. Кровь, сколько ее ни три мокрой тряпкой, все равно въедается в поры дерева, в щели между половыми досками, в известку под обоями; гемоглобин и его остатки никуда не исчезают. Нужно только собрать переносной источник подходящего света со светофильтром, отсекающим лишнюю видимую часть спектра, да запастись чувствительным химическим реактивом, который при малейшем соприкосновении со следами крови даст безошибочную реакцию — вспенится или изменит цвет.

Второе — тайник. Если Фогель прятал бумаги, деньги или склянки с препаратом в собственной квартире, он мог устроить хранилище либо в пустоте за обшивкой стены, за печным изразцом или под половицей, либо замуровать жестяную коробку или металлическую шкатулку в кладку. Простукивать все стены и полы молотком или костяшками пальцев — долго, шумно и ненадежно, ухо легко обманывается. Но ведь врач выслушивает грудную клетку больного не ладонью, а стетоскопом, который улавливает малейшую разницу в плотности ткани и резонансе звука. А если внутри тайника лежит металл — жестяная банка, свинцовая трубка, железная коробка или связка ключей, — то здесь и вовсе можно применить электромагнитную индукцию: две катушки с проводом, прерыватель от обыкновенного звонка, сухой элемент и телефонную трубку от аппарата, в которой при приближении к куску железа или меди сразу изменится гудение.

Я засунул руки глубже в карманы пальто и прибавил шагу. Мастерская во втором дворе у нас есть, инструмент кое-какой имеется, Семён с металлом и деревом обращается не хуже любого слесаря, а студент Огарков, который каждый день ходит к нам учить Семёна физике с химией и пропадает в институтской лаборатории, думаю, достанет и катушки, и провода, и нужные реактивы. Нужно сделать эти два прибора, проверить их дома на деле и только тогда, вооружившись как следует, идти вместе с Николаем на Можайскую.