Глава 16

Аня вернулась из института в седьмом часу. Темнело теперь в пятом, по ночам в городе грабили, и одну я ее с Петербургской стороны не отпускал. За ней ездил Семён. Шляпу она сняла еще на лестнице и вошла в переднюю с ней в руке. Семён нес следом ее портфель. Судя по тому, как он его держал, там опять что-то лежало.

— Мышцы предплечья, — сказала Аня вместо приветствия. — Все до одной, с началами и прикреплениями. Прозектор спрашивал по одной и смотрел на часы.

— И как?

— Глубокий сгибатель пальцев он оставил напоследок. Я назвала все четыре сухожилия, и он сказал «гм». — Она поцеловала меня и отдала мне шляпу. — А ты? Был на Офицерской?

— Без толку. Завтра поеду к Корнееву.

Аня кивнула и больше ни о чем не спросила. Она ушла к себе переодеваться, а Семён понес на кухню самовар. У Семёна он закипал быстрее, чем у всех в доме, и спорить с ним об этом давно никто не пробовал.

И тут в передней затрещал звонок. Семён выглянул из кухни, вытер руки о полотенце, висевшее у него на плече, и пошел открывать. Ему было ближе всех.

Разговор у двери шел негромко, но низкий голос отчетливо, как на перекличке, назвал мою фамилию, следом Анину и под конец Семёнову.

— Вадим Александрович! — позвал Семён. — Тут из военного управления. С пакетами.

Мы с Аней вышли вместе. Она успела вынуть из прически две шпильки и так и держала их в пальцах.

В дверях стоял человек лет пятидесяти, в темном пальто и форменной фуражке с кокардой. Он держался так прямо, что за спиной у него, казалось, была стена, а не лестничный пролет. Усы седые, подстриженные щеткой, на пальто две медали, одна за турецкую войну. Под мышкой он держал кожаный портфель, вытертый на углах до белизны.

— Из Главного военно-медицинского управления, — сказал он. — Казенные пакеты господину Дмитриеву, его супруге и господину Луткову.

Он расстегнул портфель и достал три серых конверта с сургучными печатями. Следом появилась разносная книга, длинная и узкая, в клеенчатом переплете. Каждый конверт рассыльный сверил с книгой, водя пальцем по строке, и только потом отдал.

— Попрошу.

Я расписался против своей фамилии. Аня, не выпуская шпилек, расписалась ниже мелким наклонным почерком.

Рассыльный повернул книгу к Семёну.

— Господин Лутков.

Семён посмотрел на книгу так, будто ему подсовывали вексель.

— За что расписываться-то? Я никому ничего не должен.

— За получение казенного пакета, — сухо пояснил рассыльный.

Семён взял карандаш, примерился и вывел свою фамилию. Рассыльный глянул на подпись, потом на Семёна и ничего не сказал. Он закрыл книгу, убрал ее в портфель, а карандаш сунул за обшлаг.

— Доброго вечера, господа.

Он повернулся через левое плечо, как когда-то, должно быть, поворачивался в полку, и пошел вниз. По лестнице он спускался почти бесшумно.

Семён закрыл дверь и остался стоять в передней, держа пакет двумя пальцами за угол, подальше от себя.

— Чего это они всем троим бумаги прислали?

Мне тоже хотелось это знать. Я прошел в столовую, к лампе, и сломал печать ножом.

Лист был плотный, с печатным бланком наверху: Военное министерство, Главное военно-медицинское управление. Ниже писарь проставил от руки число, двадцать пятое октября, и номер, тысяча восемьсот сорок седьмой. Обращение он вывел крупно и без единой помарки: «Господину коллежскому асессору, лекарю Вадиму Александровичу Дмитриеву».

«Милостивый государь! По распоряжению начальника Главного военно-медицинского управления имеем честь уведомить Вас, что 10 ноября сего года, в 12 часов дня, в помещении Главного военно-медицинского управления состоится торжественное вручение наград лицам, отличившимся при обороне острова Сахалина. Главное военно-медицинское управление просит Вас прибыть к означенному времени».

После слов «по поручению начальника Управления» стояла длинная неразборчивая подпись с росчерком.

Вручение наград лицам. На молебен или на обед в честь вернувшихся так не зовут. Военное министерство не станет рассылать пакеты под расписку, чтобы человек пришел и постоял у стены. Зрителей у них хватает своих, в мундирах.

Аня вскрыла свой конверт шпилькой. Она читала стоя, у буфета, а дочитав, вернулась к началу и прочла вслух, медленно, слово за словом:

— «Госпоже Анне Николаевне Дмитриевой, сестре милосердия Российского общества Красного Креста». — Она подняла глаза. — «Главное военно-медицинское управление имеет честь пригласить Вас на торжественное собрание по случаю вручения наград за отличия и самоотверженную деятельность во время военных действий на острове Сахалине». Вадим, это ошибка.

— Номер следующий за моим. Там не ошибаются.

— Меня-то за что? Я на острове почти и не была, когда там начали воевать. Я все лето просидела на Лазаревом мысу.

— Ты на материке сделала больше, чем иные врачи на Сахалине.

— Но это была моя работа!

— А у меня, по-твоему, что было? Прогулка по тайге?

Она не ответила. Положила письмо на скатерть, разгладила его ладонью и снова взяла в руки. Щеки у нее порозовели, и она сердито тряхнула головой.

Семён все это время стоял в дверях столовой со своим пакетом.

— Открывай, — сказал я. — Он не кусается.

Семён достал перочинный нож, подрезал конверт по краю, чтобы не порвать, и вынул лист. Он долго читал, шевеля губами, а дочитав, нахмурился, перевернул лист, посмотрел на чистую обратную сторону и протянул его мне.

— Прочтите вы, Вадим Александрович. Тут про меня что-то не то написано.

Я прочел вслух:

— «Господину Луткову Семёну Кузьмичу, состоявшему помощником заведующего врачебно-санитарной помощью острова Сахалина».

— Это кто ж такое придумал? — Семён даже отступил на шаг.

— Писарь в управлении. Переписал из моего рапорта.

— Помощником заведующего… — Он покачал головой. — Да я там баню занимал.

— В бане ты делал лекарство на весь остров. Слушай дальше. «Ввиду Вашего участия в работах по оказанию помощи войскам во время означенных военных действий Управление имеет честь пригласить Вас на данное торжество». Десятого ноября, к двенадцати.

— Выходит, идем все трое, — подвела итог Аня.

Семён смотрел то на нее, то на меня.

— Ну, вас-то понятно. Анну Николаевну тоже. А я зачем?

— Ты чем-то хуже нас?

— Да не хуже, Вадим Александрович. Только вы доктор, Анна Николаевна сестра милосердия. А я кто?

— Человек, на которого в Александровске обвалился потолок. Он выбрался из-под балки на четвереньках и первым делом спросил, цел ли ящик с мазью. А потом все лето растил плесень в бане, чтобы отрядам в тайге было чем мазать раны.

— Так мазь же пропала бы!

— Вот именно.

Семён подумал. Он все косился на лист у меня в руке, как косятся на счет в трактире: не приписано ли внизу мелко что-нибудь еще.

— Неужто медаль дадут?

— Не знаю. Списка я не видел.

— А если дадут, за нее деньги платить придется?

Аня засмеялась и тут же прикрыла рот ладонью.

— Не придется, — сказал я. — Медаль дают даром.

— Казна даром ничего не дает. Это я еще с полка помню. — Семён взял у меня свой лист, подержал и спросил уже о другом: — Да если и дадут, куда я ее надену? На пиджак? У этого хоть пальто казенное.

Он кивнул на дверь, за которой скрылся рассыльный.

— На сюртук, — сказала Аня. — Сюртука у вас нет, значит, будет. Почти две недели, портной успеет.

— Сам заплачу.

— Платите сами. А выбирать буду я. Иначе вы купите такой, в каком ходят на поминки.

Семён открыл рот, посмотрел на меня и закрыл. Помощи он от меня не дождался. Спорить с Аней о платье я не стал бы и под обстрелом.

Семён сложил бумагу по прежним сгибам, вложил в конверт и убрал во внутренний карман пиджака. Потом вынул и положил на буфет, на видное место. Постоял, посмотрел на конверт и опять убрал его в карман.

На кухне загудел самовар.

На Николаевскую я приехал к десяти. Дом, швейцар внизу и табличка на двери в третьем этаже остались прежними: «А. П. Корнеев», и ничего больше. Открыла мне все та же немолодая женщина в переднике. Карточка Лыкова на этот раз не понадобилась. Женщина посмотрела на мою шинель, сказала «подождите» и ушла в глубину квартиры, а через минуту вернулась.

— Пожалуйте.

В кабинете за полгода не изменилось почти ничего. Письменный стол с бюваром, шкаф с папками, подписанными одной рукой, план Петербурга на стене. На полке к прежним томам «Всего Петербурга» прибавился новый, за этот год, и из него уже торчали бумажные закладки. И булавок на плане стало больше. Гуще всего они сидели за Обводным каналом и на Выборгской стороне, где весной их почти не было.

Корнеев поднялся из-за стола. Серый сюртук, пробор, гладкое лицо без единой приметы. Руку он подал так, будто мы расстались на прошлой неделе.

— Доктор. Читал про Сахалин. Видел фамилию вашу. Садитесь.

— И что пишут?

— Что остров не отдали.

Он сел и сложил руки на бюваре.

— Рад, что вы целы.

— Весной вы говорили, что к осени будет хуже.

— Помню. Ошибся. Хуже стало раньше, чем я думал, и намного сильнее. — Он кивнул на план. — Если вы о булавках, это не мои дела. Это где бастуют и где митингуют. Ко мне фабриканты ходят через день и просят узнать, кто у них в мастерских говорит речи. Платят хорошо. Только я двенадцать лет ловил воров и убийц, а под старость ловить ораторов не стану.

Он придвинул к себе чернильницу, хотя писать, кажется, не собирался.

— Рассказывайте. По порядку, как в прошлый раз.

Я рассказал ему почти все, что знал сам, начиная с Тверской и кончая Можайской. Фамилию Громова назвал, а про Николая Степановича промолчал. Корнеев слушал, не записывая. Весной он не записал ни слова, а через неделю пересказал мне мои же слова точнее, чем я их говорил.

— Сколько Фогелю лет? — спросил он, когда я закончил.

— Не знаю.

— Как выглядит?

— Ни разу его не видел. Знаю имя, фамилию и адрес.

— Негусто. — Огорчения в голосе не было. — Где служил?

— И этого не знаю. Средство, судя по всему, продает Балтийское химико-фармацевтическое товарищество. Председатель правления там барон фон Райхерт.

Корнеев на это ничего не сказал, только посмотрел на чернильницу чуть дольше, чем требовалось.

— В сыскной были?

— Был.

— Там сказали, что раз никто не заявлял, то и дела нет.

— Почти слово в слово.

— Правильно. — Корнеев откинулся на спинку стула. — Значит, делать буду я.

Сказал, надо признать, уверенно.

— Начну с адресного стола. Если Фогель съехал как полагается, дворник отнес в участок листок о выбытии, и в адресном столе будет записано, куда он выбыл. За границу без заграничного паспорта не уедешь, а паспорта выдает канцелярия градоначальника. Там у меня остались знакомые.

— А если он не выписывался?

— Тогда это уже интереснее. — Корнеев загнул палец. — Второе, дворник. Не вы и не я. К нему придет мой человек, от мебельного магазина. Жилец, мол, взял в рассрочку буфет и третий месяц не платит. Дворники таких любят. С должника им взять нечего, а магазин за адрес дает полтинник.

— А если Фогель ничего в рассрочку не брал?

— Дворник этого знать не может. Зато он знает, когда жилец съехал, с какими вещами, на чем увезли и кто за ним приходил. Все это он и выложит, лишь бы заработать полтинник. Третье, больницы и покойницкие. Неизвестных у нас привозят каждую неделю, а сейчас и чаще. Списки ведут участки, а у меня и там есть люди.

Про покойницкие он сказал тем же голосом, что и про адресный стол.

— Фогель немец, — сказал я. — Карл Генрих.

— Значит, скорее всего, лютеранин. Если его хоронили, то по его обряду, и пастор это записал. Это можно узнать. — Корнеев разогнул пальцы. — Соседку вашу оставьте мне. Старухи говорят охотно, если правильно спросить. А вы спросили неправильно. Давили на нее.

— Она бы и на правильный вопрос не ответила!

— Вам не открыла. Мне откроет. — Он помолчал. — И на Можайскую пока больше не ходите.

— Почему?

— Потому что высокий военный в шинели, который звонит в пустую квартиру, запоминается лучше, чем вам кажется. Если Фогель просто уехал, вы ничего не потеряете. А за квартирой может кто-нибудь присматривать. Тот, кому интересно, кто о Фогеле спрашивает.

Не очень на это было похоже, но спорить я не стал.

— Условия прежние, — сказал Корнеев. — Три рубля в день и расходы по счету. Вперед двадцать пять.

Я выложил деньги. Он открыл конторскую книгу в коленкоровом переплете, записал число, фамилию и сумму, промокнул и написал расписку. Книга, по-моему, была та же, что весной, но исписана теперь почти до конца.

— Дня через три-четыре дам знать, — сказал он. — Если что-нибудь появится раньше, пришлю мальчика с карточкой. На обороте будет час, к этому часу и приходите, если сможете.

Женщина в переднике молчаливо проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.

Вечером мы поехали на Стремянную втроем. Мы не были у Лустало с весны. Трико Семён достал из сундука еще позавчера, выстирал и высушил у печки в мастерской, а мне не сказал ни слова. Аня объявила, что едет с нами, посмотреть на тренировки, если Лустало разрешит.

Вывеска с усатым атлетом висела на прежнем месте. Швейцар был тот же, молодой, и Аню он узнал раньше, чем меня. У двери на стене появилась афиша: чемпионат французской борьбы, восемь борцов, приз пятьсот рублей. Кто-то из учеников пририсовал одному из борцов на портрете очки.

Народу в зале было больше, чем весной. Над канатами горели лампы, у стены двое прыгали через веревку, и веревки свистели в воздухе. На ковре возились две пары, и каждый раз, когда кто-нибудь падал, доски под ковром глухо отзывались. Человек в углу выжимал гирю и считал по-немецки.

Жак стоял у мешка и держал его обеими руками, а худой парень в трико молотил по мешку кулаками. Нас Жак увидел поверх головы парня, отпустил мешок, и парень едва не упал вслед за ним.

— Докто-ор!

Через зал он прошел, раздвигая учеников, сгреб меня в охапку и подержал на весу. Я заранее напряг спину. Наконец он поставил меня на пол, поклонился Ане всем корпусом и хлопнул Семёна по плечу так, что тот качнулся.

— Се-мён! — Жак старательно выговорил имя по слогам и засмеялся. — Опять война? Опять живой. Хорошо.

— Остров, Жак, — сказал я по-французски. — Мокрый, холодный, и комаров там очень много.

Жак сочувственно покачал головой. Комары его впечатлили.

Лустало вышел из своей комнаты за раздевалкой, в жилете поверх белой рубахи и с карандашом за ухом. Он, как всегда, не торопился. Ане он поцеловал руку, Семёну кивнул как своему, а меня оглядел от плеч до ботинок.

— Похудели еще, — сказал он по-французски. — Плечи на месте. Тренироваться? Посмотрим, что у вас с дыханием.

Аня спросила, нельзя ли ей посмотреть, как здесь занимаются. Не со скамьи у входа, а поближе.

— Мадам, у меня занимаются мужчины. И ругаются они по-мужски, на трех языках.

— В Николаевске я слышала, как ругаются грузчики на пристани, — сказала Аня. — На четырех или пяти.

Лустало засмеялся, ушел к себе и вынес венский стул. Он поставил его у канатов, сбоку, где стул никому не мешал.

— Смотрите сколько угодно, мадам. Хоть каждый вечер. Если кто-нибудь из моих забудется, скажите мне.

…Перчатки мне выдал Жак. Старые, набитые конским волосом, с потрескавшейся кожей на костяшках.

— Только руками, — сказал Лустало. — Доктор у нас англичанин.

Жак, перелезая через канаты, проворчал по-французски, что англичане бьют только руками, потому что ноги им нужны для футбола.

Раунд у Лустало длился две минуты, и первые полторы я продержался неплохо. Жак был выше меня на голову, руки у него были длиннее, поэтому я уходил от прямых, нырял, кружил вдоль канатов и ждал.

Дождался. Левый крюк я провел коротко, без замаха, и он вошел Жаку под ребра. Жак охнул, засмеялся и сказал: «Ртуть». До конца раунда он больше не открывался.

Во втором раунде у меня кончилось дыхание, но я продержался. Да, за формой надо следить. На острове я много ходил, мало спал и ел что придется, но через веревку там не прыгал. Ноги отяжелели, руки сами собой опускались.

— Довольно, — сказал Лустало.

Я повис на канатах и никак не мог отдышаться.

— Вы бегали по тайге, а не прыгали через веревку, — сказал Лустало. — Это разные вещи. Неделю веревки, доктор. Каждый день, по десять минут. Потом приходите, и Жак снова будет вас бить.

Жак похлопал меня по спине перчаткой. Ребро, в которое пришелся мой крюк, он все-таки потирал.

Аня сидела на своем стуле прямо, сложив руки на коленях. Смотрела она не на меня, а на тех двоих у стены, что прыгали через веревку. Губы у нее шевелились: она считала прыжки.

Вот так, значит. В ринге какой-то громила мужа лупит, а она туда даже не смотрит. Но скорее всего отвернулась, когда спарринг закончился.

Семёна тем временем увели на ковер. Его здесь помнили. Коренастый борец с бычьей шеей, которого весной Семён уложил на спину, подошел первым и протянул руку.

— Лутков! А нам сказали, тебя на войне убили.

— Вранье, — сказал Семён.

За лето здесь кое-чему научились, и это стало видно с первой минуты. Когда Семён пошел на бросок через бедро, коренастый не дал себя поднять. Он присел, опустил вес и уперся. Семён тут же сменил захват и подсек ему ногу, но коренастый устоял и на этот раз, только качнулся. Так они ходили по ковру минуты три, вцепившись друг в друга, и вокруг собирались зрители. Человек в углу опустил гирю. Немецкий счет у стены затих.

В какой-то момент оба оказались на ковре. Противник у Семёна был тяжелее пуда на полтора и давил весом. Семён под ним вывернулся, поймал его руку, вытянул ее поперек своего бедра и откинулся назад. Коренастый дернулся раз, другой и хлопнул ладонью по ковру.

Семён сразу отпустил. Они поднялись, и коренастый, растирая локоть, попросил показать еще раз, только медленно. Семён показал медленно. Показал еще раз, на нем же, и еще, пока коренастый не повторил сам. Лустало стоял у края ковра, заложив руки за спину, и молча смотрел, не вынимая карандаша из-за уха.

Аня хлопала в ладоши громче всех. Кто-то из борцов обернулся на нее, увидел даму у канатов и смущенно поддернул трико.

Домой ехали на одном извозчике. Семён сидел напротив, держал на коленях сверток и улыбался в темноту. У меня ныла челюсть. Жак попал хоть и вскользь, но учитывая его габариты, мало не показалось.

— Я вам завидую, — сказала Аня, когда мы выехали на Невский.

— Чему? Тому, что Жак гонял меня по канатам?

— Не этому. Вам можно, а мне нельзя. Вы пришли, переоделись и два часа делали то, что хотели, и никто вам не сказал, что это неприлично. А мне можно сидеть на стуле. И то потому, что господин Лустало француз.

Возразить мне было нечего. В Петербурге немного мест, где жена лекаря может прыгать через веревку, не вызвав разговоров. Пожалуй, только собственная квартира.

— Веревку я куплю, — сказал я. — Прыгай в комнате, когда Огарков уйдет.

— Купи, — сказала Аня. — Только длинную. В имении я в детстве прыгала лучше всех горничных. Пока папа не увидел.

Через два дня, в десятом часу вечера, в передней опять затрещал звонок. Корнеев пока молчал, и первая мысль у меня была о нем. Аня занималась у себя, Семён ушел вниз, в мастерскую, и открывать пошел я.

На площадке стоял человек лет тридцати пяти, в пальто, застегнутом не на все пуговицы, и в фуражке, сбитой на затылок. Он часто дышал: по лестнице, видно, бежал. В руке у него была записка, сложенная вчетверо.

— Доктор Дмитриев?

— Я. Входите.

Он вошел, но дальше половика у двери не двинулся.

— Фельдшер Корзухин, из Александровской больницы. Николай Андреевич Денисов велели немедленно просить вас приехать. У нас раненый, дело очень скверное.

Он протянул записку, не дожидаясь вопроса. Почерк был мелкий и четкий, с сильным нажимом в начале строк. Писали торопясь, но так, чтобы прочесть можно было.

«Милостивый государь Вадим Александрович! В хирургическое отделение нашей больницы доставлен больной с предполагаемым проникающим ранением сердца и признаками внутреннего кровотечения. Ввиду исключительной тяжести случая прошу Вас, если обстоятельства позволяют, немедленно прибыть для хирургической консультации и возможного участия в операции. Экипаж послан за Вами. Главный врач Александровской больницы, доктор медицины Н. А. Денисов».

Фамилия мне ничего не говорила. И откуда он обо мне узнал?

— Давно ранили?

— Меньше часа. Когда я уезжал, сорока минут не было.

— Больной в сознании?

— Когда я уезжал, был. Только слабел на глазах.

Сорок минут с дырой в сердце, и человек еще в сознании. Такие до больницы обычно не доезжают. Этот доехал, и счет у него теперь шел на минуты.

Я снял с вешалки шинель. Аня вышла из своей комнаты с атласом в руке. Одного взгляда на фельдшера ей хватило. Пока я застегивался, она сходила в кабинет и вынесла мой саквояж.

— Не жди, — сказал я. — Это надолго.

— Я и не собиралась ложиться.

Извозчик стоял у подъезда. Лошадь у него была сытая и застоялась: переступала на месте и мотала головой. Корзухин сел рядом со мной, и извозчик тронул, не дожидаясь команды.

— Как его ранили?

— Ножом. У трактира на Обводном. Городовой привез на извозчике, а кто ударил, никто не видел. Как всегда.

— Куда пришлась рана?

Корзухин показал на себе.

— Вот сюда. У самой грудины, на палец левее, против соска. Узкая, в полвершка.

— Снаружи сильно кровило?

— Да почти никак. Рубаха намокла, а как перевязали, так и все. Городовой говорит, до извозчика он сам дошел.

— Одышка есть?

— Дышит часто, мелко. Лежать не может или не хочет, все приподнимается.

— Пульс?

— Частый. Слабый очень. Николай Андреевич считал, под сто сорок выходило. И то есть он, то будто нет.

— На вдохе пропадает?

Корзухин подумал.

— Может, и на вдохе. Не скажу, не смотрел.

— Кровью не кашлял?

— Ни разу.

— А шея? Вены на шее?

— Надулись, как веревки. Николай Андреевич мне сам показывал. И лицо синеватое, а сам белый.

Нож, значит, дошел до сердца. Крупный сосуд он не задел: из аорты или легочной артерии человек истекает за минуты и до извозчика не доходит. Легкое, похоже, цело, иначе он кашлял бы кровью. Снаружи почти не течет, а парню все хуже. Значит, кровь идет внутрь и остается там, в околосердечной сумке. Растянуться сумке некуда, и с каждой ложкой крови сердцу остается меньше места. Набрать крови оно не может. Кровь стоит в венах, оттого и раздуваются вены на шее, а пульс на руке пропадает на каждом вдохе.

Тампонада. В первый час она его спасла: зажала рану и не дала истечь кровью. Теперь она его убивает, потому что не дает сердцу расправиться.

Что делать, было понятно. Открыть сумку, выпустить кровь и зашить в сердце дыру. Если он начнет умирать раньше, чем его положат на стол, можно проколоть сумку иглой под мечевидным отростком и отсосать часть крови. Минут двадцать это даст, больше вряд ли.

Извозчик свернул на Фонтанку и погнал вдоль парапета. Фонари на набережной горели через один, и в темных промежутках не было видно даже воды. Корзухин держался за край сиденья и время от времени поглядывал на меня, но заговорил только у больничной ограды.

— Доктор, а вы правда сердце шили?

— Было что-то такое, — неопределенно ответил я.

Ворота нам открыли сразу, нас ждали. Корзухин провел меня через приемный покой, где на скамье сидел городовой с фуражкой на коленях, и дальше по лестнице на второй этаж. Коридор хирургического отделения был длинный и светлый, на стенах висели таблицы с правилами для больных, у дверей палат стояли пустые носилки. Сиделка с ведром отступила к стене, пропуская нас.

Навстречу из бокового коридора вышел высокий сутулый человек в белом халате. Волосы у него были совсем седые, бородка подстрижена коротко и аккуратно, очки в тонкой стальной оправе. Глаза за стеклами смотрели внимательно и не торопились.

— Николай Андреевич Денисов. Благодарю, что приехали, коллега.

— Дмитриев. Как больной?

— Пока жив. Но боюсь, долго так не протянет.

Он говорил негромко и уже на ходу, и мы пошли по коридору вместе.

— Голубев Федор, двадцать два года, рабочий. Рана в четвертом межреберье слева, у края грудины. Пульс сто сорок, слабый, на вдохе исчезает. Тоны глухие. Шейные вены полные. Сердечная тупость расширена в обе стороны. Дыхание слышно с обеих сторон, тупости в плевре нет. Кровью не кашлял.

Он перечислял так, как читают скорбный лист, ничего не пропуская и ничего не прибавляя. Вывод он оставил мне.

— Кровь в сумке. И рана в самом сердце.

— Я тоже так думаю. Потому и послал за вами. Мы с Александром Павловичем Беликовым знакомы тридцать лет. Он мне рассказывал, что у него появился ординатор, который делает фантастические вещи. Так и сказал: фантастические. Александр Павлович такими словами не бросается. Поэтому я за вами и послал. Откуда у меня ваш адрес, расскажу потом.

— Операционная готова?

— Почти. Инструменты кипят.

— Тогда посмотрим больного.

Больной лежал в перевязочной на клеенчатой кушетке, на спине, на двух подушках. Молодой, рыжеватый, со светлой щетиной на подбородке. Рубаху с него срезали, и на груди слева белела марлевая наклейка с маленьким бурым пятном. Губы синие, лоб в поту. Он часто и неглубоко дышал, раздувая ноздри, и то и дело пытался приподняться. Сиделка придерживала его за плечо.

Он посмотрел на меня, потом на Денисова. Глаза у него были испуганные и очень светлые.

— Доктор… — Слова выходили у него по одному. — Дышать… нечем.

— Знаю. Скоро помогу.

Я взял его за запястье. Пульс был частый и мелкий, на вдохе пропадал совсем, а на выдохе возвращался. На шее вздулись вены, толстые, синие, до самой челюсти. Я приложил трубку к груди. Тоны были далекие и тихие, их приходилось ловить. Под ключицами с обеих сторон дыхание шло, хрипов не было. Значит, легкие целы, и вся беда в сумке.

Марлю я отклеил сам. Рана была маленькая, сантиметра полтора, с острыми чистыми краями, у самого края грудины, в четвертом межреберье. Узкий клинок, удар прямой. Нож прошел между ребрами и ушел прямо назад.

— Николай Андреевич, боюсь, у нас ранение правого желудочка.

Денисов чуть наклонил голову.

— Почему правого?

— Спереди, за грудиной и левее, почти все сердце и есть правый желудочек. Левый уходит назад и вбок, туда так не достать. Нож вошел здесь и шел назад. Куда ему еще попасть.

— Стенка там тонкая.

— Зато давление в правом желудочке ниже, и кровь из раны идет медленнее. Потому он и дожил до нас. А шить будет плохо. В тонкой мышце нитки прорезаются.

Денисов помолчал. Голубев смотрел на нас по очереди и, кажется, понимал из разговора одно: говорят о нем.

— Оперировать будете вы, — сказал Денисов. — Я буду ассистировать.

— Тут руководите вы, — скромно сказал я.

— Поэтому и могу решать, кто будет оперировать. — Денисов не улыбнулся. — Я тридцать пять лет режу людей, коллега, и грудь вскрыть сумею. А сердце не шил ни разу. Ренн во Франкфурте зашил его девять лет назад. С тех пор я читал о нескольких десятках таких случаев, и больше половины этих больных умерли. Видеть мне не приходилось. Если можете это сделать, то сделайте.

Спорить было некогда.

— Камфору под кожу, сейчас, — сказал я. — Теплый солевой раствор, литра два. Иглы круглые и тонкий шелк. Плашмя его не класть, пока не уснет.

Денисов кивнул фельдшеру, и Корзухин ушел почти бегом. Голубев поймал меня за рукав.

— Помру?

— Если будем стоять и разговаривать, помрешь. Сейчас тебя усыпят. Когда проснешься, будет больно. Это хорошо. Значит, живой.

Операционная была просторная, с большими окнами, и в черных стеклах отражались лампы. Стены выкрасили светлой масляной краской до самого потолка, пол выложили плиткой со стоком посередине. Над столом висела лампа под жестяным колпаком, вторую, переносную, поставили на высокий табурет у изголовья. В никелированном стерилизаторе в углу кипели в содовом растворе инструменты. Операционная сестра, немолодая, полная, с красными от горячей воды руками, вынимала их корнцангом и раскладывала на стеклянном столике по салфетке.

Рядом, с маской Жюльяра в руках, ждал доктор Ланге, молодой, светловолосый, в пенсне. Склянку с эфиром он то и дело трогал пальцами, проверяя, плотно ли сидит пробка. Ординатор Рыбин, длинный и бледный, натягивал халат и никак не мог попасть в рукав.

Сестра подала мне таз с карболовым раствором. Я попросил спирта. Она посмотрела на Денисова, Денисов кивнул, и спирт нашелся. Я мыл руки щеткой и мылом в горячей воде пять минут по часам на стене, а потом держал их в спирту, пока не защипало под ногтями.

Голубева положили на стол полусидя, подсунув ему под спину свернутое одеяло, обмыли ему грудь мылом и спиртом и обложили простынями. Осталось одно окно, от грудины до подмышки. Дышать ему было тяжело, он хватал воздух ртом, и сиделка держала его за руки.

— Капайте медленно, — сказал я Ланге. — Как только уснет, скажете, и я начну. Если пульс пропадет раньше, тоже скажете, и я начну все равно.

Ланге наложил маску. Голубев закашлялся, дернулся под простынями, и его прижали за плечи. Ланге капал эфир и считал вполголоса. Через несколько минут кашель стих, руки у Голубева обмякли.

— Спит.

Одеяло вытащили у него из-под спины, и он лег плашмя. Разрез я повел по четвертому межреберью, от края грудины влево, через саму рану. Кожа, клетчатка, большая грудная мышца. Рыбин промокал, сестра подавала зажимы. Хрящ пятого ребра я пересек у самой грудины и отогнул книзу. Под ним показались внутренние грудные сосуды, и Денисов перевязал их сам, двумя лигатурами, пока я держал крючком край раны. Руки у него были старые, в коричневых пятнах, и ничего лишнего не делали.

Сбоку под пальцами лежала плевра, тонкая, прозрачная, и под ней ходило легкое. Я отодвинул ее край марлевым тупфером, медленно, по миллиметру. Порвать ее сейчас значило впустить в грудь воздух, и тогда легкое спадется. Плевра отошла, и в глубине раны открылась сумка.

Она выпирала в рану, тугая, синевато-багровая, налитая кровью, и почти не двигалась. Сердца под ней видно не было, одно напряжение. Посередине чернела дыра от ножа, и из нее сочилась темная кровь.

— Пульс? — спросил я.

— Сто пятьдесят, — сказал Ланге. — Нитевидный.

Я взял сумку пинцетом, приподнял и рассек вдоль, подальше от бокового края, где по ней идет диафрагмальный нерв.

Кровь хлынула сразу, темная, со сгустками, залила простыни и потекла на пол. Рыбин отшатнулся. Я выгреб сгустки рукой, их набралось почти на стакан. Освобожденное сердце ударило раз, другой и забилось во всю силу, часто и широко.

— Пульс лучше! — сказал Ланге. — Полнее.

Из раны на передней стенке правого желудочка с каждым ударом била тонкая струя. Я положил на нее указательный палец левой руки, и кровь остановилась.

Сердце толкалось мне в палец, горячее и скользкое. Оно сокращалось больше ста раз в минуту и при каждом ударе немного уходило в сторону. Палец все время приходилось возвращать на место. Я чувствовал, как под ним твердеет и опять слабеет мышца.

Рыбин забыл про крючок, и края раны начали сходиться.

— Крючок, — не повышая голоса, сказал Денисов.

Рыбин спохватился. Сиделка у стены перекрестилась, быстро и мелко. Ланге смотрел поверх маски в рану и считал пульс, шевеля губами. Денисов наклонился ниже. Очки у него сползли, и поправлять их он не стал.

— Бьется, — тихо сказал он.

Рана была поперечная, около сантиметра, почти посередине передней стенки. Левее, пальца на два, в борозде между желудочками шла передняя межжелудочковая ветвь. Повредить ее значило убить больного.

Сестра подала иглодержатель с круглой иглой и тонким шелком. Я приподнял палец, и кровь ударила струей. Я провел иглу под раной, на полсантиметра от края, почти на всю толщу мышцы. Сердце в этот момент сократилось, игла дернулась у меня в пальцах, но вышла с другой стороны. Я завязал узел.

Шов прорезался. Шелк прошел сквозь мышцу, как сквозь мокрую бумагу, и кровь пошла опять, теперь из двух дыр.

Дрянь. Палец лег обратно.

— Затянул туго, — сказал я Денисову. — Затягивать тут можно только до того, как сойдутся края. Ни на волос больше.

Второй стежок я взял шире, отступив почти на сантиметр, и глубже. Шил в паузу, сразу после удара, когда мышца на миг становилась мягкой. Узел завязывал медленно, глядя на края. Края сошлись и остались на месте. Концы нитки я срезать не стал и отдал Денисову.

— Держите. Не тяните, только держите.

Денисов взял нитку и чуть подтянул к себе, чтобы приподнять сердце и подать рану поближе ко мне. Для любой другой раны это было бы правильно.

— Пульс слабеет! — сказал Ланге.

Сердце под ниткой сократилось вяло, а следующий удар был еле заметен. Цвет у него потемнел.

— Отпустите! Совсем.

Денисов разжал пальцы. Сердце легло обратно в сумку. Я убрал руки из раны и ждал. Оно сократилось медленно, через силу. Еще раз. Ланге держал пальцы у больного на шее.

— Камфору.

Сиделка у стены уже набирала шприц.

Ланге молчал так долго, что Рыбин перестал дышать.

— Есть пульс, — сказал наконец Ланге. — Слабый. Частит.

Сердце билось. Сначала с перебоями, потом все чаще и сильнее, и цвет у него понемногу становился прежним.

— Поднимать его нельзя, — сказал я Денисову. — Оно и так почти пустое. Стоит его приподнять, и крови в него не войдет. Будем шить как лежит.

Денисов кивнул.

Третий шов я положил, не трогая сердца, прямо как оно лежало, ловя паузу между ударами. Четвертый лег с краю, там, где рана заходила под ветвь сосуда. Здесь я взял стежок глубже, под сосудом, чтобы не прихватить его ниткой. Денисов держал концы прежних швов, не натягивая, и при каждом сокращении его рука ходила вместе с сердцем. Смотрел он при этом не на сердце, а на мои руки.

Кровь перестала идти. Я убрал палец и ждал. Сердце сделало несколько ударов, и линия швов оставалась сухой. Только у крайнего стежка выступила капля крови. Рыбин промокнул ее, и новая не появилась.

Денисов наклонился, посмотрел сбоку, потом прямо.

— Не кровит.

Я смотрел еще минуту. Сердце работало под швами, и швы держали.

— Да. Теперь закрываем.

Сумку я промыл теплым солевым раствором, вычерпал остатки сгустков и зашил не наглухо. Внизу я оставил щель, чтобы кровь, если пойдет снова, вытекала наружу, а не собиралась опять вокруг сердца. В щель Денисов уложил полоску марли. Хрящ мы подшили на место, мышцы и кожу зашили, и сестра наложила повязку.

— Пульс сто десять, — сказал Ланге и снял маску. — Полный.

Губы у Голубева порозовели. Вены на шее опали.

— Живой, — сказал Рыбин, ни к кому не обращаясь, и засмеялся.

— Рано радоваться, — сказал я. — Ближайшие дни будут решающими.

— Знаю. — Денисов развязывал халат и никак не мог справиться с тесемками на спине. — Загноится сумка, и все наши швы ему ни к чему. Или швы прорежутся, и он истечет кровью в постели, пока мы будем спать.

Голубева я велел положить полусидя и впрыскивать ему камфору каждые три часа. На ночь морфий, под кожу бедер литр солевого раствора и к утру еще столько же. Пить давать по ложке. При нем до утра должна сидеть не сиделка, а сестра, которая умеет считать пульс. Денисов выслушал и повторил это фельдшеру слово в слово.

Денисов вымыл руки, долго вытирал их полотенцем, палец за пальцем, и лишь тогда посмотрел на меня.

— Вы ведь не спешите, коллега? Выпьем чаю.

Кабинет у него был в конце коридора. Большой письменный стол, заваленный историями болезни, перевязанными бечевкой по стопкам. Вдоль стен шкафы с книгами, и на корешках немецких и французских названий больше, чем русских: «Архив» Лангенбека в переплетах за много лет, Бильрот, Кохер. Над столом висел портрет Пирогова в черной раме, старый, с пожелтевшим паспарту. У окна стоял маленький столик под самовар, с подносом и стаканами.

Самовар принес служитель, заспанный, мрачный, поставил на столик, и Денисов отпустил его. Чай он разлил сам, в стаканы с подстаканниками, и подвинул ко мне сахарницу и тарелку с сухарями.

Некоторое время он молчал. Пил чай, держа стакан обеими руками, и смотрел то на Пирогова, то на меня. Я тоже молчал. Пальцы у меня до сих пор чувствовали, как толкалось сердце.

— Когда Александр Павлович весной сказал «фантастические», — заговорил наконец Денисов, — я решил, что он увлекся. С ним это бывает. — Он поставил стакан. — Где вы этому научились?

— В Харбине шил сосуды. Артерии, вены. Сердце та же мышца, только стоять на месте не желает.

Денисов кивнул, будто такой ответ его устраивал. Может быть, и правда устраивал.

— Александр Павлович писал мне из Москвы в сентябре, — сказал он. — Пишет он. Спрашивал, не слышал ли я, вернулись ли вы с острова. Прислал ваш адрес и просил при случае иметь вас в виду. Вот случай и вышел. Он как чувствовал.

— Как он там?

— Жалованье ему прибавили, дел убавили. Кабинет, пишет, больше прежнего, а больных меньше. — Денисов чуть пожал плечами. — Скучает. А вы теперь где служите? Я слышал, на Тверской вас больше нет.

— Хотел вернуться. Оттуда меня и призывали. Но Александра Павловича там нет, Лебедев с Веденским ушли и Кулагина забрали с собой. А с Громовым я не сработаюсь.

— Громов вас звал? Немного знаю такого.

— Дополнительным сверхштатным ординатором.

Подробностей я решил пока не рассказывать.

Денисов взял сухарь и положил обратно.

— Сверхштатным, — сказал он. — После острова. Мда.

Он поднял глаза от стакана.

— Я бы взял вас к себе хоть завтра. Только ординатором не возьму. И не потому, что вы мне не нужны, вы нужны, сегодня я это видел. Но это уже не ваше место, коллега. Ординатор после Сахалина. Над этим будут посмеиваться, а вы будете делать вид, что не слышите. Подождите. Вам предложат что-нибудь посерьезнее. Не может быть, чтобы не предложили.

Ну, подождем, подумал я.

— Вы знаете Громова? — я решил перевести разговор в эту сторону.

— Почти нет. Видел несколько раз, здоровался. Почти все на этом. Говорит хорошо, гладко, ни одного лишнего слова. — Денисов помешал ложкой в стакане, хотя сахару не клал. — Слышал о нем немало, и ничего хорошего. Карьерист. Знакомства у него такие, что каждый раз, когда он меняет место, новое оказывается выше прежнего. По головам ходит, только аккуратно. Те, по кому прошли, потом еще и раскланиваются с ним на улице.

Спрашивать дальше я решил осторожно. Денисова я знал два часа.

— Говорят, он напечатал статью о новом средстве. В «Практической медицине». «Хлоросан». Вы не слышали?

— Нет. — Денисов подумал. — Нет, первый раз слышу. Что за средство?

— Мазь, антисептик. Соединение фенольного ряда, если верить статье.

— Новых мазей мне приносят по три в месяц, и каждая лучше карболки. Я их перестал запоминать. А «Практическую медицину» я, признаться, читаю через номер. Последнее время там мало толкового.

Больше о Громове не разговаривали. Денисов спросил про остров, и я рассказал ему про склады в тайге и про раненых, которых выносили к проливу. Он слушал не перебивая, а когда я дошел до Лазарева мыса и до Ани, покачал головой.

Спустя четверть часа он поднялся.

— Экипаж вас отвезет. Завтра заедете взглянуть на него?

— В девять буду.

— Я тоже. — Он проводил меня до лестницы и остановился на верхней ступеньке. — Если ночью ему станет хуже, пришлю за вами.

— Присылайте в любое время.

Извозчик спал на козлах, свесив голову на грудь. Я тронул его за плечо и назвал адрес.