Глава 13

Прохор на этот раз знал, как меня записывать. Он вывел в книге печатными буквами «Дмитриев», подумал и приписал: «к г. Громову». Время он поставил, вытащив из жилета часы.

Рыжик лежал у дровяного сарая. Вставать ради меня он не стал и только постучал хвостом по земле.

Николай стоял у прачечной с бельевой книгой под мышкой и пересчитывал простыни, которые выносила прачка. Меня он заметил сразу. Я кивнул ему и пошел к крыльцу.

Лебедев был прав, когда отговаривал меня сюда ходить. Появись я в ординаторской, и Громов отложит свое средство до лучших времен. Но пропасть совсем было бы еще хуже. Человек, который ради места дошел до управы и до военного управления, а потом исчез, наводит на мысли. Громов начнет гадать, что я задумал, и станет осторожнее. Пусть лучше услышит все от меня самого и успокоится. Спокойный человек делает то, что собирался делать.

Звягин поднялся из-за стола, едва я открыл дверь приемной.

— Доктор Дмитриев. Александр Николаевич просил провести вас сразу.

Ни «по какому делу», ни «фамилия». Звонок Сперанского дошел, видимо, и до этого стола. В кабинет Звягин постучал теми же двумя пальцами, но входить боком не стал, а открыл дверь и посторонился.

Громов вышел мне навстречу. Таблиц на столе не убавилось, они только легли другой стопкой.

— Вадим Александрович! Прошу. А я ждал вас еще вчера.

— Не получилось.

— Понимаю. После такой отлучки дел, должно быть, много.

Он сел, раскрыл папку и вынул лист с печатью.

— Управа решила быстро. Илья Ипполитович хлопотал лично. Вы определены в лечебницу дополнительным сверхштатным ординатором, содержание проведут по смете. Все бумаги готовы. Можете приступать хоть завтра.

Позавчера я сам сидел на этом стуле и предлагал ему то же самое.

Лист он подал мне через стол. Номер, печать, подпись Мерцалова. Все надлежащим порядком, как сказал бы Шершнев.

— Благодарю, Александр Николаевич. Управа и правда не затянула.

— Когда управа хочет, она умеет. — Громов улыбнулся. — С какого же числа ставить вас в расписание дежурств?

— Пока ни с какого.

Улыбка осталась на месте, только брови немного поднялись.

— Вот как.

— Я ведь до сих пор числюсь по военному ведомству. Приказа об увольнении с действительной службы еще нет, а до приказа я в распоряжении управления. Сам собой я не располагаю.

— Это формальность, Вадим Александрович. Многие совмещают.

— Может быть. Только ссориться с военным ведомством я бы не стал.

Я помолчал, будто решал, говорить или нет.

— Да и разговоры кое-какие идут. Ничего определенного, и пока нет бумаги, рассказывать об этом неловко. Но возможно, мне предложат место другого рода.

Громов понимающе наклонил голову и расспрашивать не стал. Про звонок из военного ведомства Громову, конечно, рассказали в управе, и с подробностями. Остальное он додумает сам.

— А если не выйдет, открою частный прием, — прибавил я. — Медная доска у подъезда, прием от двух до пяти.

— С вашим именем к этой доске будет очередь, — льстиво сообщил Громов.

Теперь оставалось главное.

— И скажу вам откровенно, Александр Николаевич. Неприятно, когда возвращаешься с войны, а твое место занято. Решали это не вы, я знаю. Но осадок, сами понимаете, остался. С осадком плохо работается, а ссориться ни с кем я не хочу. Пусть лучше пройдет время.

Громов откинулся на спинку кресла и развел руками.

— Очень хорошо вас понимаю, Вадим Александрович. Поверьте, очень хорошо. Но и вы меня поймите. Вас нет, а работать кому-то нужно. Больные не ждут.

— Да я, признаться, и представить себе не мог, что после такой должности вы захотите вернуться сюда. Целый остров был ваш, Вадим Александрович! А здесь палаты, ведомости да городская управа.

Мы улыбнулись друг другу. Со стороны это, наверное, выглядело трогательно.

Громов убрал лист обратно в папку и закрыл ее.

— Бумага полежит у меня. Надумаете, приходите. Двери для вас открыты.

Полежит, разумеется. В нижнем ящике, пока не потеряется.

— А как лечебница? — спросил я, поднимаясь.

— Всячески улучшаем! Через полгода вы ее не узнаете.

— Не сомневаюсь.

Руку на прощание он пожал крепче и дольше, чем в прошлый раз. Звягин в приемной привстал. Прохор у ворот раскрыл книгу и записал, во сколько я ушел.

До Бассейной я пошел пешком. Статья лежала в портфеле, переписанная набело, с таблицей разведений и с рисунком чашки Петри, который я сделал тушью. В поезде я дописал к ней еще две страницы.

Редакция «Русского врача» занимала квартиру на третьем этаже большого доходного дома. Ковры в приемной глушили шаги. Пахло дорогим табаком и духами. Совсем не карболкой. Вдоль стен стояли застекленные шкафы с немецкими и французскими вестниками. На отдельном столике лежали стопками свежие номера британского «Ланцета» и берлинского клинического еженедельника. За письменным столом сидел студент Академии, секретарь и корректор в одном лице, и правил гранки красным карандашом.

Студент посмотрел на мой китель, потом на портфель.

— Вы к Сергею Васильевичу? Как о вас доложить?

— Дмитриев.

Студент кивнул, но выронил карандаш. Тот покатился по гранкам. Студент поймал его у самого края стола и скрылся за дверью кабинета.

Через полминуты оттуда вышел сам Владиславлев. Плотный, седоватый, с круглым добродушным лицом и очень живыми глазами. Он снял пенсне в тонкой золотой оправе, посмотрел на меня без него и надел снова.

— Добрый день! А я думал, вы еще на Сахалине.

— Здравствуйте. Вернулся на днях.

— Заходите. Заходите же.

В кабинете он усадил меня не у письменного стола, а в мягкое кресло у низкого столика, и сам сел напротив. Огромный ореховый стол был завален рукописями, оттисками и корректурами, так что чернильнице остался один угол. На двух высоких окнах, выходивших во двор, тяжелые портьеры были задернуты наполовину. На стене между фотографиями Пирогова и Склифосовского висел в массивной раме портрет Боткина. Государя на стенах не было. В канцелярии на Тверской он висел маленький и пыльный, между календарем и шкафом с папками. Здесь без него, по-видимому, прекрасно обходились.

— Про ваш уголь нам писали все лето, — сказал Владиславлев. — Десять писем. Пятеро пишут, что помогает, трое, что ерунда. Один спрашивает, где взять уголь, если до аптеки сорок верст. А еще один, из Тамбовской губернии, прокалил уголь в печке, проверил вашей краской, краска не обесцветилась, и теперь он требует от редакции объяснений.

— Значит, мало держал на огне.

— Я ему так и написал. Только на двух страницах. — Он посмотрел на портфель. — Но вы ведь пришли не из-за угля.

Я достал рукопись и положил на столик.

— О пенициллине. Борис Михайлович говорил вам, что она у меня есть.

— Да, говорил.

Он прочел заглавие вслух, медленно, до последнего слова.

— «О способе определения силы пенициллиевого фильтрата и о допустимости его применения до установления химической природы действующего начала». Длинно.

— Короче не получилось.

Читал он быстро и откладывал прочитанные листы на подлокотник. На таблице разведений он остановился и провел по ней карандашом сверху вниз. Рисунок чашки поднес к самым глазам. На полях он ставил отметки. Студент неслышно принес чай в стаканах с подстаканниками и ушел. Я пил чай и разглядывал Боткина. Боткин смотрел поверх моей головы.

Дочитав до конца, Владиславлев вернулся к середине, к Эрлиху, и перечитал страницу. Потом снял пенсне и потер переносицу.

— Вас за это будут ругать, — сказал он.

— Пусть ругают по существу.

— По существу у нас ругают редко. Больше за то, что вы не профессор. А Медицинский совет и профессора вам скажут: покажите вещество. Чистое, в миллиграммах. Тогда поговорим.

— В миллиграммах никто не показывал и противодифтерийную сыворотку. Ни Беринг, ни кто-либо другой не знает, из чего она состоит. Ее меряют единицами, по Эрлиху, и состав для этого не нужен. А впрыскивают ее детям в каждой земской больнице, и формулы никто не требует.

— Сыворотку меряют против эталона. Эталон хранит Эрлих во Франкфурте, и с ним сверяются все заводы. А у вас что вместо эталона?

Вопрос был хороший.

— Микроб, — сказал я. — Один штамм золотистого стафилококка на всех. Его держат на агаре и рассылают в пробирках. Среда одна и та же, слой агара одной толщины, лунка одного размера, сутки при температуре тела. Тогда кольцо в двадцать миллиметров у меня и у фельдшера в Чите значит одно и то же.

— А если фельдшер нальет агар толще?

— Тогда кольцо у него выйдет уже, и он забракует хорошую партию. Поэтому в статье сказано, сколько наливать. Там все сказано, Сергей Васильевич, до мелочей. Я писал для фельдшеров.

— А химики?

— Пусть выделяют вещество сколько угодно, хоть десять лет. Одно другому не мешает. Партия, которая держит титр, едет в лазарет, а не стоит в шкафу, пока химики спорят.

Владиславлев перевернул последние листы.

— А это что? «Наблюдения на острове Сахалине».

— Там силу партий проверял аптекарский ученик. Чашек не было, брали блюдца. Ни бактериолога, ни термостата. Слабые партии он браковал по линейке, а в лазареты шли только те, что держали титр.

— Каторжник?

— Нет, слава богу. Хотя мог бы это делать и каторжник.

Владиславлев засмеялся и хлопнул ладонью по рукописи.

— Вот это прочтут! Про Эрлиха пропустят, а про блюдца прочтут. — Он посерьезнел. — А на Тверской вы его теперь применяете?

— Нет. Новый старший врач запретил. Средств, не внесенных в фармакопею, в лечебнице больше не держат.

Владиславлев покачал головой. Больше он об этом не спрашивал. Надел пенсне и постучал карандашом по первому листу.

— Очень интересно, Вадим Александрович. Правда, очень. Вы ее никуда больше не посылали?

— Вы первый.

— И не посылайте. С зеленкой вы меня в прошлый раз напугали: еще неделя, и ее напечатал бы «Военно-медицинский журнал». А вы, судя по кителю, до сих пор числитесь по военному ведомству. У них свой журнал.

— Я у них только до приказа.

— Тем лучше. Но рисковать я все равно не хочу.

Он встал, взял со стола толстую тетрадь в клеенке и перелистал.

— Ближайший номер уже в наборе, туда не успеть. Поставлю в следующий. Не влезет целиком, разобью на два, таблицу и рисунок в первый. Корректуру пришлю вам на дом. Оттиски нужны?

— Сотню.

Владиславлев поднял глаза от тетради.

— Раньше вам хватало двадцати.

— Тех заказывал Александр Павлович. Теперь закажу я и разошлю по земствам.

Владиславлев записал. До двери кабинета он проводил меня сам и там придержал за локоть.

— Подпись как ставить? Можно прибавить: бывший заведующий врачебно-санитарной помощью острова Сахалина. Читатель любит должности.

— Не нужно. Лекарь В. Дмитриев.

Владиславлев вздохнул так, будто я отказался от гонорара.

— Как хотите. Хотя с должностью вас прочли бы вдвое больше народу.

Я тоже вздохнул.

— Ну тогда давайте по вашему. Ради дела я согласен.

Владиславлев обрадованно поднял вверх палец.

Аня вернулась в пятом часу. Утром Семён отвез ее в университет и собирался ждать до вечера, но она его, как и весной, прогнала.

В столовую она вошла с портфелем и свертком в газете и развернула его прямо на скатерти.

— Плечевая кость, — сказала она. — Под расписку. Лопатку я сдала.

— И как тебя встретили?

— Так, что мне до сих пор неловко.

Она села и стала рассказывать. Инспектриса встретилась ей в коридоре и сказала: «С возвращением, Дмитриева». А в перерыве между анатомией и химией ее обступили у окна, человек двадцать, если не больше. Новые слушательницы, которые видели ее впервые, и те, с кем она начинала весной. Эти теперь были на втором курсе и прибежали со своих лекций. Про Сахалин все лето писали в газетах, а тут живая сестра милосердия с острова. Спрашивали про японцев, про каторжных. Она рассказала про перевязочный пункт и про гиляцкого мальчика, которого в стойбище мазали медвежьим жиром.

— А потом кто-то спросил, что я делала сама. Я рассказала про Евсея. Коротко, без подробностей. Когда я дошла до второго межреберья, одна побледнела и села на подоконник. Другая сказала, что ни за что бы так не смогла. А потом все стали хвалить меня за смелость, и я не знала, куда деваться.

— Почему?

— Потому что смелость тут ни при чем. Там просто больше было некому. Я так им и сказала.

— Поверили?

— Нет. Фельдшерица из Вятки послушала и говорит: «Весной я думала, что вы ненормальная. Теперь вижу, что ошиблась». Я обрадовалась. А она говорит: «Вы сумасшедшая».

Я засмеялся. Аня тоже, хотя и покраснела.

Потом она вынула из портфеля стопку литографированных записок, сшитых суровой ниткой.

— Химия и физика за сентябрь. Соседка по скамье дала до понедельника. По анатомии кости и связки прошли без меня, теперь мышцы. Препаровку прозектор разрешил наверстать по вечерам, два раза в неделю. Догонять придется много. Только я не боюсь. Мышцы я видела не на картинке.

— Профессору этого не говори.

— Не скажу. Он меня и так запомнил.

Она завернула кость обратно в газету.

— А ты? Ходил к Громову?

— Сказал ему, что пока не вернусь.

— И что он?

— Огорчился так старательно, что я чуть не поверил.

— А Владиславлев как?

— Поставит в следующий номер. Оттисков я заказал сотню.

* * *

Журнал назначений и ведомость Сутугин принес в одиннадцатом часу. Из обеих книг торчали закладки, полоски промокательной бумаги.

Распоряжение о журнале Громов подписал две недели назад. Назначения вносились в него до окончания дежурства, за подписью дежурного врача. Принимая журнал по утрам, Сутугин проводил под последней записью черту. Все, что стояло ниже черты, было внесено после.

Позапрошлой ночью дежурил Лебедев. В десятом часу вечера привезли грузчика с Калашниковской пристани, которого придавило мешками. Лебедев вскрыл живот, нашел разорванную селезенку и удалил ее, а потом до утра сидел у постели. Камфорное масло и солевой раствор под кожу, грелки, ножной конец кровати поднят на поленья. Ночные записи шли ниже черты, той же рукой, другими чернилами. Больной был жив. Сегодня утром он попросил пить.

Вторая закладка лежала в ведомости назначений по палатам. Ее Громов велел завести три недели назад, для сверки с аптекой. Против пятой палаты назначения были вписаны рукой Веденского, а графа «подпись врача» осталась пустой. Громов проверил скорбный лист. Там все было записано и подписано, и больная получила все в срок.

Громов закрыл ведомость.

Никто не умер. Никому не дали лишнего, никого не обделили. В Обуховской за такое не сделали бы и замечания, да там и ведомости такой нет. Громов понимал это не хуже Лебедева. Но распоряжения подписывал он, и нарушение этих распоряжений лежало теперь у него на столе, удостоверенное помощником старшего врача. Повод ничтожный, зато законный.

С Дмитриевым все решилось само собой, и лучше, чем Громов рассчитывал. Позавчера тот сидел вот на этом стуле, обижался, улыбался и намекал на какие-то разговоры наверху. Человек, у которого был целый остров, в ординаторы не возвращается. Громов так и думал с самого начала.

Оставались эти двое. Третий безобиден, но и он на очереди.

— Попросите ко мне доктора Лебедева и доктора Веденского, — сказал он Сутугину. — К двенадцати. И пусть зайдет Звягин.

Лебедев пришел из перевязочной, в халате, с рукавами, закатанными выше локтя. Веденский появился следом, застегнутый на все пуговицы. Звягин уже сидел сбоку, у маленького стола, перед стопкой чистой бумаги и чернильницей.

— Садитесь, господа, — сказал Громов.

Обе книги лежали перед ним раскрытые. Читал он вслух, так же вежливо, как разговаривал.

— Доктор Лебедев. Записи о назначениях, сделанных ночью больному из третьей палаты, внесены в журнал не до окончания дежурства, а утром, в нарушение моего распоряжения. Доктор Веденский. Назначения больной пятой палаты внесены в ведомость, но подписью врача не скреплены. Прошу вас обоих дать письменные объяснения.

Лебедев поднял голову.

— Я в это время больного оперировал! А потом до утра сидел возле него!

— Ваших врачебных обязанностей никто не оспаривает, доктор. Но служебной дисциплины они не отменяют.

Веденский заговорил спокойно.

— Александр Николаевич, назначения записаны в скорбном листе и подписаны. Больная получила все, что ей назначено. Ведомость повторяет скорбный лист слово в слово. Это двойная работа, и она ничего не дает.

— Оценивать необходимость распоряжений начальства, Борис Михайлович, в обязанности подчиненных не входит.

Громов показал на стол Звягина.

— Прошу.

Звягин придвинул им бумагу. Лебедев написал три строки, и перо у него дважды брызнуло кляксами. Веденский исписал почти страницу, аккуратно, с полями. Громов прочел оба объяснения.

— Объявляю вам обоим выговор. Звягин, оформите распоряжения, а объяснения приобщите к служебной переписке.

Звягин записал.

— Я буду жаловаться, — сказал Лебедев.

— Ваше право, доктор. Только прежде советую хорошенько подумать. — Громов сложил руки на книгах. — Если подобные материалы будут накапливаться, я буду вынужден поставить перед Больничной комиссией вопрос о соответствии вас обоих занимаемым должностям.

Он помолчал и продолжил тем же тоном, почти дружески:

— Впрочем, господа, я совершенно не желаю доводить дело до неприятностей. Если кто-либо из вас намерен оставить службу по собственному прошению и перейти в другую больницу, я не стану чинить препятствий.

— Вы нас выгоняете? — спросил Лебедев.

— Помилуйте. Разве я произнес хоть слово об увольнении? Я всего лишь предлагаю вам подумать о собственном будущем.

* * *

Записку от Веденского принесли в шестом часу. «Нужно поговорить. В восемь у Доминика? Б. В.». Посыльный ждал ответа. Я написал «да» и инициалы. Пусть Лебедев не думает, что коротко умеет он один.

У Доминика первым в этот раз оказался Лебедев. Он сидел за тем же столиком в углу, перед ним стоял маленький графин коньяку, и рюмка была уже пустая.

— Борис Михайлович сейчас будет, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь.

Веденский пришел через пять минут и заказал кофе, хотя шел девятый час.

Рассказывали они вдвоем и коротко. Веденский по порядку, Лебедев с того места, где, по его мнению, начиналось главное. Черта в журнале, ведомость без подписи, объяснения, выговоры. Больничная комиссия. И совет подумать о собственном будущем.

— Он при этом улыбался? — спросил я.

— Все время, — сказал Веденский.

— Жаловаться я передумал, — сказал Лебедев. — По дороге сюда. Жалобу будет разбирать та же управа, где у него все свои. Она прочтет его бумаги, а бумаги у него в порядке.

Сделано было чисто, надо отдать Громову должное. Ни слова об увольнении, ни одного больного, которому стало хуже. Черта в журнале и пустая графа в ведомости.

— Я был у него, — сказал я. — Сказал, что пока не вернусь.

Лебедев поставил рюмку.

— Вот и ответ. Вы ушли, и он тут же взялся за нас.

Выходит, это я развязал ему руки. Сидел у него, рассказывал про осадок, улыбался. Взялся бы он за них все равно, рано или поздно.

Веденский медленно отодвинул чашку.

— Значит, ему вообще никто не нужен из тех, кто был там до него. Ни одного чужого человека, пока он испытывает свой препарат.

Все сходилось. Сначала Беликов, потом я, теперь они.

— Тогда следующий Петр Андреевич, — сказал я.

— Разумеется. — Лебедев налил себе. — Он у нас пишет в требованиях «кетгут» без «стерилизованного, в мотках». Сутугин найдет, к чему придраться, и очень быстро.

— А если не уходить? — хмыкнул Веденский. — Все делать по форме, ставить подписи везде, где он велит?

— Не поможет. Не будет черты, будет запятая. Он соберет папку и отнесет в Больничную комиссию, а оттуда и до третьего пункта недалеко.

— За два выговора?

— Почти что так. — Лебедев выпил. — Я сегодня после обеда заглянул в Свод законов. Устав о службе по определению от правительства, статья семьсот восемьдесят восьмая, пункт третий. Увольнение по усмотрению начальства, без прошения и без объяснения причин. Жаловаться на такое почти бесполезно, закон этих жалоб, считай, не принимает. А с третьим пунктом в формуляре вас никуда не возьмут, ни в казенную больницу, ни в городскую. Будут читать формуляр и вежливо отказывать.

Про третий пункт я слышал. Его боялись больше, чем суда. Суд хотя бы объясняет, за что.

— Тогда уходить надо самим, — сказал я. — И раньше, чем у него наберется папка с выговорами.

— Я ухожу. — Лебедев повертел рюмку за ножку. — Ответ я дал еще на днях, а прошение напишу завтра. Меня ждут.

— Меня тоже возьмут, — сказал Веденский. — Не в одну больницу, так в другую.

— А Петра Андреевича надо забирать с собой, — сказал Лебедев. — Один он здесь не выживет. Будет писать рапортички за Шершнева, пока не свалится. Возьму его к себе. Хирургу нужны руки, а руки у него хорошие. Громов его отпустит, еще и спасибо скажет.

Веденский взял ложку и положил ее обратно на блюдце.

— Хорошо. Мы уйдем, Кулагин уйдет. А препарат? Его привезут, будут давать больным, и никто не узнает, что там на самом деле делается. Через два месяца выйдет отчет, и мы прочтем его в журнале, как все.

— Для этого там останется Николай Степанович.

— Надзиратель? — Лебедев посмотрел на меня.

— Потому он и подходит. Для Громова это человек с бельевой книгой. Отставной прапорщик, раненный в легкое, кашляет, по субботам сдает Сутугину три книги. Таких не замечают. А он в палатах с утра до вечера. Сиделки ему рассказывают все, служители тоже. Белье он считает, а заодно и все остальное.

— Он ваш человек? — спросил Веденский.

— Мой. Мы были соседями на Суворовском. На Тверскую его устроил я, через Александра Павловича. Громов об этом не знает. Он вообще ничего не знает про Николая Степановича, кроме того, что тот плохо пишет требования на мыло.

— Тут мало смотреть, — сказал Лебедев. — Надо понимать, на что смотришь.

— Это я возьму на себя. Когда я его устраивал, он сам назвался моими глазами и ушами. Пусть теперь смотрит и слушает. Завтра я с ним поговорю, только не в лечебнице.

— А если Сутугин заметит? — спросил Веденский.

— Того, что надзиратель ходит по палатам? Он за это жалованье получает.

Лебедев подумал.

— Сутугин его не любит.

— Зато и не боится. Для нас это важнее.

Веденский помолчал.

— А Рыжик?

— Рыжик казенный, — сказал Лебедев. — Его по третьему пункту не уволишь. Но если Громов тронет Рыжика, я его удавлю своими руками.

* * *

Историческая справка: «Увольнение по третьему пункту»

В Российской империи начала XX века положение государственных служащих, включая врачей, инженеров и преподавателей, во многом зависело от одной из самых одиозных правовых норм того времени. Речь идет остатье 788 (пункт 3) Свода законов Российской империи (Том III, «Устав о службе по определению от правительства») .

Согласно этому пункту, государственный служащий мог быть уволен исключительно по усмотрению начальства, без подачи личного прошения, без предания суду и, что самое главное,без объяснения причин .

В обществе того времени выражение «уволить по третьему пункту» стало нарицательным синонимом чиновничьего произвола. В отличие от официального дисциплинарного расследования, где обвиняемый имел право на защиту, применение этой статьи лишало человека голоса. Начальник мог в один день выбросить подчиненного на улицу за «неуживчивый характер», излишнюю самостоятельность или подозрения в неблагонадежности.

Для человека начала века такое увольнение становилось настоящей катастрофой:

Гражданская казнь: Служащего увольняли «без права ношения мундира», что в сословном обществе, где форменная одежда была главным маркером статуса, означало публичное унижение. Финансовый крах: Уволенный терял выслугу лет и право на государственную пенсию. «Волчий билет»: Найти новую хорошую работу в казенных ведомствах или земских учреждениях с такой записью в формулярном списке было практически невозможно.

В годы, предшествующие революции 1905 года, эта статья активно использовалась как инструмент зачистки рядов от любой инициативы. Главными жертвами «третьего пункта» становились не реальные коррупционеры или бездарности, а прогрессивная интеллигенция — вольнодумные земские учителя, университетская профессура и врачи, которые смели спорить с ретроградным начальством, отстаивая современные научные подходы или права своих пациентов.