Глава 17

Рассыльный из управления пришел в начале девятого. Аню Семён увез на Петербургскую сторону еще затемно, к анатомии, и открывать пошел я. На площадке стоял тот же человек с двумя медалями на пальто. Разносную книгу он держал под мышкой, а химический карандаш достал из-за обшлага раньше, чем поздоровался.

Повестка была короче прежнего письма. Коллежскому асессору Дмитриеву предлагалось явиться сего числа к двум часам пополудни в канцелярию Главного военно-медицинского управления для объявления приказа и получения расчета. Какого приказа, там не говорилось. Говорить было и незачем.

Я расписался. Рассыльный сличил подпись с прежней, закрыл книгу и пошел вниз, держа спину так же прямо, как в прошлый раз.

До двух оставалось почти шесть часов, а в девять меня ждали на Фонтанке.

Голубев ночь пережил. Его перенесли в маленькую палату на две койки, вторая пустовала. Он лежал полусидя, на трех подушках, и смотрел на дверь. Рядом на табурете сидела немолодая сестра в сером платье и белом переднике, с листом бумаги на коленях. На листе по часам были записаны пульс и температура. К полуночи пульс поднялся до ста двадцати, к утру опустился до ста четырех. Жар ночью доходил до тридцати восьми и трех, к семи часам стало тридцать семь и восемь. Камфору впрыскивали дважды, в первом часу и в четвертом.

Денисов вошел следом за мной, в свежем халате, уже готовый к обходу.

— Под утро он закашлялся, и сестра меня подняла. Швы выдержали.

Я взял Голубева за запястье. Пульс частил, но был полный и на вдохе больше не пропадал. Вены на шее опали, под кожей их было почти не видно. Тоны сердца я теперь слышал сразу, близко и ясно. Марля в нижнем углу повязки промокла розовым, пятно было меньше ладони.

— Болит, доктор, — просипел Голубев. — Как вы и говорили.

— Значит, все идет как надо. Пить хочешь?

— И есть. Кишки к спине прилипли.

— Есть пока рано. — Я повернулся к Денисову. — Сегодня молоко и бульон, по полстакана. Повязку до завтра не трогать, только подбинтовывать. Если жар перевалит за тридцать девять или опять набухнут вены на шее…

— Пришлю за вами. Это я запомнил еще вчера.

Он проводил меня до лестницы и на верхней ступеньке снял очки.

— Я ночью вставал к нему дважды. — Он протер стекла и надел очки. — Столько лет оперирую, а спал как студент перед экзаменом.

В управление я пришел без десяти два. По длинному коридору все так же ходили люди в вицмундирах с папками. У дверей приемной сидели на стульях трое военных врачей в кителях. Столоначальник в очках достал мою папку из ящика, едва я появился в дверях.

— Дмитриев. Так.

Выписку из приказа он положил передо мной на край стола и придержал за угол пальцем, пока я читал. Лекарь, коллежский асессор Дмитриев, состоявший в распоряжении Главного военно-медицинского управления, за окончанием военных действий увольнялся с действительной службы. Приказ был подписан три дня назад.

— Распишитесь, что приказ вам объявлен.

В книге против своей фамилии я поставил подпись. Строчкой выше расписался, хм, какой-то зауряд-врач, ниже было пусто.

Потом столоначальник выписал ордер в казначейскую часть и показал пером на дверь: по коридору направо, последняя комната. Кассир сидел там за проволочной сеткой, старик с острой седой бородой. Деньги он считал дважды, второй раз вслух, и смачивал палец о мокрую губку в блюдце. Содержание по должности мне начислили по день освобождения, дорожные по день прибытия в Петербург. Вычеты кассир перечислил скороговоркой, не поднимая глаз, и я ни одного не запомнил. Пачка вышла тоньше, чем я ожидал. Все лето на острове обошлось казне примерно в то, что «Треугольник» начисляет мне за месяц. Казна, надо признать, на этой сделке выиграла.

Когда я вернулся, у столоначальника были готовы и бумаги: свидетельство о службе и выписка из послужного списка, обе с печатью. Выписку я прочел стоя. Имя, чин, ордена с числами высочайших приказов. В графе «В походах и делах против неприятеля» стояло: «Остров Сахалин, 1905 год». В графе «Холост или женат»: «Женат на Анне Николаевне, урожденной графине Батуриной». Писарь вывел это без единой помарки. В консистории над той же строчкой думали гораздо дольше.

Столоначальник убрал книгу и, уже задвигая ящик с папкой, спросил:

— А с лечебницей вашей как? Вернули место?

— Обратно меня взяли. Только я туда пока не пошел.

— Вам виднее, господин коллежский асессор. Желаю здравствовать.

На лестнице мне откозырял писарь с охапкой папок, и рука моя сама поднялась к фуражке. От этой привычки теперь предстояло отвыкать.

Семён был во дворе, у дверей мастерской, и колол лучину. Он посмотрел на меня, на сверток с бумагами под мышкой и воткнул топор в чурбак.

— Уволили, Вадим Александрович?

— По приказу и под расписку.

— Это хорошо. С Тверской вас уволили безо всякой бумаги.

Он выдернул топор и только тогда вспомнил:

— От княгини приходили. Парень в куртке нараспашку. Записку оставил, сказал, ответа не надо.

Записка лежала в передней на подносе, том самом, который Семён когда-то купил по Аниной просьбе. Карандашом, крупно, без наклона: «Жду обоих к восьми. Будут люди. Е. Г.».

Китель я повесил в шкаф, шинель туда же. Сюртук, купленный весной на Невском, сидел теперь свободнее, чем тогда: остров снял с меня фунтов десять, а Лустало пока не успел их вернуть.

Аня пришла в седьмом часу. В передней она остановилась и с улыбкой обошла меня кругом, как обходят новую мебель.

— Штатский. Непривычно.

— Привыкнешь как-нибудь! В штатском свои преимущества.

— Уже привыкла. В кителе ты все время куда-нибудь уезжал.

Записку княгини она прочла, не снимая перчаток.

— «Будут люди». Значит, она кого-то уже уговорила.

Карету княгиня прислала в половине восьмого.

Иван в синей ливрее принял у нас пальто и повел наверх, но не в маленькую гостиную, как в прошлый раз, а в столовую. Стол там раздвинули на все доски и сняли с него скатерть. Вместо нее постелили зеленое сукно, как в присутственном месте, и поставили на него чернильницы, стопки бумаги и стаканы с карандашами. Марфа хлопотала у буфета над самоваром. Над ним висел большой портрет покойного князя, того самого, что стоял в рамке в гостиной, только здесь князь был моложе и в парадном мундире.

Княгиня, в черном, как всегда, сидела во главе стола. Справа от нее было двое, слева тоже двое. В дальнем конце, отдельно от всех, над толстой тетрадью в клеенке устроился худой молодой человек с короткими усами. Когда мы вошли, он сначала оглядел нас обоих и только потом встал и поклонился.

— Садитесь, — сказала княгиня. — Знакомить буду быстро, иначе до ночи не управимся.

Первым она назвала соседа справа.

— Петр Ксенофонтович Измайлов. Профессор, терапевт. Лечил моего мужа. Слушался бы муж Петра Ксенофонтовича, лечил бы его до сих пор.

Измайлов принял это как должное. Ему было лет шестьдесят пять. Грузный, широкий в плечах, с белой бородой, подстриженной лопатой, и такими же белыми кустистыми бровями, из-под которых смотрели маленькие и очень быстрые глаза. Он протянул мне через стол большую красную руку и не выпустил мою, пока не повернул ее ладонью вверх.

— Пальцы покажите. Так. Хирург. — Он отпустил меня. — Я видел вас весной на Пироговском, когда вы с Веденским откачивали собаку. Половина зала потом месяц спорила, была ли собака мертвая. Я считаю, что была.

— Тогда это самый бодрый покойник, какого я знаю. Сторожит дровяной сарай на Тверской.

Измайлов захохотал так, что Марфа у самовара обернулась.

— Степан Фомич Курбатов, — продолжала княгиня. — Хлеб и банк. Всю войну давал деньги на мои санитарные поезда и ни разу не спросил, куда я их дену. Зато потом проверял каждый отчет до копейки.

— До гривенника, ваше сиятельство, — поправил Курбатов. — До копейки у вас не сходилось.

Курбатову было лет пятьдесят пять. Сухой, прямой, с короткой седой бородой, в черном сюртуке, застегнутом до самого горла. Ни цепочки, ни перстня. Простые серебряные часы он вынул и положил перед собой на сукно, крышкой вверх. От чая он отказался, коротко и вежливо, и Марфа, кажется, обиделась.

— Евграф Модестович Неплюев. Двадцать шесть лет читал в министерстве внутренних дел чужие уставы. Теперь пишет их сам. Для всех за деньги, для меня даром.

— Для вас, Елизавета Сергеевна, честь писать даром, — сказал Неплюев.

Он был маленький, аккуратный, совершенно лысый, с венчиком белых волос над ушами и в пенсне на черном шнурке. Перед ним лежал коричневый портфель, раздутый так, что не застегивался, и из него торчали бумажные закладки. Наверное, там лежали уставы чужих обществ, десятки, в качестве подсказок, на все случаи жизни.

— Леонтий Карлович Брандт, из Главного управления Красного Креста. Всю войну отправлял на Восток вагоны.

Брандт привстал и поклонился. Лет под пятьдесят, рыхлый, с отечными веками и красными от недосыпа глазами. Портфель у него стоял под стулом, тоже раздутый, только из этого торчали вроде накладные.

— И Ярцев, Виктор Матвеевич. — Княгиня показала карандашом в конец стола. — Будет вести протокол. И все остальное, что я ему поручу.

Ярцев сел и обмакнул перо. Все, что говорилось за столом дальше, он записывал, почти не поднимая головы, и, кажется, ничего не пропускал.

Княгиня постучала карандашом по сукну.

— Теперь о деле. Разговоры о том, как всем жалко Сахалин, оставим для благотворительного вечера. Сейчас нужны бумаги. Пока нет устава, мы никто, знакомые за чаем. С людьми я поговорила, и кое-кто согласился нас поддержать. Кто именно, узнаете, когда будет что подписывать. Имена, объявленные слишком рано, потом уходят, это я хорошо знаю.

Она взяла лист, исписанный ее крупным почерком, и прочла:

— «С.-Петербургское общество попечения о нуждах населения острова Сахалина».

— Длинно, Елизавета Сергеевна, — сказал я.

— Зато понятно, чем мы собираемся заниматься. Сокращайте в разговорах сколько угодно, доктор. Говорите «Сахалинское общество», говорите «общество помощи Сахалину», я не обижусь. А в уставе все должно стоять полностью.

— Короткие названия в министерстве не любят, — сказал Неплюев. — Короткое название значит, что учредители сами не знают, чего хотят.

— А длинное значит, что знают, и пытаются это продемонстрировать, — вставил Измайлов.

— Петр Ксенофонтович, острить будете на заседаниях правления, там это пригодится. Доктор, вы на острове были, вам и говорить. Что ему нужно? Евграф Модестович запишет, а потом скажет, что из этого можно писать в устав.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Объяснять надо было так, чтобы поняли люди, которые острова не видели и не увидят.

— Прежде всего лечение. Корсаковский лазарет сгорел вместе с постом. Александровский японцы вернут в каком-нибудь виде, в каком, пока неизвестно. Тюремные лазареты разорены, а врачей на весь остров можно пересчитать по пальцам. Значит, нужны лекарства и перевязка, и сколько их ни пошли, все будет мало. Потом увечные. После лета на острове много людей без руки, без ноги. Это и дружинники, и поселенцы, которых зацепило, когда жгли деревни. О дружинниках казна, может быть, еще вспомнит. О поселенцах точно нет.

Неплюев писал мелко и быстро, почти не глядя на бумагу.

— Потом семьи, — продолжал я. — Люди вернулись на пепелища, у многих там дети. Сирот после лета тоже прибавилось. Школ почти нет, грамоте детей учить некому, и учителя туда сами не поедут. Их придется искать и платить им так, чтобы ехали. Врачам и фельдшерам тоже. И самое простое, без чего зимой не обойтись: мыло, белье, теплая одежда, персидский порошок. Без порошка к Рождеству там будут вши, а к весне сыпной тиф.

— Будет. — Измайлов перестал улыбаться. — В семьдесят восьмом мы его получили под Адрианополем вместе с перемирием. Турки перестали стрелять, и солдаты начали умирать. За ту зиму тиф взял у нас больше людей, чем турки за всю кампанию. А цинга?

— Уже есть. Перед моим отъездом генерал Ляпунов подписал распоряжение о заготовках: ягода, капуста, хвоя. Хвою там пьют каждое утро, по кружке.

— На Шипке мы ее тоже пили. — Измайлов поморщился. — Гадость.

— Генерал сказал то же самое, слово в слово. Поэтому остров, может быть, попросит сахару. С сахаром ее пьют хотя бы без конвоя.

Измайлов хмыкнул и подтянул к себе сахарницу.

Неплюев поднял глаза от своих записей.

— Семь. Если писать в устав все семь по отдельности, то на восьмое придется испрашивать новое разрешение. А восьмое будет непременно, ваше сиятельство. Всегда бывает.

— Мне это не годится. — Княгиня отодвинула от себя чернильницу. — Я не собираюсь каждый год ездить в министерство с прошением о том, что на острове завелась новая беда. Пишите шире.

Неплюев поправил пенсне и продиктовал Ярцеву, медленно, отделяя слово от слова:

— «Содействие устройству и содержанию лечебных, учебных и благотворительных заведений в установленном законом порядке».

— Вот это я понимаю, — сказала княгиня. — Под это можно подвести и больницу, и школу, и богадельню. Хоть баню.

Про баню я промолчал. Последнюю баню, которую я видел на острове, занимала плесень под предводительством Семёна.

Неплюев раскрыл портфель, вынул сложенный вдвое лист и разгладил его ладонью.

— Тогда пойдем по порядку. Наименование и цель вы слышали, это первый параграф. Второй, средства общества. Ежегодные членские взносы, добровольные пожертвования, денежные сборы, доходы от благотворительных вечеров и спектаклей, пожертвования предприятий и частных лиц и проценты с капитала общества.

— Капитала у общества ноль, — сказал Курбатов.

— Устав пишут не на один год, Степан Фомич.

— Тогда впишите, что часть пожертвований идет в неприкосновенный капитал, а тратятся только проценты. Иначе за три года проедим все, что соберем, а на четвертый придется начинать сначала.

Неплюев подумал и сделал пометку на полях.

— Третий параграф, члены общества. Почетные, действительные и члены-соревнователи. Действительный член вносит десять рублей в год, соревнователь три. Почетных членов избирает общее собрание за значительные пожертвования или особые заслуги перед обществом. Кроме того, пожизненные действительные члены, с единовременным взносом в сто рублей.

— А соревнователь, это кто? — спросила Аня.

— Тот, кто платит меньше и не голосует, — сказал Неплюев.

Измайлов фыркнул в стакан. Чай он пил вприкуску, откалывая сахар крепкими желтыми зубами, и сахарница так и осталась у его локтя.

— Сто рублей за пожизненное мало, — сказал Курбатов. — Сотня в банке дает в год рубля четыре. Действительный член платит десять. Выходит, каждый пожизненный член обществу в убыток.

— Зато сотню платят сразу. — Княгиня махнула на него карандашом. — А за десятью приходится ездить каждый год и напоминать. И потом, Степан Фомич, людям нравится слово «пожизненный». За это слово они и платят.

— Тогда двести.

— Сто, — сказал Неплюев. — В министерстве привыкли к ста. Напишем двести, начнут спрашивать почему.

— Вот видите, Степан Фомич, министерство на моей стороне. Дальше.

— Четвертый параграф, управление. Общее собрание членов, правление, председатель, товарищ председателя, казначей. И ревизионная комиссия, без нее устав не пропустят.

— Председатель я, — сказала княгиня. — Товарищем председателя будет доктор.

— Елизавета Сергеевна, у меня нет времени заседать.

— Заседать буду я. Я это умею и даже люблю. А вы будете решать, что посылать, куда и кому, и отвечать за это перед правлением, когда оно у нас будет. Без вас мы дамский комитет с подписным листом. Таких в Петербурге десятка четыре, и пользы от них примерно столько же, сколько от моего английского романа.

Спорить дальше значило тратить ее время и свое. На острове я заведовал врачебно-санитарной помощью, на Тверской меня определили дополнительным сверхштатным ординатором, которым я так и не стал. Теперь я становился товарищем председателя общества, которого еще нет. Карьера у меня получалась извилистая.

— Казначеем, если выберут, буду я, — сказал Курбатов. — Деньги общества будут лежать в банке, на имя общества, и брать их можно будет только по двум подписям, председателя и казначея. Иначе я не согласен.

— Пусть будет по-вашему. Секретарем будет Ярцев, за жалованье. Секретарь, который служит даром, работает, когда у него есть настроение. В правление войдут Петр Ксенофонтович и Леонтий Карлович. Ревизионную комиссию выберем из тех, кто будет платить взносы. Пусть проверяют. Им это понравится, а нам пойдет на пользу.

Неплюев положил ладонь на свой лист.

— Позволю себе напомнить, Елизавета Сергеевна, что все это пока предположения. Председателя, товарища председателя, казначея и правление выберет общее собрание, которое назначат по уставу после его утверждения. До тех пор мы инициативная группа, и только.

— Значит, я руковожу инициативной группой. Для меня разница небольшая.

— Пятый параграф, отчетность. Ежегодный отчет о деятельности общества и о движении сумм.

— И печатать его, — сказал Курбатов. — В газетах, с фамилиями жертвователей, хоть бы кто дал рубль. Рубль, напечатанный в газете, приводит за собой десять.

— Шестой. Право общества назначать уполномоченных для сношений с местной администрацией острова. Отделение общества на самом острове я предусмотрел бы только как возможность, после надлежащих разрешений. Просить его сразу не советую: на отделение нужно отдельное согласие, и не одного министерства.

— Уполномоченный нужен с первого дня, — сказал я. — Все, что мы отправим, на месте кто-то должен принять, расписаться и раздать. Иначе ящики простоят на складе, пока их не откроет тот, кто первым догадается.

— Назначите, как только общество утвердят. Право я впишу.

— Теперь учредители. — Княгиня повернулась к Ярцеву. — Виктор Матвеевич, пишите.

Ярцев перевернул страницу. Княгиня диктовала, а он записывал полностью, со званиями и местом жительства. Первой шла она сама. За ней действительный статский советник профессор Измайлов, потомственный почетный гражданин Курбатов, Брандт и коллежский асессор, лекарь Дмитриев, Тверская улица.

— Дмитриева Анна Николаевна, — продиктовала княгиня. — Там же.

— Звание? — спросил Ярцев.

— Слушательница Женского медицинского института, — сказала Аня.

Неплюев перестал писать и посмотрел на нее поверх пенсне.

— Тогда Анну Николаевну в учредители писать нельзя.

— Почему? — спросила княгиня.

— Потому что в примерном уставе, который министерство утвердило в девяносто седьмом году, есть параграф о тех, кто не может быть членом благотворительного общества. Учащиеся в учебных заведениях названы там прямо. Все уставы, которые я видел за последние восемь лет, списаны с этого образца. Если среди учредителей будет стоять слушательница, прошение вернут, не дочитав до второго параграфа.

— Даже если институт высший? — спросила Аня.

— Там сказано «в учебных заведениях», без разбора.

Аня выпрямилась. Руки она держала на сукне, и пальцы у нее сцепились.

— Тогда пишите не по образцу, — сказала княгиня. — Особый устав. Такой, чтобы слушательниц высших учебных заведений к обществу допускали.

— Особый устав пойдет на утверждение к самому министру, а не упрощенным порядком. Это дольше. И слово «учащиеся» в министерстве сейчас читают с карандашом в руке. После того, что этой осенью творилось в университете, я их понимаю. Но с весны на уставы там смотрят не так строго, как прежде. Если написать, что слушательницы высших учебных заведений допускаются в члены общества с разрешения начальства своего заведения, попробовать можно. Параграф я составлю так, чтобы его можно было вычеркнуть, не трогая остального. Откажут, так откажут в одной строчке, а не в обществе.

— Пробуйте, — сказала княгиня.

— Значит, в прошении меня не будет, — сказала Аня.

— Пока нет. Зато в деле вы будете с первого дня. Медицинская комиссия ваша, вместе с доктором и Петром Ксенофонтовичем. А в правление вас введут, как только министерство проглотит вашу строчку.

— Я не хотела числиться для вида, Елизавета Сергеевна.

— Теперь вы не числитесь вовсе.

Аня посмотрела на нее и засмеялась.

— Медицинскую комиссию возглавлю я, раз уж я здесь старше всех, — объявил Измайлов. — Работать в ней будете вы двое. Я буду подписывать и ругаться. Ругаться я умею лучше, чем вы оба вместе.

Неплюев снова взялся за свой лист.

— Порядок такой. Учредители подписывают прошение об учреждении общества. К нему прилагаются проект устава, сведения об учредителях, о месте, где общество будет находиться, и объяснение его целей. Если есть средства, то и сведения о средствах.

— Находиться общество будет здесь, в моем доме. Для Ярцева найдется комната.

— Средства к подписанию будут, — сказал Курбатов.

— Устав я перепишу к концу недели.

— Ярцев объедет всех с бумагами, подпишете дома. Как только будут все подписи, я отправлю их установленным порядком. И сама проверю, чтобы дошли куда следует, а не легли в чей-нибудь стол.

Марфа обнесла всех чаем по второму разу. Курбатов опять отказался. Брандт взял стакан обеими руками и долго держал его, не отпивая. Мне показалось, что он задремал с открытыми глазами.

Княгиня отодвинула от себя лист с названием.

— Теперь главное. Уставом займусь я. Но сидеть и ждать, пока в министерстве соизволят расписаться, мы не станем. Если острову лекарства нужны сейчас, то сейчас их и надо отправлять, а не весной, вместе с поздравлениями.

— Только не от имени общества, Елизавета Сергеевна, — сказал Неплюев. — Общества пока нет. Подписной лист от имени общества, которого нет, это уже не благотворительность, а дело для градоначальства.

— Подписных листов не будет. Будут знакомые.

Брандт поставил стакан. Задремать он, как выяснилось, и не думал.

— Можно через нас. Красный Крест принимает пожертвования с назначением. Если жертвователь пишет «на Сахалин», мы отправляем на Сахалин, со своими грузами, под свою ответственность и со своим отчетом. Деньги ваши, вагоны наши. Остатки на дальневосточных складах после войны тоже есть. Только на них уже очередь, и немаленькая. Обещать не стану.

— Утеман готов дать товар по себестоимости, — сказал я. — Резину для больниц, пластыри, трубки, мешки. Первую партию своего товара он отправит хоть на этой неделе, как только остров скажет, кому ее принимать. Наши ящики он повезет до Владивостока вместе с грузами фирмы.

— А лекарства, которых у Утемана нет, покупайте сразу, по счетам, — сказал Курбатов. — Только деньги через ваши руки пускать не будем, вам это ни к чему. Счета аптекарского склада присылайте мне, я оплачу. Лично, не от общества. Обществу пока нечем.

— Первую партию я куплю сам.

— И я, — сказала княгиня.

— И я, — сказал Измайлов. — Только без газет. Не люблю, когда меня благодарят печатно. Непременно переврут отчество.

Брандт достал из-под стула портфель, порылся в накладных и ни одной не вынул.

— Если грузить сейчас, вагон дойдет до Владивостока за месяц, при условии, что дорога опять не встанет. Морем на остров до весны уже не успеть.

— Зимой туда ходят по льду, — сказала Аня. — Из Николаевска на Лазарев мыс, а оттуда через пролив на Погиби. Почту так возят, и рыбаки ездят. Летом там ждут, когда пустит вода, а зимой лед держит.

Брандт посмотрел на нее и записал что-то на обороте накладной.

— Значит, по железной дороге до Хабаровска, оттуда до Николаевска санным путем, по Амуру. Это долго, сударыня.

— Зато зимой эта дорога не закрывается, — сказал я. — Другой все равно нет.

— Кто будет принимать на острове? — спросила княгиня.

— Спрошу генерала Ляпунова. Он знает, где что сгорело и кому чего не хватает. И у меня там остались люди. Доктор Корнилов, он сейчас старший над всеми врачами острова. Доктор Розанов в батальоне. А расписки пусть берет фон Бунге, помощник губернатора. Он их любит.

Особого уполномоченного, которого Петербург обещал прислать вместо меня, я в расчет не брал. Доехал ли он до острова, я не знал, кто он такой, тоже. Посылать лекарства человеку, которого никто не видел, все равно что отправлять их до востребования.

— Телеграфируйте генералу завтра же, — сказала княгиня. — Счет за телеграмму пришлите мне.

— Пошлю сам, Елизавета Сергеевна. Иначе у общества появится расход раньше, чем само общество.

Ярцев прочел протокол вслух, быстро и внятно, ни разу не запнувшись. Княгиня подписала его первой и отдала перо Измайлову. Курбатов перед уходом завел свои часы, послушал их и убрал в жилетный карман. Неплюев сложил листы в портфель, и портфель опять не застегнулся. Брандт ушел первым и извинился: в восемь утра у него погрузка на Николаевском вокзале.

Измайлов задержал меня в передней, пока Иван подавал ему шубу.

— Список, что посылать в первую очередь, пришлите мне к субботе. По пудам и по склянкам. И не скромничайте, коллега. Попросите мало, дадут еще меньше.

Он вдел руки в рукава, нахлобучил шапку и пошел вниз, держась за перила и отдуваясь на каждой площадке.

Карета тронулась. Аня долго молчала, глядя на фонари.

— Медицинская комиссия. — Она повернулась ко мне. — По-моему, это даже лучше правления. В правлении спорят о деньгах, а в комиссии решают, что лечить.

— Список к субботе будем писать вдвоем.

— Я начну сегодня.

Телеграмму я составил в тот же вечер, в кабинете. Переписывал трижды и каждый раз вычеркивал что-нибудь лишнее.

«Сахалин, пост Александровский, военному губернатору генералу Ляпунову. В Петербурге учреждается общество помощи населению острова. Первые грузы медикаментов, перевязки, мыла, белья отправляются немедленно через Красный Крест и фирму Треугольник. Прошу назначить лицо для приема и распределения под расписки. Прошу сообщить срочнейшие нужды. Корнилову пишу. Дмитриев».

Письмо Корнилову вышло на четыре страницы: что посылать, сколько, в каком порядке и как беречь склянки в дороге от мороза. Дойдет оно к Рождеству, если повезет. Он прочтет его, снимет очки, скажет «хм» и сделает.

Утром я отнес телеграмму на телеграф. Телеграфист пересчитал слова, дважды тыча в них карандашом, щелкнул на счетах и выдал квитанцию. Пока он считал, я думал о лечебнице Волкова.

Двадцать больных Громова лечились у Волкова. Если о них остались хоть какие-нибудь записи, искать их надо там же. Хорошо бы иметь в этой лечебнице своего человека. Кулагина, например. Частные лечебницы берут ординаторов на вечерние часы, к приходящим, а Петр Андреевич после ухода с Тверской вряд ли отказался бы от лишних денег. Он посмотрел бы книги, поговорил с сестрами, увидел, чем там мажут и кто.

Но у плана есть проблемы. Волков спросит то же, что спросил бы любой: где служили? Кулагин скажет правду, врать он не умеет, да и проверяется здесь все. На Тверской, ушел в октябре. Если Волков связан с Громовым, а по статье выходит, что связан, к вечеру об этом узнает Сутугин и остальные. Человек, который ушел от Громова вскоре после его прихода, теперь просится в ту самую лечебницу, где Громов ставил наблюдения. Тут насторожился бы и дурак, а Громов, увы, не он. Да и с улицы Кулагина туда не возьмут: в частные лечебницы людей берут по знакомству.

К тому же наблюдения кончились летом. Двадцать больных давно разошлись по домам. Свой человек увидел бы там новых больных и старую карболку.

Поэтому нужен Корнеев.

На Николаевскую я пошел пешком. Женщина в переднике открыла дверь, посмотрела на мое пальто и задержала на нем взгляд чуть дольше обычного. Шинель она, видимо, запомнила.

Корнеев сидел за столом над конторской книгой. Новую он так и не завел, и исписанных страниц в старой стало еще больше. Булавок на плане тоже прибавилось.

— Доктор. — Он поднялся. — Сняли шинель?

— С меня ее сняли. Позавчера объявили приказ.

— Тем лучше. В штатском вы похожи на всех и незаметны. Садитесь. Если вы о Фогеле, то рано. Работаем. Пока нет ничего такого, о чем стоило бы рассказывать. Подождите еще день, завтра к вечеру будет яснее.

— Я не только о Фогеле.

Я рассказал ему про статью Громова и про лечебницу Волкова. Про двадцать больных, от которых в статье осталась одна таблица. Корнеев слушал, не записывая, и смотрел на чернильницу.

— Что вам нужно?

— Знать, что там было на самом деле. Кого лечили и кто записывал. И как можно скорее, пока Громов не начал свою сотню на Тверской.

Корнеев встал, снял с полки новый «Весь Петербург», тот, что с закладками, и полистал его ближе к концу, где шли лечебницы.

— Волков. Вот. «Лечебница доктора медицины К. П. Волкова для хирургических и накожных больных, с постоянными кроватями. Пушкинская улица. Прием приходящих ежедневно, от десяти до часу и от пяти до семи». — Он заложил страницу пальцем. — Пушкинская улица тихая, дома приличные, в каждом подъезде швейцар. Частная лечебница, доктор, не казенная больница. Там служат по найму и уходят оттуда обычно обиженными. А обиженный рассказывает охотнее того, кто служит до сих пор.

— Когда вы сможете это проверить?

— Не знаю. Может даже и сегодня. Если что-нибудь найдется, к пяти пришлю мальчика.

Я положил на стол двадцать пять рублей на расходы. Корнеев записал их в книгу, промокнул и написал расписку.

Мальчик пришел в половине пятого. На обороте визитной карточки Корнеева стояла цифра «6».

В шесть Корнеев встретил меня не за столом, а у плана, с листом бумаги в руке. На Пушкинской торчала новая булавка.

— Быстро получилось. Потому что швейцар у Волкова любит поговорить, а мой человек любит слушать. Садитесь. Я прочту, а вы перебивайте, если нужно.

Читал он так же, как говорил, по пунктам, и в лист заглядывал больше для порядка.

Лечебница занимала весь второй этаж. Четырнадцать кроватей: две отдельные палаты по семи рублей в сутки и две общие, по три. Операционная, перевязочная, приемная для приходящих. Сам Волков, пятидесяти лет, доктор медицины, скорее хозяин, чем хирург. Оперирует редко и без охоты. Больные у него купцы, чиновники, дамы с Невского, хотя бывают и люди попроще, и никто не лежит дольше недели. Кроме Волкова, в лечебнице служат ординатор, фельдшер, две сестры, служитель и швейцар.

— Весной у Волкова дела шли плохо. Домовладельцу он задолжал за полгода. В июле заплатил все разом. В августе в приемную привезли новую мебель, кресла в чехлах. Швейцар их сам расставлял.

— Значит, летом он разбогател.

— Летом ему заплатили. Это не одно и то же, доктор. — Корнеев перевернул лист. — С мая по август к Волкову каждый день ходил врач. Высокий, бледный, лицо длинное. Числился ассистентом. Больных, по словам швейцара, почти не лечил, зато все время что-то писал в книжку.

— Сутугин. Он. Больше некому.

— Фамилии швейцар не знал. Знал, что Волков держался с ним как с начальством и что в конце августа тот ходить перестал. А в сентябре от Волкова ушел ординатор. Вернее, его ушли. Глеб Сергеевич Лаврухин, сорока четырех лет. Служил у Волкова четвертый год, а до этого в Обуховской. Оперировал за Волкова почти все. Уволен за нетрезвое поведение.

— Пьет или это был предлог?

— Натурально выпивает. Лет десять. Раньше пил так, что никто не обращал внимания, потом стали замечать. — Корнеев сложил лист. — Швейцар говорит, пьяный Лаврухин шил лучше, чем трезвый Волков, хотя откуда это знать швейцару, да и что там шьют, в таких лечебницах. Пораненный пальчик, разве что. Места у него с сентября нет. Инструменты он заложил, а за комнату, как жаловалась хозяйка моему человеку, все равно не платит. Свечной переулок, дом с трактиром внизу, во дворе, четвертый этаж. Снимает комнату у прачки.

— Когда его лучше застать?

— Сейчас, если решили поговорить. К вечеру он пьян, зато разговорчив. Утром трезв и зол на весь свет, а на вас особенно, потому что вы придете утром.

Проводил меня Корнеев сам, хотя обычно это делала женщина в переднике. У двери он задержался.

— И еще, доктор. В Свечном бумажник не доставайте. Там это видно из всех окон. А публика разная.

Извозчика я отпустил на углу, у трактира, на вывеске которого половой в белом нес на подносе чайник. Во дворе было темно и сыро, у помойной ямы копошилась кошка. Черная лестница начиналась сразу за дровами, ступени на ней были скользкие, и на третьем этаже кто-то вылил на площадку воду из корыта.

Дверь на четвертом открыла прачка, большая женщина с красными распаренными руками. За ее спиной в кухне стоял пар от корыт.

— Доктора Лаврухина как увидеть?

— Какой он теперь доктор. — Она вытерла руки о фартук. — Вон его дверь, в конце. Стучите громче, он с обеда не выходил. Только если вы за деньгами, так у него нету. У меня тоже.

Я постучал два раза, громко, как было велено. Ответа не было, и я открыл дверь сам.

Комната была узкая, на одно окно, и окно смотрело в кирпичную стену соседнего дома. Железная кровать под серым одеялом, стол у окна, один стул. На столе лампа с закопченным стеклом, бутылка казенной водки с красной сургучной головкой, стакан, ломоть черного хлеба и селедка на газете. Над кроватью на полке стояли книги, все немецкие, кроме одной. На подоконнике лежал раскрытый ящик красного дерева. Бархат внутри вытерся по краям, и на нем остались вмятины по форме инструментов: два ряда скальпелей, пинцеты, иглодержатель, крючки. Самих инструментов не было.

Лаврухин сидел на кровати, в брюках и в нижней рубахе, с пиджаком, наброшенным на плечи. Небритый, отечный, с желтоватыми белками глаз. Когда я вошел, он как раз наливал, и горлышко бутылки мелко стучало о край стакана. Он налил, выпил и только тогда поднял на меня глаза.

— Глеб Сергеевич?

— Если вы от Волкова, у меня ничего нет. Если от хозяйки, она сама знает, что у меня ничего нет. Если из участка, то я сегодня еще не пел.

Голос был сиплый, но выговаривал он слова отчетливо, как человек, привыкший, что его слушают.

— Я врач.

— Врачи ко мне не ходят. Им у меня нечего взять.

— Я хотел спросить кое о чем.

Он посмотрел на меня внимательнее и налил снова. На этот раз горлышко не стучало. После первого стакана руки у него успокоились, и я их наконец разглядел. Длинные пальцы, ногти острижены коротко и совершенно чистые. Во всей комнате чистыми были только они.

Я положил на стол десятирублевый кредитный билет, рядом с селедкой.

— Это за что? — спросил он, не трогая его.

— За то, что вы видели в лечебнице Волкова.

— Сплетни стоят дешевле, коллега. Вы переплачиваете.

Билет он все-таки взял, сложил вдвое и сунул в карман пиджака.

— Садитесь. Стул один, он ваш. Вы от какой фирмы? Конкуренты?

Я сел и покачал головой.

— Значит, вы против них. Фамилию свою не назовете?

— Вам она ни к чему.

— И правильно. Мне все равно. Назовитесь Пироговым, я поверю. Мне сегодня легко. Кажется, я догадываюсь, по поводу чего вы пришли. Я еще не все мозги пропил.

Он выпил, отломил хлеба и долго жевал, глядя в стену за окном.

— В мае к Волкову привели Сутугина. Кто привел, не знаю. Волков не говорил, а сам кланялся ему так, что видна была лысина. Сказали, для научных наблюдений над новым средством. Сутугин числился ассистентом. Больных он не лечил. Он мазал.

— Чем?

— Вот этого мне не сказали. Я спросил один раз, в июне. Сутугин ответил, что средство новое и мне его знать незачем. Мазь он держал у себя в шкафу, под ключом. Банки без ярлыков, только номер карандашом на крышке. Мазал сам, шпателем, сам перевязывал и сам записывал. У него книжка черная, и к ней карандаш на веревочке. Он с ней и в нужник ходил.

Книжку я видел. На Тверской Сутугин не расставался с ней и в коридоре.

— Как она выглядела, мазь?

— Желтоватая. На вазелине, по-моему, с ланолином, мажется хорошо. Пахла аптекой. Вроде карболки, только не так бьет в нос.

Фенол, как и написано у Громова. Может быть, с хлором, если верить названию. А может быть, мне просто хотелось, чтобы с хлором.

— Кого ею мазали?

— Да кто попадался. Чирьи, нарывы, ссадины. В основном небогатых, таких тогда было много. Кухарка с пальцем, приказчик с фурункулом на шее, извозчик, которого лошадь укусила за плечо. Нарыв я вскрою, гной выпущу, марлю заложу. Потом приходит Сутугин, мажет и пишет: выздоровление. Хотя после такого разреза человек и под чистой марлей поправится. Лежали две старухи с язвами на голенях, неделю, ноги кверху, им бульон носили. Им полегчало. А кому бы не полегчало? Я бы и сам так полежал.

— Сколько всего больных мазали?

— Не считал. Может, десять.

У Громова в статье было двадцать, ни больше ни меньше, и ни одной неудачи.

— А действовала мазь?

Лаврухин подумал. Пьяный или нет, выдумывать он, кажется, не собирался.

— Может, подсушивала немного, врать не буду. Не знаю! Гноя меньше, рана чище, края лучше. Вонять, может, переставало быстрее. Но после хорошего разреза и карболка не хуже! Не поймешь толком, лекарство подействовало или другое.

— А что было с больными потом?

— А кто ж знает. — Он пожал плечами, и пиджак съехал с одного плеча. — У Волкова лежат три дня, пять. Кто станет платить, чтобы лежать дольше, если вроде вылечился? Полегчало, и спасибо. Пойдет у кого-нибудь через месяц сыпь, так он пойдет к своему доктору, а не к Волкову. Ни одного из них я больше не видел. Но почему-то разговоров, как будет потом, Сутугин очень не любил. Знает что-то, что ли?

— Посевы с ран брали?

— Сутугин тыкал стеклянной палочкой в пробирки и куда-то увозил. Куда, не знаю. У Волкова в кабинете микроскоп стоит под стеклянным колпаком, для пациентов. Чтобы видели, что у доктора наука.

Он налил снова. Я посмотрел на его руки, и он это заметил.

— На руки смотрите? — Он поднял стакан и подержал на весу. Водка в нем не дрогнула. — После второго они у меня как у двадцатилетнего. После четвертого я бы вам и сейчас грыжу зашил.

Живот у него при худых руках и тонкой шее был круглый и тугой. На скулах и на крыльях носа проступала красная сетка сосудов. Печень свое отработала, и Лаврухин знал это лучше меня. Говорить ему об этом я не стал.

— А Громов? — спросил я. — Знаете же такого? Известная личность.

Лаврухин поставил стакан.

— Громов приезжал раза три. В сюртуке, с тростью, с хорошей улыбкой. В палаты не заходил. Сидел у Волкова в кабинете и читал сутугинскую книжку. Больных он не видел ни одного.

— За что Волков вас уволил?

— За нетрезвое поведение, так и написано. — Он постучал пальцем по столу. — Пил я и в мае, и в прошлом году, и все четыре года у него. Волков это знал и держал меня, потому что резать за него некому. У него руки… — Лаврухин поискал слово и махнул рукой. — Как у крестьянина. А в сентябре он вспомнил, что я пью. И жалованье за август удержал: за разбитую склянку и за то, что я будто бы не явился на дежурство.

— Почему именно в сентябре?

— Сами думайте. Сутугин в конце августа ушел к Громову, и я стал не нужен. Или стал лишний. Или еще что-то. Я пьяный, я путаю. — Он посмотрел в окно, на кирпичную стену. — Там все было мутно.

Я встал. Лаврухин не поднялся. Он посмотрел на меня снизу и сунул руку в карман пиджака, где лежали мои десять рублей, будто проверял, на месте ли они.

— Прощайте, Глеб Сергеевич.

— Если увидите Сутугина, коллега, передайте ему от меня… — Он подумал. — Нет. Ничего не передавайте.