Глава 14

…Звонок в передней второй день не звенел, а хрипел. Утром Семён снял с полки под вешалкой батарею, расстелил на полу газету, поставил на нее банку и присел рядом на корточки.

Батарея была самая обыкновенная, такие стоят в каждой квартире с электрическим звонком. Стеклянная банка, в ней глиняный стакан с углем и цинковая палка. По стенкам до самого края наползла белая соль. Цинк стал рыхлым и весь пошел раковинами, а на дне банки лежала муть.

Семён вынул цинк, поскреб его ножом, потом шкуркой и промыл под краном на кухне. Старый раствор он вылил и отмыл банку от соли. Новый развел тут же: нашатырь, купленный заранее в аптеке на углу, размешал в кувшине теплой воды черенком ложки. Я стоял в дверях кухни и смотрел.

Когда банка встала на место, я вышел на площадку и нажал кнопку. Звонок затрещал так, что я отдернул палец.

— Цинк нужен новый, — сказал Семён, вытирая руки тряпкой. — Этого хватит на месяц, не больше, половину уже съело. На Литейном есть лавка, где продают звонки, там найдется. — Он посмотрел на банку. — Вадим Александрович, а почему цинк съедает, а уголь стоит целый?

— Цинк растворяется. От этого и получается ток. Уголь только проводит.

Семён подумал.

— Выходит, мы цинком звоним.

— И нашатырем. Он тоже тратится.

— Интересно, — сказал Семён и пошел мыть руки еще раз, теперь с мылом.

Таких вопросов за этот год у него набралось много. В Харбине он спрашивал, почему плесень растят на отваре, а не на воде, и почему чашки заливают агаром, хотя желатин дешевле. Я объяснил, что желатин при температуре тела плавится и в термостате вместо чашки получается кисель. Через месяц Семён объяснял это санитару из соседнего барака, своими словами и без ошибок.

На обратном пути на станции однажды поезд стоял больше часа. Мы ходили по перрону, и Семён все время сворачивал к паровозу. Машинист обходил колеса с длинной масленкой, а Семён держался от него в трех шагах и смотрел, куда тот капает.

— Нравится мне это, Вадим Александрович, — сказал он, когда мы повернули назад. — Химия. И машины. Мне бы смолоду выучиться. Чтобы понимать, отчего оно работает, а не только как.

— Еще не поздно.

— Мне тридцать первый год… боюсь, что уже поздно.

Тут дали второй звонок, и разговор кончился.

В детстве Семён в школу не ходил. Плотницкому делу его учил отец, а читать и писать он научился уже в полку, на действительной службе. В уме он считал быстрее меня, особенно аптекарский вес. Но десятичных дробей, формул и того, почему цинк растворяется в нашатыре, ему никто никогда не объяснял.

Голова у него была хорошая, тут сомневаться не приходилось. Человек, который за две ночи выучил по старым тетрадям мой почерк, выучит и алгебру. Аня знала каждую мою закорючку, нацарапанную быстрым почерком, а письмо, написанное Семёном, приняла за мое.

Только головы мало. Без бумаги о том, где и чему ты учился, она в Петербурге стоит немного. Это я знал по себе. Образование, как говорят в таких случаях, лишним не бывает. Говорят это обычно те, у кого оно есть, но в этот раз они правы. И работать Семёну было бы интересно не подавальщиком колб, а там, где химией занимаются всерьез. В заводской лаборатории, например.

Справки я навел быстро. Больше всего Семёну подходило химико-техническое училище. Оно стояло на окраине, ехать туда пришлось через полгорода, и в канцелярии мне за гривенник продали печатные правила приема.

Они оказались строгими. Принимали тех, кто прошел пять классов реального училища или другого заведения с тем же курсом. У Семёна не было и одного класса. Но письмоводитель, пожилой и разговорчивый, отчеркнул ногтем примечание, набранное мелким шрифтом, и объяснил его на словах. Тех, кто уже работал на заводе или фабрике, допускали к вступительным испытаниям и без классов. Выдержит испытания, примут. Свидетельство с завода нужно непременно.

Заводская практика у Семёна, если разобраться, была. Почти год он своими руками делал лекарство, партиями и с проверкой силы, сперва в Харбине, потом в бане на Сахалине. Только для канцелярии училища это ничего не значило. Бумагу о том, что человек растил плесень в бане и мерил кольца линейкой, не выдаст ни одна контора, а генерал Ляпунов остался на острове.

Значит, нужна настоящая фабрика. Тут я подумал про Утемана. Если он возьмет Семёна в свою лабораторию хотя бы до лета, будет и практика, и свидетельство с печатью «Треугольника». Утеман мне в этом не откажет, а если и откажет, найдется другое место. Деньги теперь есть, а за деньги в Петербурге устраивается почти все.

Оставалась подготовка, и здесь ничего выдумывать не требовалось. Так готовят к экзаменам половину петербургских гимназистов: студент приходит на дом несколько раз в неделю и за плату объясняет то, чего не объяснили в классе. Семёну объяснять придется все, с самого начала.

Прежде чем идти к Семёну, я поговорил с Аней.

— Давно надо было, — сказала она, когда я закончил.

— Я рассчитываю на Утемана.

— Где они будут заниматься?

— Внизу у Семёна верстак и спиртовки. Да и неправильно будет там… некрасиво по отношению к Семену.

— Значит, здесь, наверху. Одна комната пустует. Чемоданы я оттуда разберу сама, а стол возьмем из гостиной, он там все равно лишний.

Комната с весны стояла почти пустой. Туда сносили все, чему не нашлось другого места.

Новый цинк Семён купил на Литейном, в той самой лавке. Когда я спустился к нему во двор, он сидел за верстаком и прилаживал к нему медный зажим для провода. Я сел на табурет напротив.

— Брось пока, — сказал я. — Разговор есть.

Он отложил отвертку и вытер руки о фартук.

Я начал, как советовала Аня, с дела. Пенициллин мы с ним делали на глаз и по линейке, и делали хорошо. Но когда-нибудь его станут растить на заводах, в чанах, и там понадобятся люди, которые знают не только как, но и почему. Потом я рассказал про училище, про пять классов, про примечание мелким шрифтом, про учителя и практику у Утемана.

Семён слушал, глядя не на меня, а на верстак. Когда я замолчал, он тоже долго молчал.

— Неудобно мне, Вадим Александрович. Учитель на дом. Это для барчуков, а я… — Он не договорил. — И деньги какие.

— Утеман платит мне за пластыри больше, чем получает старший врач столичной больницы. Деньги есть.

— Мне тридцать первый год…

— Это ты уже говорил. И еще говорил, что хочешь понимать, отчего оно работает. Павлову под шестьдесят, а он до сих пор каждый день узнает что-нибудь новое. Правда, больше от собак. Еще б от них он научился еще спокойно себя вести…

Семён хмыкнул, но глаз от верстака не поднял.

— А если не пройду?

— Тогда на другой год. Испытания в августе, до них месяцев десять. Для гимназиста срок большой. Для того, кто начинает с дробей, в самый раз.

Он взял цинк, повертел в пальцах и положил обратно.

— Объявление я сам отнесу, — сказал он. — И заплачу сам. Со своих. Я хочу так.

Спорить я не стал.

Текст объявления я написал тут же: «Требуется репетитор, желательно студент-технолог, для подготовки к вступительным испытаниям в химико-техническое училище. Три урока в неделю». Ниже я поставил наш адрес и часы, с десяти до двенадцати. Семён прочел его два раза, сложил вдвое и ушел в контору «Нового времени».

Объявление вышло через день, а без двадцати десять в передней затрещал звонок.

На площадке стоял студент лет двадцати, невысокий и вихрастый, в тужурке с лоснящимися локтями. Из кармана у него торчал номер «Нового времени», свернутый так, чтобы наши четыре строки были снаружи.

— Огарков, — сказал он и сдернул фуражку. — Всеволод Денисович. Технологический институт, химическое отделение, третий курс. Я по объявлению. Рано, простите. Я первый?

— Других пока не было. Входите.

Фуражку он повесил на вешалку, наклонился к полке под ней и присвистнул.

— Лекланше! И цинк новый. Кто у вас менял?

— Мой помощник. Его вы и будете учить, если договоримся.

— Хорошо поменял. Обычно банку выбрасывают целиком и покупают новую.

В кабинете он сел на край стула и положил руки на колени. Пальцы у него были в черных пятнах. На левом рукаве тужурки была прожжена аккуратная круглая дырка с бурыми краями.

— Серная кислота, — сказал Огарков, заметив, куда я смотрю. — На втором курсе. Тужурку жалко, а руку нет, рука зажила. На химиках все заживает, как на собаках. Иначе нам нельзя!

У него были еще два урока, учил гимназистов шестого класса, и оба, по его словам, были уверены, что химию выдумали им назло.

— А институт? — спросил я. — Когда вы будете ходить к нам, если у вас лекции?

— Я сдаю все на «отлично» и без лекций! Когда могу, хожу, когда нет — переписываю у кого-нибудь. Лаборатория открыта, лаборант у нас человек без предубеждений. Кроме одного: чтобы посуду за собой мыли. Так что до четырех я свободен каждый день, а после четырех сижу в лаборатории, придумываю что-нибудь. Интересно ведь!

— Откуда вы?

— Из Костромы. Отец провизор. Я с десяти лет сидел у него в коктории, пока меня не отдали в реальное. Он до сих пор надеется, что я одумаюсь и вернусь за прилавок.

— Чему вы можете учить?

— Всему, что спрашивают на испытаниях! И даже больше, если надо. Русский, арифметика, алгебра, геометрия, физика. И химии, хотя ее на испытаниях не спрашивают. Без химии я не умею. Закону Божьему пусть учит батюшка, по этой части я сам отстающий.

— Ученику тридцать лет, — сказал я. — Бывший солдат, грамоте выучился в полку. Почти год работал со мной в лаборатории, сам вел партии лекарства и проверял их силу.

Огарков просиял.

— Это же прекрасно. Значит, сам захотел. Гимназистов ко мне приводят за ухо.

— Сколько вы берете?

— С гимназистов по рублю за час. — Он тут же поправился: — То есть прошу по рублю. Платят по семьдесят пять копеек.

— Рубль. Три раза в неделю по два часа.

Огарков быстро посчитал что-то в уме.

— Когда можно начать?

— Хоть сегодня. Комната готова.

Семён уже сидел на кухне. Судя по остывшему стакану чая, сидел давно. Он был в чистой рубашке и в пиджаке, волосы приглажены. Я позвал его в кабинет, и Огарков вскочил ему навстречу с протянутой рукой.

— Огарков. Всеволод. Как вас по батюшке?

— Семёном зовите. Я привык.

— Тогда и я без отчества, а то с отчеством я сам себе кажусь инспектором. — Руку Семёна он так и не отпустил. — Это вы цинк меняли? И зажим ваш? А почему цинк растворяется, знаете?

— Вадим Александрович объяснял, что от этого ток. А отчего ток, я не понял.

— Сейчас поймете. Карандаш у кого-нибудь есть?

Карандаш нашелся у меня. Огарков вытянул из кармана газету, перевернул ее объявлением вниз и увлеченно стал рисовать на полях банку, цинк, уголь и стрелки. Семён наклонился над газетой. Через минуту он спросил что-то про нашатырь, Огарков обрадовался и пририсовал еще одну стрелку, потом еще. Я дождался, пока стрелок стало пять, и сказал, что комната ждет.

С вечера Аня с дворником перетащили в шестую комнату стол из гостиной, два венских стула и лампу с зеленым абажуром. Чемоданы исчезли. На столе лежали стопка бумаги, чернильница, перья и арифметика Киселева, которую я купил у букиниста на Литейном.

Огарков обошел комнату, потрогал стол и посмотрел на голую стену.

— Доски нет. Ничего, обойдемся бумагой.

— Доску я сделаю, — сказал Семён. — К следующему разу.

Огарков начал с диктанта. Из другого кармана он достал растрепанного Краевича, по которому мучил своих гимназистов, и продиктовал полстраницы о расширении тел при нагревании. Семён писал медленно и крупно, с сильным нажимом.

Минут через двадцать из шестой комнаты донесся смех Огаркова, а потом, чего я совсем не ожидал, и Семёна. Дальше говорили тише. Один раз по полу покатился карандаш, и Огарков объявил, что вот она, физика, и никакого Краевича не надо.

В первом часу Огарков ушел, на лестнице надевая фуражку и договаривая что-то Семёну через плечо.

Семён постучал ко мне почти сразу. В руке у него был исписанный лист, весь в красных поправках.

— Тридцать одна ошибка, — сказал он. — Девятнадцать на ять.

— Многовато.

— Он говорит, мало. У его гимназистов в шестом классе бывает и больше. — Семён сложил лист вчетверо и убрал в карман пиджака. — Он мне и дроби показал. И отчего цинк. И почему соль по стеклу лезет. Интересно мне, Вадим Александрович. Очень. Спасибо вам.

— Не за что. Все это несложно.

Семён постоял, кивнул и пошел вниз делать доску.

Записка от Татаринова пришла с городской почтой на другой день. Доска к тому времени уже висела в шестой комнате на двух гвоздях. Семён сколотил ее из старого ящика и выкрасил черной краской в два слоя, а Огарков в первые же десять минут исписал ее мелом сверху донизу.

Конверт был простой, без всякого бланка.

«Доктор! Завтра в семь, Пятая Рождественская, кофейня в подвале, третий дом от Суворовского. Т.»

Вниз от тротуара вели три ступеньки. В кофейне стояло четыре столика, немолодая буфетчица за стойкой вязала чулок, над стойкой висели часы с гирей. Посетитель был один.

Татаринов сидел в углу, спиной к стене и лицом к двери, и читал «Петербургский листок». Увидев меня, он сложил газету и бросил ее на соседний стул.

— Доктор! Садитесь. Кофе здесь средний, зато сюда не ходит никто из тех, кого знаем мы с вами. Я проверял.

Буфетчица принесла две чашки и вернулась к чулку. Татаринов подождал, пока она сядет, вынул записную книжку и перестал улыбаться.

— Начну с Громова. Про прежние места ничего интересного. Везде он служил по два, по три года, везде уходил с повышением, и нигде ни одной жалобы. Такие чистые биографии у нас в сыскном не любят, но это от профессии. Интереснее другое. Каждый раз за него кто-то хлопотал. И хлопотали, в общем, одни и те же люди.

Он полистал книжку.

— Первый. Арсений Петрович Белозеров. Пятьдесят восемь лет, действительный статский советник, профессор Военно-медицинской академии. Общая патология и бактериология. Имя в науке известное, книги пишет толстые, говорит так, что на его лекции ходят с чужих курсов. Это не мои слова, а человека, который у него учился и до сих пор его побаивается. И еще Белозеров член Медицинского совета министерства внутренних дел.

Фамилию я слышал.

— Громов у него учился, — продолжал Татаринов. — С тех пор Белозеров его и ведет. С места на место, и каждый раз немного выше. На Тверскую Громова рекомендовал тоже он.

— Рекомендовать мало. Лечебница городская, старших врачей туда назначает не Академия.

— Вот и я так подумал. — Татаринов перевернул страницу. — Второй. Николай Борисович Ратников, пятьдесят один год, потомственный почетный гражданин. Предприниматель, денег много. Гласный городской думы и член Больничной комиссии. К медицине отношения не имеет, если не считать того, что иногда решает, кому быть старшим врачом в городских больницах. Человек осторожный и расчетливый. Любезен со всеми так, что потом не вспомнишь, о чем с ним говорил, а помнишь только, что он был очень мил. Назначение Громова через комиссию провел он.

Больничная комиссия. Та самая, перед которой Громов недавно обещал поставить вопрос о Лебедеве и Веденском. Теперь понятно, почему он обещал это так спокойно.

Татаринов отпил кофе и поморщился.

— Третий самый интересный. Барон Оскар Эдуардович фон Райхерт. Пятьдесят четыре года, из остзейских немцев, потомственный дворянин. Промышленник и финансист. Председатель правления Балтийского химико-фармацевтического товарищества.

— Не слышал о таком.

— Я тоже до прошлой недели. Бумаги у товарищества в порядке: устав, правление, капитал. Что именно оно производит, по уставу не поймешь. Химические и фармацевтические продукты, так и написано. Сам барон человек властный и сдержанный. Банки, промышленные общества, знакомства среди очень высоких чиновников. Говорят, он не прощает убытков.

— А Громов здесь при чем?

— Бывает у барона в доме. И не как врач.

Татаринов закрыл книжку и постучал ею по краю стола.

— Смотрите, как складывается. Профессор дает имя. Ратников дает место. А у барона товарищество, которому есть что продавать.

— И для этого нужна лечебница, где скажут, что товар хороший.

— По-моему, ради этого Громова на Тверскую и посадили. Вы говорили, что ваш хирург слышал через дверь какое-то иностранное слово.

— Лебедев его не разобрал.

— Тогда вот вам это слово целиком.

Он вынул из внутреннего кармана тонкий журнал и положил передо мной.

— Летний номер «Практической медицины». В медицинских журналах я понимаю мало, но фамилию автора прочел. Читайте здесь, сейчас. Я подожду.

На серой обложке стояло: «Практическая медицина», издание В. С. Эттингера. Статья начиналась в середине номера и занимала девять страниц.

«К вопросу о применении нового антисептического средства „Хлоросан“ при лечении гнойных заболеваний кожи». Доктор медицины А. Н. Громов.

Громов начал издалека, как начинают все. Карболовая кислота раздражает ткани. Сулема ядовита. Йодоформ действует слабее, чем принято думать. Борная кислота безвредна, но на гноеродных бактерий почти не действует. Все это было правдой, и все это знал любой фельдшер. Поиски нового средства представляют поэтому значительный интерес, писал Громов.

Дальше появлялся химик. «Химиком К. Г. Фогелем получено новое органическое соединение фенольного ряда, названное „Хлоросаном“». Я поискал глазами формулу. Ее не было ни здесь, ни ниже. Ни строения, ни способа получения, ни растворимости. Соединение фенольного ряда, и только.

Первая часть была бактериологическая, и тут Громов писал как человек, который явно учился у бактериолога. Культуры золотистого и белого стафилококка и гноеродного стрептококка, обычные питательные среды. К средам прибавляли «Хлоросан» в разных количествах и смотрели, как идет рост. Стафилококк переставал расти уже при очень малых количествах, а в иных опытах рост на среде прекращался совсем. На стрептококков и прочих микробов средство действовало заметно слабее. Опыты были поставлены грамотно, и придраться к ним с ходу я не смог.

Клиническая часть начиналась с даты и места. Наблюдения производились летом текущего года в небольшой частной лечебнице доктора Волкова. Больных было двадцать, часть лежала в лечебнице, остальные приходили на перевязки. Мазь однопроцентная, на вазелине с ланолином. Основа хорошая, сам я выбрал бы такую же. Рану осматривали, выпускали гной, если он скопился, очищали, где нужно, иссекали, затем наносили тонкий слой мази и закрывали стерильной марлей. Перевязывали ежедневно, иногда дважды в сутки. Записывали, сколько отделяемого, каков вид раны и кожи вокруг, болит ли, пошли ли грануляции. У некоторых больных брали материал для посевов.

Результаты Громов свел в таблицу, расчерченную аккуратно, как его ведомости. Десять нагноившихся ран и ссадин зажили все. Шесть фурункулов и небольших абсцессов после вскрытия тоже, без исключения. У всех четырех больных с хроническими язвами голени отмечено значительное улучшение. Итого шестнадцать выздоровлений и четыре значительных улучшения.

Под таблицей шли пояснения по каждой группе. Раны и ссадины большей частью заживали за семь-двенадцать дней, сходили краснота и припухлость, и все это, особо подчеркивал Громов, без заметного раздражения тканей. Фурункулы после вскрытия быстро очищались, воспаление вокруг стихало, а мазь, по его словам, благотворно действовала на рану даже после того, как гной перестал идти. Язвы голени меньше гноились, перестали вонять и очистились, у некоторых на краях началось заживление. Ни одна, правда, не закрылась полностью, но улучшилось у всех.

Вторая таблица шла по срокам. Через сутки-двое гноя стало меньше у двенадцати больных. На третьи-четвертые сутки раны заметно очистились у семнадцати, а к седьмым у тринадцати пошли здоровые грануляции или началось заживление. Посевы до лечения давали обильный рост гноеродных кокков, после нескольких перевязок скудный, а у некоторых больных почти никакого. Это Громов считал бактериологическим подтверждением.

Отдельный раздел, почти на страницу, был отведен побочным действиям. Их не нашли! Кожа не раздражалась, ткани не страдали, общих расстройств, которые можно было бы связать с лечением, не появилось ни у одного больного. Все переносили средство удовлетворительно. В конце раздела стояла оговорка: дальнейшие наблюдения желательны, однако уже полученные результаты дают основание изучать средство шире.

Выводов было пять. Средство перспективное и выраженно действует на гноеродных кокков. Оно очищает поверхностные инфицированные раны и уменьшает гной. Небольшие гнойные поражения кожи под ним заживают сравнительно быстро. Существенных побочных действий в описанной серии не обнаружено. Пятый вывод я прочел два раза.

«Полученные результаты позволяют рекомендовать дальнейшее клиническое изучение „Хлоросана“ в более крупных лечебных учреждениях».

Пока я читал, Татаринов заказал себе еще кофе, выкурил папиросу и дочитал «Петербургский листок» до самых объявлений. Когда я закрыл журнал, он отложил газету.

— Ну? Врет?

— Не знаю. Отсюда не видно… Написано очень грамотно.

— Мне тоже так показалось, хотя в ваших бактериях я ничего не смыслю. Зато протоколов я прочел много. Когда двадцать свидетелей показывают одно и то же и ни один не сбился, их обычно кто-то научил. Бывает, конечно, что все двадцать говорят правду. Только редко.

Он постучал ногтем по обложке.

— Больше у меня пока ничего нет. Кто такой Фогель, не знаю. Где лечебница Волкова, тоже не знаю, но это найти нетрудно. И главное, доктор. Все, что я рассказал, не преступление. Профессор хлопочет за ученика, кто-то — за доктора, которого ему рекомендовал профессор. Барон продает химию, на то у него и товарищество. Доктор печатает статью о новом средстве. Но что-то здесь не так, это я чувствую. А что именно, пока не понимаю.

— Журнал можно взять?

— Я его для вас и купил.

За кофе он заплатить мне не дал. Сказал, что платит тот, кто звал, а ужин все равно за мной.

На улице я пожал ему руку.

— Спасибо, Дмитрий Алексеевич. Вы сделали больше, чем я просил.

— Я сделал то, что умею. Остальное по вашей части.

— Ужин в ближайшие дни, в ресторане, как договаривались. Семьями.

Татаринов засмеялся так, что на нас оглянулся дворник с метлой.

— Семьями! Непременно ей передам. Она скажет, что я опять тороплю события. С удовольствием, доктор.

Он поднял воротник, кликнул извозчика и уехал.

Журнал я сунул во внутренний карман шинели и пошел к Суворовскому пешком.

Двадцать больных. Шестнадцать выздоровели, четверым стало значительно лучше. Ни одной неудачи и ни одного осложнения. На двадцати случаях так бывает, спорить не стану. В орлянку тоже случается, что орел выпадает пять раз подряд. Но язвы обычно лечат месяцами. Она затягивается, потом открывается снова, и больной приходит опять, с той же ногой и с тем же лицом. У Громова все четыре язвы дружно пошли на поправку.

Часть больных к тому же ходила на перевязки из дома. Приходящие пропадают всегда. Полегчало, и человек больше не пришел, а что с ним стало, не знает никто. Кто-то запил, кто-то уехал в деревню, кто-то решил, что дома перевяжет жена. У Громова не пропал ни один. Допустим, средство прекрасное. Но из двадцати человек хоть одному оно должно было не помочь по каким-то причинам.

Еще хуже было другое. О каждом из двадцати в отдельности не сказано ничего, нет даже инициалов и возраста. Неизвестно, какой величины была рана, сколько она гноилась до лечебницы, чем ее лечили раньше, сколько дней мазали «Хлоросаном» каждого. Есть таблица, а за таблицей пусто. В статью о зеленке мы с Веденским вложили пятьдесят четыре выписки из скорбных листов, и то я боялся, что мало. По статье Громова нельзя проверить ничего, ей можно только поверить.

И при чем тут вообще мазь? Вскрытый гнойник с хорошим оттоком заживает почти всегда, хоть под йодоформом, хоть под борной, хоть под чистой марлей. Ссадина затягивается за неделю под чем угодно. Язва голени выглядит лучше, когда больной лежит в постели с поднятой ногой и его каждый день перевязывают, а у Волкова язвенные, надо думать, как раз лежали.

Сравнить не с чем. Двадцати больных, которых перевязывали бы той же марлей, только без «Хлоросана», в статье нет. Может быть, их и не было. А может, были, но в статью не попали.

Отмахнуться от всего этого я все-таки не мог. Опыты в пробирках были поставлены по правилам, и стафилококк на средах с «Хлоросаном» скорее всего действительно не рос. Если Громов здесь и врал, то очень умело. Значит, средство что-то делает. Посевы с ран убеждали меньше. Если мазок берут с раны, где еще лежит мазь, мазь едет в пробирку вместе с гноем и мешает кокку расти уже там. На этом в свое время ошиблись с сулемой. Нитки со спорами вынимали из сулемы, клали на среду, ничего не вырастало, и все решили, что сулема убивает споры за минуты. Потом сулему на нитках связали сернистым аммонием, и споры проросли как ни в чем не бывало. Как брал посевы Громов, в статье не сказано.

Больше всего мне не понравился раздел о побочных действиях. Двадцать человек, лечение от недели до двух, и уже уверенность, что общих расстройств нет. А если мазать обширный ожог? Пролежни у истощенного старика? Голень целиком, месяцами? Ребенка? И на этом уже вывод о безвредности. Смелый вы человек, Александр Николаевич.

Да и что это за вещество? В фенольный ряд входят и карболка, и резорцин, и салол, который глотают от поноса, и пирогалловая кислота, от которой у псориатиков, намазанных с головы до ног, растворялась кровь. Нафтоловая мазь от чесотки не раз доводила людей до воспаления почек. Все это фенолы, и все они разные, так что одно название ряда не говорит ничего. Судя по имени, в «Хлоросане» есть хлор. Что делает хлор с фенолом, когда его неделями мажут на открытую рану, не знает пока никто. Громов либо тоже не знает, либо знает и поэтому не написал формулу.

И что было с больными потом? Громов подробно расписал, каковы раны на вторые сутки, на четвертые, на седьмые. А через месяц? Фурункулы любят возвращаться, язвы голени открываться. Может быть, у кого-нибудь вскочил новый нарыв, пошла сыпь или отекли ноги. Или случилось что-то, чего Громов не ждал и потому не заметил. Об отдаленных результатах в статье не было ничего. Наблюдение кончилось, когда закрылась последняя рана, а может, и раньше.

Лебедев слышал через дверь про универсальное действие. В статье его нет и в помине. Гнойники, ссадины, язвы, и больше ничего, а в выводах осторожность на каждом шагу: перспективное, сравнительно быстро, желательны дальнейшие наблюдения. Может быть, Лебедев слышал о другом средстве — еще об одном изобретении Громова «и компании»? А может быть, для журнала пишут одно, а в кабинете говорят другое.

По дороге светилась аптека. В витрине стояли два стеклянных шара с подкрашенной водой, зеленый и красный, а между ними пирамида коробок с треугольником на крышке. Наша зеленка. Через несколько месяцев рядом с ней может встать что угодно.

Хорошая это мазь или дрянь, из статьи не поймешь, и написана она так, чтобы не понял никто. С этим никуда не пойдешь. Тут нужно разбираться всерьез. Отыскать лечебницу Волкова и ее книги, а по книгам больных. Узнать, кто такой Фогель. Достать банку мази и отдать химику, пусть скажет, что там за фенол.

Такие люди не затевают дело ради одной лечебницы на Тверской. Им нужна вся Россия, от Варшавы до Владивостока: журналы, земства, Красный Крест, армия, каждая аптека.

Маленькую частную лечебницу они уже прошли, и статья напечатана. Остается последний шаг: городская лечебница, сотня случаев и отчет за подписью старшего врача. На Тверской под это уже все готово. Пенициллина и зеленки там больше нет, сравнивать не с чем. Беликов в Москве, меня там тоже нет, Лебедев с Веденским уходят и забирают с собой Кулагина. Для них Тверская последняя проба перед прилавком. После нее проверять будет уже некому, да и незачем.

Мимо лечебницы я прошел в девятом часу. Ворота были заперты, во дворе темно. Окна на втором этаже, где теперь кабинет Громова, тоже не светились. Ушел домой вовремя, как и полагается в образцовой лечебнице.