Глава 18

Третьего ноября Ане исполнилось восемнадцать лет. Праздновать она отказалась еще на прошлой неделе, когда я спросил, кого звать.

— Никого, — сказала она тогда. — Ни княгиню, ни Лебедевых. И стола нигде не заказывай.

— Может, все-таки сходим к Палкину?

— Палкина любит Лебедев. Я нет.

Объяснять она ничего не стала, а я не спрашивал. Все равно бесполезно. Хотя причины понятны. День рождения для нее — воспоминания о том, что было в прошлом, и они болезненны, как бы она не храбрилась и не делала вид, что ее это не волнует.

Подарок я купил заранее, в магазине хирургических инструментов на Невском. Приказчик, услышав, что вещь для дамы, долго выкладывал передо мной несессеры с перламутровыми ручками. Препаровальный набор он заворачивал с таким видом, будто это обычный подарок жене на день рождения.

Утром, пока Аня причесывалась, я положил футляр на стол возле ее чашки. Семён внес самовар, глянул на стол и сразу ушел обратно на кухню, хотя делать ему там было уже нечего.

Футляр был плоский, черного сафьяна, длиной в две ладони, с медными застежками. На крышке золотом стояли две буквы: «А. Д.».

Аня вошла, увидела его и сначала посмотрела на меня. Потом села и отстегнула застежки. Инструменты лежали на темно-вишневом бархате, каждый в своем гнезде. Два скальпеля, брюшистый и остроконечный, ножницы прямые и изогнутые, анатомический и хирургический пинцеты, желобоватый зонд, крючки, игла в костяной ручке. Аня пересчитала их пальцем, не касаясь лезвий, и вынула остроконечный скальпель.

Она повернула его к лампе и провела лезвием по ногтю большого пальца, как делаю я, когда проверяю инструмент. Сталь не соскользнула с ногтя, а зацепилась.

— Острый, — сказала она. — У нас в анатомическом театре скальпели как столовые ножи. Прозектор говорит, что тупым студент меньше напортит. Спасибо!

Она обняла меня.

— Столько же напортит, — ответил я, шутливо отбиваясь от поцелуев. — Только медленнее. Или наоборот, быстрее. Знаю я некоторых студентов… Точнее, студенток… Живу с одной…

За это я шутливо, но крепко получил кулаком в грудь. И где это госпожа графиня так научилась?

Скальпель Аня уложила на место, закрыла крышку и провела пальцем по буквам, сначала по одной, потом по другой. Затем убрала футляр в портфель, к атласу.

— Сегодня у нас кисть, — сказала она. — Как раз пригодится.

Семён ждал ее в передней, уже в пальто.

— Поздравляю вас, Анна Николаевна.

— Спасибо, Семён. Только больше никому не говорите.

— Кому ж я скажу.

Дверь закрылась. На лестнице застучали ее каблуки, а следом тяжелые шаги Семёна.

День я просидел над списком для Измайлова. Он просил по пудам и по склянкам, так я и писал: персидский порошок, мыло, йодоформ, вата, марля, кетгут, хинин, камфора, морфий. Рядом лежал Анин черновик, начатый в тот же вечер, когда мы вернулись от княгини. Пунктов в нем было больше, чем в моем, и все по делу. Про свечи для фельдшерских пунктов я бы и не вспомнил. А на острове зимой темнеет в четыре, и ламповое стекло в дороге бьется первым.

Утренняя почта принесла газету и счет за дрова. Около часу Семён вернулся от портного с примерки и захватил у швейцара корректуру из «Русского врача». Про сюртук он сказал, что тот пока сметан на живую нитку и сидит на нем, как седло на корове.

Статью о пенициллине набрали аккуратно, цифры сошлись все до одной.

В четвертом часу позвонили. На площадке стоял парень в куртке нараспашку, тот самый посыльный княгини, о котором рассказывал Семён. Он сунул мне сверток, сказал, что от ее сиятельства и ответа не надо, и побежал вниз через ступеньку. Сверток был небольшой, но тяжелый, в серой бумаге, перевязанный бечевкой. Под бечевку была засунута карточка: «Анне Николаевне», крупно и без наклона. Я положил сверток на поднос в передней.

Вечерняя почта не принесла ничего. Семён спускался к швейцару дважды, второй раз уже безо всякой надобности, и оба раза вернулся с пустыми руками. Телеграмм в тот день тоже не носили.

Аню Семён привез в седьмом часу. Шляпу она сняла еще на лестнице и в переднюю вошла, уже рассказывая.

— Прозектор взял мой скальпель, посмотрел клеймо и спросил, где я его украла. Потом полчаса показывал этим скальпелем всей группе ладонную дугу и вернул только к концу занятий. Сказал, что у меня слишком хороший инструмент для первого курса.

— А ты что?

— Что инструмент выбирают по руке, а не по курсу. — Она стянула перчатки. — Он сказал «гм».

Тут она увидела сверток и развязала бечевку прямо у подноса. Под бумагой была книга в коричневом переплете с золотым тиснением, «Записки врача» Вересаева. Из книги торчал край конверта.

Записку Аня прочла вслух:

— «С днем рождения. Восемнадцать лет бывает один раз, и этого совершенно достаточно. Книгу прочтите. Она о вашем будущем ремесле, и в ней нет ни одной строчки для барышень. Е. Г.».

Книгу я знал. Из-за нее, по слухам, шумели все медицинские общества. Молодой врач писал честно. Половина коллег объявила, что он оклеветал сословие, а другая половина читала молча, потому что узнавала себя.

— Хорошая книга, — сказал я. — Злая. Без сантиментов.

Аня перевернула записку, посмотрела на чистую обратную сторону и спросила:

— Больше ничего не приносили?

— Корректуру из «Русского врача». И счет за дрова.

Она кивнула, заложила записку в книгу и ушла к себе.

Весной граф Батурин просил меня передать дочери, что любит ее, и я передал. Почту в наш дом приносили три раза в день. Но от родителей Ани не было ничего.

Мы сели в столовой. Еду Семён принес из кухмистерской на Кирочной, в судках, а от кондитера на углу, никого не спросив, миндальный торт. Я достал из буфета шампанское, купленное накануне. Аня вышла к столу в сером домашнем платье, увидела бутылку, потом торт, потом Семёна. Он стоял у буфета и не знал, садиться ему или нет.

— Я же просила без торжеств.

— Это не торжество, — сказал я. — Это ужин с тортом.

— Садитесь, Семён. Раз уж вы его купили, будете есть.

Пробку я придерживал ладонью, но она все-таки хлопнула.

Семён взял бокал и долго подбирал слова.

— За ваше здоровье, Анна Николаевна. И чтобы доктором стали.

— За это выпью, — сказала Аня.

Она пила маленькими глотками, а больше вертела бокал в пальцах и смотрела, как со дна поднимаются пузыри. Семён выпил свой разом, как пьют лекарство, потом поморщился. Кулебяку он ел с удовольствием, а на бутылку поглядывал с подозрением.

— Анна Николаевна, — сказал он. — А у вас дома этот день как справляли? У нас в деревне его и не помнил никто. Именины помнили, на именины пекли пирог. А когда ты родился, это у батюшки в книге записано, и то если книга цела.

— У нас справляли и то и другое. — Аня поставила бокал. — Именины для родни: молебен, пирог, тетки из Москвы. А день рождения для общества. Папа считал его праздником европейским, а нас людьми европейскими, современными, и значит, праздновать надо как следует. Мама рассылала приглашения за месяц. Обед человек на двадцать, музыканты, потом танцы. Мне шили новое платье, и весь вечер я в нем благодарила. Половину гостей я видела раз в году, на своем же дне рождения.

Семён покачал головой. Двадцать человек к обеду, по его понятиям, собираются на свадьбу, и то не на всякую.

— Подарков, наверное, был полный дом, — сказал я.

— Я их почти не помню. Дарили мне, а благодарили за них папу с мамой. — Она отломила ложкой кусок торта и есть его не стала. — Гости приходили не ко мне, Вадим. Они приходили к папе. Я была поводом.

Она помолчала.

— А в этом году повода нет.

Я ничего не сказал. Долил ей шампанского, но пить она не стала.

Семён посмотрел на нее, потом на меня и встал.

— Я сейчас, Анна Николаевна. Одну минуту.

Он ушел черным ходом вниз, в мастерскую, и вернулся не через минуту, а через пять, с длинным свертком в газете. Сверток он положил возле Аниной тарелки и отступил к буфету.

— Это от меня. Вы на извозчике говорили, что надо длинную.

Аня развернула газету. Внутри лежала плетеная веревка в палец толщиной, с деревянными ручками на концах. Ручки Семён выстрогал из березы и долго тер стеклом и наждачной бумагой, пока они не стали гладкими, как кость. Там, где в дерево входила веревка, он насадил медные кольца, чтобы ручки не треснули.

Веревка для прыжков из Аниного детства.

— Длину я на глаз брал, — сказал Семён. — Потом проверил. Встанете на середину, ручки должны прийтись под плечи. Если коротко, перевяжу.

Аня встала, наступила на середину веревки и подтянула ручки. Они пришлись точно под мышки. Она засмеялась, отодвинула стул и вышла на свободное место между столом и печью.

Веревка засвистела и защелкала об пол. От паркета Аня отрывалась совсем на чуть-чуть и опускалась почти беззвучно. Счет она вела вслух, сначала громко, потом шепотом, потому что перестало хватать дыхания. На сорок втором прыжке веревка зацепилась за подол, и Аня остановилась, раскрасневшаяся, держась за спинку стула.

— В имении было гораздо больше, — сказала она, отдышавшись. — Пока папа не увидел и не сказал, что графини через веревку не прыгают.

— Прыгают, Анна Николаевна, — сказал Семён. — Я знаю.

Аня посмотрела на него и засмеялась так, что ей пришлось сесть.

Мальчик от Корнеева пришел на другой день в девятом часу. На обороте визитной карточки стояло «10». На лестнице я разминулся с Огарковым. Он бежал наверх через две ступеньки, с растрепанным задачником под мышкой, и на ходу сообщил мне, что сегодня у них проценты.

Корнеев встретил меня у плана. В руке у него была булавка, и, пока я здоровался, он воткнул ее в Рузовскую улицу, рядом с той, что торчала на Можайской. Между двумя булавками уместился один квартал.

— Обещал вам вчера к вечеру, — сказал он. — Не успел. Ждал ответа из канцелярии градоначальника, а там теперь тоже митингуют. Только шепотом и в присутственные часы.

Он сел за стол и положил перед собой исписанный лист. Читать его он не стал, только придавил ладонью. Лист, как и в прошлый раз, лежал для порядка.

— Начну с бумаг. Карл Генрих Фогель, сорок семь лет, уроженец Митавы, лютеранин, русский подданный. На Можайской прописан с девятьсот первого года. Листка о выбытии дворник не подавал. Заграничного паспорта Фогель не получал ни в этом году, ни в прошлом. По бумагам он до сих пор живет в седьмой квартире.

— А на самом деле?

— Его там нет с июля. Мой человек ходил к дворнику. Выяснилось, что дворничиха убирала у немца по субботам. С июля не убирает: ключа у нее нет. Ключ один, и он у Фогеля. А Фогеля тоже нет.

Корнеев развел руками.

— Последний раз дворник видел его в середине июля.

— А вещи?

— Никто ничего не выносил. Сундук стоит в подвале, в кладовой, с тех пор как Фогель въехал. Квартиру никто не открывал, а хозяину открывать незачем: за нее заплачено по первое января.

— Кем?

— Самим Фогелем. В июне он заплатил за полгода вперед, хотя до того четыре года платил помесячно, день в день. Поэтому хозяин в полицию и не заявлял. Жилец заплатил, а где он ночует, хозяина не касается.

Я вспомнил половик перед седьмой квартирой. На пыли не было ни одного следа.

— И еще, — сказал Корнеев. — Фогель выписывал немецкие химические журналы. Они приходят до сих пор. Почтальон оставляет их дворнику, и у того в дворницкой уже стопка выше табурета. Дворник собирается пустить ее на растопку к Рождеству.

— В июне к нему кто-нибудь ходил?

— Раза два или три, по вечерам. Господа, говорит дворник, чистая публика, приезжали на извозчике. Лиц он не разглядывал, фамилий не спрашивал. Он дворник, а не швейцар.

Женщина в переднике принесла два стакана чаю и ушла. Корнеев подвинул один ко мне, а к своему не притронулся.

— А больницы?

— С июля по городским больницам и покойницким никого похожего не было. Пастор его прихода последний раз видел Фогеля в кирхе весной. Отпевать его никто не отпевал, во всяком случае в Петербурге.

Корнеев отпил наконец чаю и поставил стакан на прежнее место.

— Теперь о службе. Где Фогель служил, дворник знал: на Рузовской, у красильщиков. Это соседняя улица, параллельная. От дома до службы пять минут ходу, если не торопиться. — Он кивнул на план. — Товарищество «Невские красители». Рузовская, двадцать пять, флигель во дворе. Основано в девяносто седьмом году, учредители двое здешних предпринимателей. Фамилии я вам запишу, если понадобятся. Делают краски, химические реактивы и промежуточные продукты для ткацких и красильных фабрик. Что такое промежуточные продукты, я не понял, но записал. Продают здесь и в Остзейском крае: Рига, Ревель, Нарва. Свой небольшой корпус, где варят, и своя лаборатория. Химиков трое, лаборантов двое или трое, смотря как считать мальчика на побегушках. Дело маленькое, зато крепкое: долгов нет, по векселям платят в срок.

— А барон фон Райхерт имеет к ним отношение?

— На бумаге никак. Учредители другие, банк другой. Глубже я пока не смотрел.

Он перевернул лист, хотя и на обороте, по-моему, ничего читать не собирался.

— Фогель поступил к ним в девятьсот первом году, старшим химиком. До того служил в Москве, на ситценабивной фабрике, составлял краски для набивки. А до Москвы лет семь прожил в Германии, работал на красочной фабрике под Франкфуртом. Учился в Риге, в политехникуме. Отец держал в Митаве аптеку, умер давно, мать еще раньше. Жены нет и не было, детей нет. Родни в Петербурге никакой.

— Германию и Москву вам тоже дворник рассказал?

— Лаборант. — Корнеев чуть двинул губами. Другой улыбки у него не было. — Мой человек просидел с ним два вечера в пивной на углу Обводного. Лаборанта зовут Степан, служит он там пятый год, а Фогель так и не запомнил, как его зовут. Звал «молодой человек». Приходил к восьми, уходил, когда сторож начинал гасить газ, а бывало, ночевал в лаборатории на двух составленных стульях. Не пил, в карты не играл, в театр не ходил. Обедал тем, что сторож принесет из трактира, и, по словам Степана, вряд ли замечал, что ест. Газет не читал. Со склянками разговаривал по-немецки. На прошлую Пасху подарил Степану крашеное яйцо. Покрасил его сам, в лаборатории, своей краской.

— И что Степан?

— Есть не стал. Побоялся. До сих пор держит его на комоде.

За неделю Корнеев узнал о Фогеле больше, чем знала о нем соседка, прожившая с ним четыре года на одной площадке.

— Теперь главное, — сказал Корнеев. — Одиннадцатого июля, Фогель был на службе до вечера. Ушел в десятом часу, сторож запер за ним дверь. Во вторник на службу не пришел. Около полудня посыльный принес заведующему записку. Заведующий прочел ее вслух в лаборатории, чтобы не объяснять каждому отдельно: Фогелю предложили хорошее место, ехать нужно срочно, проститься он не успевает. С тех пор у них все и говорят, что он уехал. Все знают это от одного человека, а тот от записки.

— Записку кто-нибудь видел, кроме заведующего?

— Степан, издали. Она была у Краузе в руках. Эрнст Карлович Краузе, заведующий лабораторией. Пятьдесят три года, здешний немец, родился на Васильевском острове. Химик-технолог, кончил здешний Технологический институт. Лабораторией заведует с основания товарищества. Строгий, за опоздания штрафует, зато платит день в день, и рабочие его, как ни странно, уважают. Женат, сыновья взрослые. Ни в чем не замечен. Записка у него.

Корнеев откинулся на спинку стула.

— Сложите сами, доктор. Человек уезжает на хорошее место. Не выписывается, паспорта не берет, сундука не забирает. Квартиру держит за собой до января. Журналы, без которых жить не мог, оставляет дворнику на растопку. От лаборатории до дома пять минут ходу, и где-то на этих пяти минутах он уезжает, даже не зайдя за бельем. Странно.

— Я хочу видеть записку.

— Моему человеку туда хода нет. Для Степана он приказчик с соседней фабрики, который любит пиво. А вам можно. Только не под своей фамилией.

— Пойду родственником. Дальним, из Москвы.

Корнеев подумал.

— Годится. Родни в Петербурге у него нет, проверить вас некому. В Москве он прослужил лет девять, мог там и родней обзавестись. Фамилию возьмите такую, чтобы не забыть ее на лестнице. — Он помолчал. — И вот что, доктор. Если Фогель уехал не сам, значит, кто-то очень постарался, чтобы все думали, что сам. Такому человеку будет любопытно, кто о Фогеле спрашивает. Краузе может оказаться ни при чем, а рассказать о вас может кому угодно.

Счет он приготовил заранее, на отдельном листе: дни, извозчики, пиво для Степана, полтинник дворнику, гривенник кухарке соседки. Аванса не хватило на четыре рубля сорок копеек. Я заплатил, и Корнеев записал их в книгу.

— Лаврухина застали? — спросил он, промокая запись.

— Пьяным и разговорчивым, как вы и обещали.

— Это хорошо.

До двери он проводил меня сам.

Извозчика я отпустил на Загородном, у начала Рузовской, и дальше пошел пешком. Улица шла к Обводному каналу, длинная и прямая, и чем ближе к каналу, тем ниже и грязнее становились дома. Двадцать пятый оказался доходным, в четыре этажа, мрачным и серым, с ржавыми потеками от водосточных труб по всему фасаду. Балконов не было ни одного. В окнах второго этажа сушилось белье, прямо за стеклом. Над воротами висела узкая черная вывеска с белыми буквами: «Химико-техническая лаборатория товарищества „Невские красители“».

Под аркой было темно, со свода капало. Во дворе стояли три подводы с ящиками и бочками, и ломовые лошади жевали овес из торб, не обращая внимания на грязь, в которой стояли. Рабочие в кожаных фартуках скатывали бочки с подвод по двум доскам. Бутыли в плетеных корзинах снимали отдельно, вдвоем, и несли медленно, обходя лужи. В таких возят кислоту, и их лучше не ронять.

Флигель стоял в глубине двора, двухэтажный, кирпичный, с высокими окнами в мелкий переплет. Стекла изнутри запотели. Из трубы над крышей шел дым, и ветер прибивал его вниз, во двор. Пахло углем, чем-то кислым и еще чем-то тяжелым и сладковатым, отчего першило в горле.

Бутыли у дверей флигеля принимал парень лет двадцати и ставил их в ряд вдоль стены. Лицо у него было серое, а губы синеватые, как у сердечника. Только сердечник не таскал бы бутыли с утра до вечера. Здесь пахло анилином, а кто дышит им годами, тот синеет. Через год-другой у парня начнутся головные боли и одышка, и врач, если он у них есть, посоветует ему поменьше пить.

Больше ничего примечательного во дворе не было. Обычное небольшое заведение, каких вдоль Обводного десятки. Сюда четыре года ходил на службу человек, а потом посыльный принес записку.

За дверью флигеля была узкая прихожая с вешалкой. На крючках висели халаты, все в пятнах, на одном пятна были трех цветов. Дальше начиналась лаборатория.

Комната была большая, с высокими окнами, но светлее от этого не становилось. Ноябрьский день едва пробивался сквозь стекла, мутные от испарений, и над столами среди дня горел газ. Потолок над вытяжным шкафом закоптился дочерна, стены пожелтели. Вдоль комнаты шли два длинных стола с досками из черного камня, сплошь в белесых разводах и рыжих подтеках. Между колбами и ретортами стояли штативы с зажимами, фарфоровые чашки, воронки, спиртовки. Через холодильники Либиха по резиновым трубкам бежала вода из-под крана и стекала в раковину. Полки над столами занимали банки с реактивами под латинскими ярлыками.

У вытяжного шкафа немолодой химик с бородой следил сквозь стекло за колбой на горелке. В колбе кипело что-то бурое, пары уходили вверх, в вентиляционный канал. Из горла колбы торчал термометр, и химик время от времени наклонялся к нему, не открывая шкафа. Другой, помоложе, сидел у стены перед аналитическими весами в стеклянном футляре. Он задвинул дверцу, взял пинцетом разновес величиной с ноготь и, кажется, перестал дышать. Рядом с ним на глиняном треугольнике над горелкой калился докрасна фарфоровый тигель. В углу у раковины рыжий парень в кожаном фартуке мыл ершом мерные цилиндры и пипетки и ставил их сушиться вверх дном на деревянную решетку.

На двух столах у окон сохли образцы. Над столами натянули шнуры, и на шнурах, как белье на дворе, висели лоскуты ситца и шерсти, малиновые, синие, бурые, оливковые. Под каждым был приколот картонный ярлык с номером. Тут же в фарфоровых чашках лежали порошки тех же цветов. У дальней стены стоял шкаф с книгами, почти сплошь немецкими, толстыми, в одинаковых переплетах.

Лаборатория была хорошая.

Рыжий у раковины вытер руки о фартук и подошел ко мне.

— Вам кого?

— Господина Краузе.

— Эрнст Карлович у себя. Сейчас позову.

Он ушел в дальний конец комнаты, к двери, за которой виднелись полки до потолка с банками и бутылями. Сбоку была открыта еще одна дверь, во вторую комнату, поменьше. Там стоял второй вытяжной шкаф и перегонный прибор с длинным змеевиком. Пахло оттуда горьким миндалем, так что я отошел к окну. Нитробензол. Из него, надо думать, здесь и делали анилин.

Рыжий, судя по всему, и был Степан, которого Фогель четыре года звал молодым человеком. Лет двадцати пяти, веснушчатый, руки красные от воды. На меня он посмотрел без всякого интереса. Те, кто приходил к заведующему, его не касались.

Краузе вышел через минуту. Крупный, широкий в плечах, тяжелый, в черном сатиновом халате с закатанными рукавами. Голова стриженая, седая, борода тоже седая и коротко подстриженная, а лицо красное, обветренное, как у шкипера. Руки он вытирал тряпкой, но тряпка не помогала: пальцы у него были в синих и бурых пятнах, въевшихся в кожу так, что их не взяло бы никакое мыло. Веки припухли, белки покраснели. Тридцать лет над вытяжными шкафами дают такие глаза не хуже бессонницы.

— Краузе. Чем могу служить?

По-русски он говорил чисто, как говорят здешние немцы, родившиеся на Васильевском, и только окончания выговаривал чересчур отчетливо.

— Соколов, Алексей Иванович. Я родственник Карла Генриховича Фогеля.

Краузе перестал вытирать руки.

— У Фогеля есть родственники? Он мне говорил, что у него никого не осталось.

— Почти никого. Его мать и моя бабушка были двоюродными сестрами. Когда он служил в Москве, то бывал у нас. Потом писал моей матери раз или два в год, к Рождеству и к ее именинам. В августе он ей не ответил, в октябре тоже. Я приехал по делам, и мать просила меня зайти. На квартире мне никто не открыл.

Краузе посмотрел на меня внимательнее, бросил тряпку на стол и кивнул в сторону кладовой.

— Пройдемте ко мне. Здесь невозможно разговаривать.

Через кладовую, где на полках стояли банки, а на полу у стены оплетенные бутыли, мы прошли в кабинет. Его отгородили от кладовой застекленной перегородкой, и поместились в нем стол, два стула и шкаф с папками. На стене висела таблица образцов, наклеенных рядами, от бледно-желтого до черного. На столе среди накладных стоял на спиртовке кофейник.

— Кофе? — спросил Краузе. — Чая у меня нет.

Я отказался. Он налил себе, сел и обхватил чашку обеими руками, грея пальцы.

— Вы тоже по химической части?

— По страховой.

Краузе кивнул, будто это все объясняло, и отпил кофе.

— Фогель служил у меня четыре года. Лучший химик, какой у меня был, и, боюсь, лучший, какой будет. И самый странный. Фогель жил в лаборатории. Домой он ходил ночевать, как ходят в гостиницу, а бывало, что и не ходил. Жены нет, детей нет, друзей, по-моему, тоже. За четыре года я ни разу не видел у него в руках газеты. Только журналы, немецкие, и те с карандашом. Если с ним заговаривали не о деле, он делал вид, что не слышит. А может быть, и правда не слышал.

— Когда он уехал?

— Двенадцатого июля. — Краузе подул на кофе. — То есть двенадцатого он не пришел. Я решил, что заболел, хотя он не болел никогда. Около полудня посыльный принес записку. Ему предложили хорошее место, ехать надо срочно, проститься он не успевает. Вот и все. Куда, кто предложил, он не написал.

— Вас это не удивило?

— Фогель никогда ни с кем не прощался. Уходил вечером, и все. Здоровался, правда, всегда, по-немецки. Малообщительный он человек, господин Соколов. Со склянками ему было интереснее, чем с людьми. А хорошие места химикам предлагают, это бывает. В Риге, в Лодзи, в Германии. Хорошего химика переманивают, как хорошего повара.

— И в полицию вы не заявляли?

— О чем? Что мой старший химик нашел место лучше моего? Меня там спросили бы, не унес ли он кассу. Он не унес даже жалованья. Посмотрите сами.

Он выдвинул ящик стола, достал конверт и вынул из него сложенный вчетверо лист почтовой бумаги. Записка была написана черными чернилами, стальным пером, с сильным наклоном вправо.

«Многоуважаемый Эрнст Карлович! Мне предложено хорошее место, и ехать надо сейчас же. Проститься не успеваю, за что прошу меня простить. Расчета не нужно. С уважением К. Фогель. 12 июля».

Краузе ткнул пятнистым пальцем в последние строки.

— Вот это меня удивило больше всего. Жалованье за одиннадцать дней июля так и лежит в конторе. Фогель не был богатым человеком. Значит, там, куда он уехал, ему заплатили столько, что наши деньги для него мелочь.

Я прочел записку еще раз. Коротко, вежливо, без единого лишнего слова. Ни города, ни фамилии, ни адреса, куда переслать книги и журналы.

— Это точно его рука?

Краузе поставил чашку так, что кофе плеснул на накладную.

— Я четыре года каждый день читал его записи, господин Соколов. Его руку я знаю лучше своей. — Он встал, снял с верхней полки шкафа пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и развязал ее. — Вот. Черновики. Он все писал сначала начерно, а потом переписывал в журнал набело. Журнал наш, он остается здесь. А это я давно собирался сжечь, да руки не доходили. Смотрите.

Он разложил передо мной несколько листов. Они были исписаны с обеих сторон, вкривь и вкось, как пишут для себя: колонки навесок, температуры, время, названия красок и протрав, пересчеты. Формулы Фогель писал латинскими буквами, и кое-где попадалось немецкое слово, подчеркнутое двумя чертами. На полях одного листа он сложил что-то столбиком, ошибся и сердито перечеркнул все крест-накрест. Под расчетами стояли инициалы: «К. Ф.».

Я положил записку рядом. Наклон тот же. Буквы те же, круглые, с короткими петлями. И «Ф» в подписи та же, с двумя овалами по бокам длинной палки. Покажи мне кто-нибудь записку отдельно, я бы и не подумал сомневаться.

— Похоже, — сказал я.

— Не похоже, а он. — Краузе собрал листы в стопку и подвинул ко мне вместе с запиской. — Хотите, возьмите. Мне эти бумаги уже ни к чему.

Про «Хлоросан» я спрашивать не стал. Страховой агент из Москвы не читает «Практическую медицину». А заведующий лабораторией, который ее, может быть, читает, запомнил бы такого агента надолго.

Листы я сложил пополам и убрал во внутренний карман сюртука.

— Кто принес записку?

— Посыльный. Обыкновенный, в красной фуражке, с бляхой. Отдал сторожу, сказал, что ответа не надо, и ушел.

— Номер на бляхе сторож не запомнил?

— Зачем сторожу номер? Записка дошла. — Краузе достал из-под халата большие серебряные часы и посмотрел на них. — Вы меня извините, господин Соколов, у меня в два часа варка. Фогель оставил меня с заказом из Ревеля и с двумя химиками, которые без него не знают, за что браться. Четвертый месяц ищу ему замену.

Я поблагодарил. Он проводил меня через лабораторию до прихожей и у двери задержался.

— Если он вам напишет, сообщите мне. Мне, признаться, любопытно, кто его у меня переманил.

— Непременно.

Во дворе разгружали последнюю подводу. Синегубый парень курил у стены, пряча папиросу в рукав. Курить возле бутылей с кислотой ему, конечно, запрещали.

Извозчик повез меня по Загородному. У Пяти углов я велел ему остановиться: там была оптическая лавка. В витрине стояли театральные бинокли, термометры, барометр с медным циферблатом и пенсне на бархатной подушке. За прилавком сидел пожилой человек в жилете и нарукавниках, с лупой, вставленной в глаз, и что-то делал отверткой с очковой оправой. Лупу он из глаза не вынул, только поднял голову.

— Мне нужны лупы. Несколько, разной силы.

— Для чего?

— Смотреть бумаги. Почерк.

— По почерку характер угадываете? — Он наконец вынул лупу из глаза. — У меня одна дама каждую осень покупает лупу, чтобы разбирать почерки женихов. И каждую весну приносит ее разбитую.

На прилавок он выложил четыре штуки. Большую, на черной ручке, для чтения, в два раза. Складную, в роговой оправе, в пять. Часовую, такую же, как у него в глазу, в восемь. И маленькую, тяжелую, в медной оправе, немецкую, из трех склеенных стекол, в двенадцать. Эта стоила столько же, сколько три остальные вместе.

— Сильнее только микроскоп, — сказал оптик.

Я взял все четыре. Немецкую он завернул отдельно, в замшу, и предупредил, что ронять ее нельзя.

Дома было тихо. Аня была в институте, Семён внизу, в мастерской. Окно кабинета выходило во двор, и в начале третьего свет из него шел уже совсем серый. Я зажег настольную лампу, разложил на сукне записку и черновики, а рядом, по порядку, лупы.

На глаз ничего нового не нашлось. Большая лупа прибавила только величины: буквы выросли, сходство осталось.

Под пятикратной черновики ожили. Фогель писал быстро. На нажиме перо у него расходилось, и в толстой линии видны были две борозды, по одной от каждой половинки пера. К концу слова нажим слабел, и последняя буква уходила в тонкий хвост. По чернилам было видно, как он работал: обмакнув перо, писал, пока слова не становились бледными, почти серыми, и только тогда тянулся к чернильнице. Он думал быстрее, чем писал, и рука за ним не поспевала.

В записке все было иначе. Линии одной толщины от начала до конца, без нажима и без хвостов. Каждый штрих начинался и кончался тупо, и на концах стояли крошечные капли чернил там, где перо задерживалось на бумаге. Чернила везде одинаково черные. Строк в записке было шесть, считая подпись, а перо, судя по всему, обмакивали через каждые два-три слова.

Двенадцатикратное стекло показало больше. Край каждой линии в записке был не гладкий, а мелко зазубренный, как у пилы. Рука, которая вела перо, дрожала. В подписи оба овала у «Ф» состояли из двух дуг, и там, где дуги сходились, одна чуть заходила на другую. Перо поднимали посреди буквы. В черновиках я нашел шесть «Ф», и все шесть Фогель сделал одним движением, не отрывая пера.

Я спустился черным ходом и через арку прошел во второй двор. Семён сидел в мастерской за верстаком и чистил наган, разложив части на тряпке.

— Брось на минуту. Поднимись ко мне, посмотри одну вещь.

Он вытер руки, поднялся следом и остановился у стола, не садясь. Я положил перед ним записку и рядом черновик.

— Это один человек писал?

Семён смотрел долго, не трогая бумаг. Потом наклонился ниже.

— На глаз один.

Я дал ему пятикратную лупу, потом немецкую. С немецкой он долго не мог поймать расстояние, водил ею над бумагой вверх и вниз, наконец поймал и замер. Он смотрел не так, как я. Меня занимало, как проведена линия, а он переводил стекло с буквы на такую же букву и возвращался обратно.

— Вот это, — он ткнул ногтем в черновик, — живая рука. А это срисовано. И срисовано с образца. Гляньте, Вадим Александрович. «О» в «хорошее», в «простить» и в «Фогель», все одна в одну, как с одной печати. И «р» в «Эрнст» такая же, как в «простить». Живой человек одну букву два раза одинаково не напишет. Он и не думает, как пишет. А тут думали над каждой.

— Испуганный тоже думает над каждой.

— Испуганный пишет как попало. А тут каждая буква как в прописи. — Семён положил лупу. — Это с образца брали, букву за буквой. Я так в полку за ротного полгода расписывался. Сперва тоже обводил, пока рука не привыкла.

Я снял с лампы абажур и поставил ее на самый край стола, так, чтобы свет ложился на бумагу почти вскользь. Потом взял немецкую лупу и наклонился над запиской.

В косом свете бумага стала шершавой, каждое волокно отбрасывало тень. На полях волокна лежали гладко, а вдоль строк, вокруг букв, были подняты и спутаны. Здесь чем-то терли. У края чернильной линии в слове «хорошее» мелькнул серый металлический отблеск, какого у чернил не бывает. Я повел лупу дальше. Блестело в «Многоуважаемый», в «простить», в хвосте подписи. Везде там, где перо чуть отступало от линии, проведенной до него.

Карандаш. Записку сначала написали им, потом обвели чернилами, а лишнее стерли резинкой. Стирали старательно, но под чернила резинке было не достать, и с краю кое-где осталось.

Я подвинул лупу Семёну и показал, куда смотреть. Он смотрел долго, наклоняясь то с одного боку, то с другого, потом выпрямился.

— Не он писал, — сказал Семён.