Глава 15

На другой день Николай показался в начале восьмого. Он шел медленно, как ходят после длинного дня, в своей старой офицерской шинели без погон, и нес под мышкой бумажный сверток.

Я ждал его у мелочной лавки. Весной мальчишка из этой лавки приносил мне от него записку. Ближе к дому я подходить не стал. У ворот на скамье сидел дворник с бляхой на груди, а в окнах Аграфены Тихоновны горела лампа. Занавеску она, насколько я помнил, никогда не задергивала до конца. Я был не против общения с ними, но сегодня оно не входило в мои планы.

Меня Николай заметил издали, но шага не прибавил. Перешел улицу, переложил сверток в левую руку и только потом подал правую.

— Ты чего тут стоишь, как филер? Зашел бы. Аграфена про тебя спрашивала.

— Потому и не зашел. Разговор есть, Николай Степанович. Не для дома.

Он посмотрел на окна Аграфены, потом на дворника у ворот.

— Тогда пройдемся. Только недалеко, у меня ужин под мышкой.

Мы пошли по Суворовскому прочь от дома. Николай закурил на ходу, прикрывая спичку ладонью, и сразу закашлялся. Теперь он кашлял дольше, чем весной, и на сырости это было особенно слышно. Я подождал, пока он отдышится.

— Кашель твой мне не нравится.

— Мне он тоже не нравится. С самого Кавказа. — Николай вытер губы платком и сунул его в карман. — Ну, говори.

Я рассказал ему почти все, что знал сам. Громов пришел на Тверскую не случайно и не сам по себе. За ним стоят люди с деньгами и с такими связями, что Беликова отправили в Москву, а меня вывели из штата, пока я сидел на острове. У этих людей есть лекарство под названием «Хлоросан». Сделал его какой-то химик, а Громов уже напечатал о нем статью в журнале: лечил двадцать человек, и всем двадцати якобы стало лучше. Теперь средство хотят испытать на Тверской, на сотне больных. Потом выйдет отчет за подписью старшего врача, и «Хлоросан» пойдет по всей России, в аптеки, в земства и в армию.

Фамилий я называть не стал. Николай сам когда-то объяснил мне, сколько нужно знать о людях, чтобы спать спокойно.

Название он повторил про себя, шевеля губами, как повторяют чужой адрес.

— А лекарство хорошее? — спросил он.

— Не знаю. Может быть, оно просто не лечит. Тогда люди будут лежать и думать, что их лечат. А может быть, и вредит. Из чего оно сделано, в статье не сказано.

— Как же это напечатали?

— Напечатать можно что угодно. Химик сделал, Громов описал, а что там внутри, не сказал ни тот, ни другой.

Николай помолчал, глядя на огонек папиросы.

— У нас в полку подрядчик хину поставлял, — сказал он. — Порошки как порошки, в бумажках, на каждой печать. Солдаты пьют, а лихорадка не уходит. Полковой лекарь как-то взял порошок на язык. Не горько. Мел.

— Подрядчика судили?

— Благодарность ему вышла. Он командиру полка свояком приходился. — Николай сплюнул в канаву. — А лекарь через полгода перевелся куда-то в Тифлис. Говорят, сам попросился.

— Здесь примерно то же, — сказал я. — Только мел хотя бы безвредный.

— От меня что нужно?

— То же, что ты делал до сих пор. Смотреть и слушать. Только теперь осторожнее. С Громовым не спорь. С Сутугиным тоже, даже если очень захочется.

— Захочется, — мрачно сказал Николай. — Мне каждый день хочется.

Сутугина он не выносил с первой недели, и Сутугин отвечал ему тем же. Это я знал еще от Веденского.

— Тогда терпи. И никому не показывай, что мы с тобой знакомы. Для Громова ты надзиратель, который считает простыни. Пусть так и остается.

— Во дворе я к тебе подходил. Прохор видел, прачки видели.

— Ко мне там подходили все, Прохор чуть книгу не уронил. Это ничего. Но больше не подходи. Встретишь меня в коридоре, кивни и иди мимо.

Николай хмыкнул.

— Ты меня еще поучи, как молчать. Я в полку при таком начальстве служил, что твой Громов против него ангел.

Мы дошли до угла и повернули обратно. У соседнего дома дворник сгребал в кучу мокрые листья и на нас даже не посмотрел. Николай бросил окурок в лужу.

— А у меня тебе новость, — сказал он. — Твои доктора уходят. Все трое подали прошения. Лебедев первый, еще на той неделе, за ним Веденский. А сегодня Николай Сергеевич привел к Звягину Кулагина. Под руку, как новобранца.

Что уходят Лебедев с Веденским, я знал. Кулагин был последним из прежних врачей, кто там еще оставался.

— А Громов?

— Доволен. Каждому руку пожал и пожелал успехов на новом месте. Кулагину тоже. Сутугин рядом стоял, улыбался.

Николай сказал это без всякого выражения.

— Значит, из наших ты там остаешься один.

Втягивать Николая в такое дело было не очень честно, и я это понимал. Только втягивать было больше некого.

— И ты будь осторожен, Николай Степанович. Очень. Громову сейчас нужно, чтобы на Тверской никто не видел лишнего. Беликова убрали, меня убрали, доктора уходят сами. Если он решит, что надзиратель смотрит не только за бельем, тебя уберут быстрее всех, и заступиться за тебя будет некому.

— Беликов из Москвы не приедет, это я понимаю. — Николай поправил сверток под мышкой. — Ничего. Меня уже раз убирали, на Кавказе. Не вышло.

Николай не улыбался.

— Привезли уже что-нибудь? — спросил я. — Имею в виду какие-то лекарства новые.

— Нет. Я бы знал. — Николай подумал. — Только позавчера Сутугин велел Зайцеву освободить в аптеке шкаф. Второй, который с замком. Зайцев спросил, под что. Сутугин сказал: узнаете.

Значит, Громов ждет, пока уйдут доктора. Лишние глаза ему ни к чему.

— Когда привезут, — сказал я, — тебе, скорее всего, придется взять немного. Тайком.

Николай посмотрел на меня сбоку.

— Украсть, значит.

— Взять, и так, чтобы никто не заметил. Мне нужно знать, что в этих банках. Отдам химику, пусть разберет.

— Из аптеки я ничего не возьму. Зайцев все запирает на два оборота, а ключ носит на шее, на шнурке.

Про ключ я помнил. Зайцев и при Беликове не снимал его даже за чаем.

— В аптеке и не надо. Бери там, где мажут. В перевязочной банка стоит открытая, пока фельдшер работает. А фельдшер между больными отходит мыть руки.

— Это при Громове-то?

— Григорий Иванович моет руки при любом начальстве.

Николай засмеялся и опять закашлялся.

Я достал из кармана салфетку. В нее были завернуты три маленькие аптечные банки с притертыми пробками и роговой шпатель, каким раскладывают мазь. Утром Семён все это прокипятил.

— Шпателем, — сказал я. — Пальцами не трогай. Набрал, закрыл пробкой и сразу в карман. Если будет порошок, бери в бумагу и сверни, как в аптеке. Если раствор, наливай в банку, хоть на палец.

— Отравиться можно, что ли?

— Не знаю. Потому и прошу. И перепиши этикетку, все, что на банке написано, до последней буквы. Чья фирма, номер, если есть.

Николай взвесил салфетку с банками на ладони и убрал во внутренний карман шинели. Ужин ему пришлось на это время зажать локтем.

— Принесу сам, — сказал он. — Посыльному такое не отдам.

— И еще. Смотри, кого им будут мазать. Фамилия, палата, с чем лежит. И что с ним потом. Если у кого-нибудь пойдет сыпь, рвота, отеки, если кто станет вялый и сонный, пиши в тот же день. А особенно моча. Если она потемнеет, станет как крепкий чай, а постоит и почернеет, тоже пиши, не жди.

— Мочу я не смотрю.

— Санитары смотрят. Горшки выносят они. Спроси между делом.

— В полку я за чем только не смотрел, — сказал Николай. — За горшками не доводилось.

— Теперь доведется.

Мы опять поравнялись с домом. Дворник на скамье зевнул, поглядел на нас и отвернулся. Ворота остались позади, и мы дошли до следующего фонаря.

— Писать друг другу будем записками, через посыльных, — сказал я. — Все, что касается этого средства, мне в тот же день. Когда привезли, кто привез, куда поставили, кому дали. Что сказал Громов и что сказал Сутугин. И вообще все, что потом можно будет положить на стол кому следует. Кто умер и отчего. Что написали в рапортичке и что было на самом деле. Кто к Громову ходит.

— Кто ходит, это просто. Прохор всех пишет, кто к Громову, фамилию и час. Он мне эту книгу сам носит, прежде чем Сутугину сдать, чтобы я ошибки поправил. Стесняется.

— Вот и поправляй.

Прохор, который писал печатными буквами и держал карандаш в кулаке, как ложку, сам того не зная, вел для нас список громовских гостей.

— Записки свои я буду подписывать «Михаил», — сказал я. — Если какая-нибудь попадет не в те руки, пусть думают, что тебе пишет знакомый.

— Нет у меня знакомых Михаилов.

— Теперь будет один.

— Договорились.

— А если что-то срочное, напиши одно слово: «Приходи». Как весной.

Николай кивнул.

Я вынул деньги, сложенные пополам. Он посмотрел на них, но руку не протянул.

— Опять?

— Это не тебе. Это посыльным и на извозчика, если понадобится. Посыльные даром не носят.

Он помедлил и взял.

— Ладно.

— Только посыльного бери подальше от лечебницы. И не на вашем углу.

— Дойду до Невского. Там их на каждом углу по двое, а меня никто не знает.

У арки он остановился. Дворник приподнялся было со скамьи, увидел меня и сел обратно.

— Вадим, — сказал Николай. — Ты мне вот что скажи. Если это средство вредное, а его начнут мазать, мне что, стоять и записывать?

Вопрос был правильный.

— Пока записывать. И сразу писать мне. Если кому-нибудь станет плохо, я буду знать в тот же день. А дальше это уже моя забота.

Николай посмотрел на меня, кивнул и ушел под арку. Кашель его был слышен еще со двора. В окне Аграфены Тихоновны отодвинулась занавеска и тут же вернулась на место.

Аня уехала в институт к восьми, на анатомию. Семён проводил ее, а к десяти пришел Огарков, и скоро из шестой комнаты застучал по доске мел. Я сидел в кабинете. На столе лежала «Практическая медицина», которую купил для меня Татаринов, раскрытая на статье Громова.

Мысль пришла мне еще вчера, по дороге с Суворовского. На статью отвечают статьей. Громов исписал девять страниц, а чтобы показать, чего они стоят, хватит и трех.

Я взял лист и вывел наверху: «Несколько замечаний по поводу статьи д-ра А. Н. Громова о новом антисептическом средстве „Хлоросан“».

Первый абзац вышел вежливым, как полагается между коллегами. Дальше пошло само. Двадцать больных, и ни одной неудачи, ни одной выписки из скорбного листа. Мазь получали все, и никого не лечили для сравнения без нее. Фурункулы вскрывали и дренировали, а после этого они зажили бы и под чистой марлей. Как брали посевы, не сказано, о составе не сказано ничего, а что стало с больными через месяц, автор то ли не знает, то ли не пишет.

За стеной Огарков спросил, сколько будет три восьмых и одна четвертая. Семён ответил не сразу, но правильно, и Огарков похвалил его так громко, что было слышно в кабинете.

Я дошел до вскрытых фурункулов и перечитал написанное.

Его ответ я мог бы написать за него сам, хоть сейчас, и даже его слогом. «Уважаемый коллега совершенно справедливо указывает на малое число наблюдений. Именно поэтому в моей статье сказано, что дальнейшее изучение средства желательно в более крупных лечебных учреждениях. Такое изучение в настоящее время и производится». Выходило, что мои замечания для него лучше всякой рекламы. Двадцати случаев мало, значит, нужна сотня, а сотню он как раз и собирает на Тверской.

Ниже кто-нибудь непременно добавил бы, что автор замечаний получает отчисления с продажи бриллиантового зеленого, который выпускает «Треугольник». И что статья того же автора о другом средстве, плесневом, печатается в ближайших номерах «Русского врача». Лекарь, который торгует своей краской и хвалит свою плесень, ругает чужую мазь. Тут даже Владиславлев развел бы руками.

Если не хватит этого, за ученика вступится Белозеров. Профессору Академии и члену Медицинского совета хватит одной фразы, чтобы напомнить: лекарь, сдавший экзамены экстерном за несколько недель, учит доктора медицины ставить клинические наблюдения. А у барона фон Райхерта найдется довольно денег, чтобы в каждом журнале отыскался доктор, которому «Хлоросан» помог.

И все это было еще не самое плохое.

Сейчас Громов уверен, что Дмитриев обиделся, ушел и подумывает о частной практике с медной доской у подъезда. Лучше этого у меня ничего нет. Напечатай я замечания, и он поймет, что я смотрю. Станет осторожнее, и книги на Тверской начнут вести так, что Николаю нечего будет в них искать. А то и средство повезут в другую лечебницу, где у меня нет никого.

Против таких людей статья все равно что жалоба в ту же управу. Ее прочтут, вежливо ответят и отправят обратно.

Лист я сложил вдвое и убрал в ящик стола вместе с журналом. Выбрасывать не стал.

Урок закончился. Семён проводил Огаркова до низа и вернулся с почтой: газета, счет от дровяника и конверт без бланка, надписанный косым быстрым почерком.

«Доктор! Фогель Карл Генрих проживает на Можайской, д. 18, кв. 7. Больше пока ничего не узнавал, не успел. Т.»

Фогель был единственным, кто знал наверняка, что лежит в банках с «Хлоросаном». Громов написал «соединение фенольного ряда», и больше из его статьи не вытянешь ни слова.

Извозчика я отпустил на Загородном, на углу Можайской, и дальше пошел пешком.

По дороге я так ничего толком и не придумал. Назваться врачом, который прочел статью и хочет попробовать средство у себя? Тогда придется назвать фамилию, а мою фамилию Громов, скорее всего, услышит от Фогеля в тот же вечер. Назваться чужой? Человек, чье имя стоит в журнале под новым средством, может оказаться недоверчивым. Оставалось сначала посмотреть на него, а там решать. В крайнем случае скажу, что ошибся квартирой. Глупо, зато никого не удивит.

Восемнадцатый дом, в четыре этажа, стоял ближе к середине улицы. Фасад когда-то выкрасили в желтый цвет, а теперь он стал цвета мокрого песка. Карнизы были целы, стекла чистые, медную ручку на парадной двери кто-то начистил до блеска. Швейцара здесь не держали. В полуподвале чинили часы, о чем сообщала вывеска с нарисованным циферблатом. Приличный дом, хотя и небогатый. И все-таки в нем было что-то мрачное, только я не сразу понял что.

Потом понял: здесь было тихо. В доходном доме среди дня всегда кто-нибудь шумит. По лестнице бегают дети, кухарка гремит ведром, за какой-нибудь дверью барышня мучает гаммы. А в этом доме никто не шумел.

Дверь подалась туго. Свет на лестницу шел только из окон во двор, а двор оказался узким колодцем, так что света едва хватало, чтобы видеть ступени. Стены до половины красили темно-коричневой краской, выше грязно-желтой. Каменные ступени стерлись посередине, а деревянный поручень на чугунных перилах ладони отполировали до лоска. За одной из дверей второго этажа кто-то кашлянул, и все.

На третьем этаже было еще темнее. Окно на площадке упиралось в глухую стену соседнего дома, и я постоял, пока не привыкли глаза. Дверей было две. Справа восьмая, обитая черной клеенкой, с половиком у порога. Слева седьмая.

Табличка на ней была небольшая, медная, на двух винтах: «К. Г. Фогель». Медь потускнела. Перед седьмой тоже лежал половик, только под слоем пыли, и на пыли не было ни одного следа.

Я прислушался. За дверью было тихо.

Звонок был старый, с медной ручкой, которую надо повернуть. Я повернул. В глубине квартиры задребезжало, и больше ничего. Я подождал, повернул еще раз и снова подождал. Никто не подошел.

Можно было уходить. Я уже шагнул к лестнице, когда за спиной щелкнул замок.

Восьмая дверь приоткрылась на цепочку. В щели стояла старуха, маленькая и сухая, в кружевном чепце, из-под которого торчали папильотки. На плечах у нее лежали две шали, одна поверх другой. Смотрела она не на меня, а мне за плечо, на дверь Фогеля.

— Его нет, — сказала она.

Выходит, все это время она стояла за своей дверью и слушала, как я звоню.

Голос у нее был тихий, выговор правильный, как у образованной дамы. Но с головой у старухи, похоже, было неладно, и это читалось без всяких слов. В третьем часу дня она стояла в папильотках, смотрела мимо меня, а пальцы у нее все время перебирали звенья цепочки.

— Простите, что побеспокоил, сударыня. Не скажете, когда господин Фогель бывает дома? Я зайду в другой раз.

— Все думают, что он уехал. — Она провела пальцем по цепочке. — А он не уехал.

Я ждал продолжения. Старуха смотрела на седьмую дверь и молчала.

— Его просто нет, — сказала она наконец и чуть пожала плечами, будто удивлялась, что приходится объяснять такую простую вещь.

— Я не совсем вас понимаю. С ним что-то случилось?

Она не ответила и молчала долго. Внизу хлопнула дверь, кто-то прошел по двору, звякнуло ведро. Старуха все стояла в щели, и пальцы у нее не останавливались. Губы шевелились, но слов я не слышал. Я уже решил, что она про меня забыла.

— Он боялся, — сказала она. — Очень боялся. К нему приходили люди. Он их боялся.

— Какие люди?

Она будто не слышала.

— А потом его не стало. Все думают, что уехал.

— Его убили? — спросил я. — Увезли? За что? У него есть родные? Кто-нибудь, кому можно написать?

Тут она впервые посмотрела мне в лицо. Глаза у нее оказались светлые и быстрые, и безумия в них сейчас не было, был один испуг. Потом дверь закрылась. Звякнула цепочка, ключ повернулся два раза.

Я негромко постучал.

— Сударыня.

Я услышал, как она уходит в глубину квартиры. Там она с кем-то заговорила, тихо и быстро. Ей никто не ответил.

Я постоял немного и пошел вниз.

Сумасшедшая? Может быть. Только сумасшедшие, с которыми мне приходилось иметь дело, говорили охотно и много, о чем угодно и с кем угодно. А эта сказала столько, сколько решилась, и заперлась на два оборота.

У дворника можно было спросить, куда съехал жилец седьмой квартиры. Прописывает и выписывает жильцов через участок как раз он. Только дворник в Петербурге служит участку не хуже городового, а за рубль служит и тому, кто платит. Если к Фогелю ходили люди, которых он боялся, дворник их видел. Мне не хотелось, чтобы им потом рассказали про высокого господина в военной шинели, который интересовался химиком.

На улице я перешел на другую сторону и поднял голову.

Какие из окон принадлежат седьмой квартире, я не знал, но гадать не пришлось. Стекла в них запылились, серые занавески были задернуты наполовину, а на подоконнике стоял горшок, и из него торчал сухой стебель. Даже снизу было видно, что за этими окнами никто не живет.

На Офицерскую я приехал в четвертом часу.

В коридоре сыскного отделения вдоль стен стояли и сидели на скамьях человек пятнадцать. Женщина в платке держала на коленях узел и смотрела в одну точку. Купец в длинном пальто громко объяснял писарю, что его обокрали в собственной лавке, при приказчиках, а писарь кивал и записывал. Двое городовых провели мимо меня парня без шапки, с разбитой губой. Парень на ходу клялся, что он тут ни при чем.

Татаринов сидел у себя без сюртука, в жилете с золотой цепочкой, и разбирал бумаги. Рядом со стопкой папок стоял стакан холодного чая и лежала надкусанная булка. Обед у него сегодня, судя по булке, не задался.

— Доктор! — Он отложил перо. — Записку получили?

— Получил. И уже съездил.

— Быстро вы. — Татаринов отодвинул булку на край стола. — Садитесь. Ну?

Я рассказал все по порядку: дом, пыль на половике, звонок, старуху в папильотках. Ее слова я передал почти дословно, как запомнил. Потом рассказал про окна.

Татаринов слушал, не перебивая, и крутил в пальцах карандаш. Улыбаться он перестал, как только понял, о чем речь.

— Значит, там действительно никто не живет. Только пустая квартира еще не покойник, доктор.

Он встал, открыл форточку и закурил, стоя у окна.

— Знаете, сколько у меня таких? Жена приходит в слезах: муж вышел за папиросами и не вернулся. Через полгода он пишет ей из Одессы и просит выслать теплые вещи. А кассир, который ушел вместе с кассой, не пишет никому. Люди уезжают, доктор. От долгов, от жен, от полиции, к чужим женам. Химик мог найти место в Риге, в Москве или за границей. А мог испугаться и уехать, никому не сказав. Люди, которых боятся, обычно затем и приходят, чтобы человек уехал.

— А если не уехал?

— Рано или поздно где-нибудь объявится. — Татаринов стряхнул пепел в форточку. — Заявят о нем родные, начнется розыск. Пошлют по участкам, по больницам, в покойницкие. Заявит хозяин, что жилец пропал и не заплатил, тоже начнется. Пока никто не заявлял. Тела нет, следов никто не видел. Есть старушка в папильотках, которая говорит, что сосед боялся. А сейчас пол-Петербурга чего-нибудь боится.

Он кивнул на дверь, за которой гудел коридор.

— Видели, что там? Это с утра, и к вечеру будет не меньше. Город митингует, по ночам грабят, участки забиты, и все равно никто не успевает. Приди я к начальству с вашей соседкой, меня спросят, не переутомился ли я. И будут правы, между прочим.

— Понимаю, — сказал я.

Я и правда понимал. На его месте я сказал бы то же самое, разве что короче. Никто не умер, по крайней мере никого не нашли мертвым. Есть пустая квартира, засохший цветок и испуганная старуха за цепочкой. Для сыскной полиции это ничего.

— С дворником говорили? — спросил Татаринов.

— Нет.

— И правильно. Дворники у нас пишут не одни листки. — Он затушил папиросу и закрыл форточку. — Если о Фогеле кто-нибудь заявит, я узнаю. Это обещаю. Больше, доктор, пока ничего не могу. Не потому, что не хочу.

— Я понял, Дмитрий Алексеевич.

Он проводил меня до двери и придержал ее, пропуская городового. Парня без шапки уже куда-то увели, а купец все объяснял писарю про свою лавку.

На улице зажигали фонари. Ждать заявления о пропаже Фогеля можно было до весны. Значит, пока придется самому.

Я поднял воротник и пошел искать извозчика.